Центровой

Глава 17

Стоило мне выйти за ворота приюта, как промозглый, пробирающий до самых костей ветер с тут же забрался под куртку. Я поднял воротник, пряча подбородок, и быстрым шагом двинулся по кривым переулкам.

Знакомая стена доходного дома показалась минут через двадцать. К ней и лепилась дощатая будка Старки. Не жилье, а собачья конура.

Я потянул на себя перекошенную дверь и, пригнувшись, шагнул внутрь.

В тесной клетушке царил полумрак. В нос привычно ударил густой, щиплющий глаза запах плавящейся канифоли и угольного дыма из маленькой жаровни.

Осип сидел на своем низком табурете, освещаемый лишь багровыми отблесками тлеющих углей да тусклым окошком. Я ожидал увидеть в его руках очередное прохудившееся ведро или мятый самовар, но старый солдат возился с совершенно иной вещью.

В его узловатых пальцах тускло поблескивал изящный серебряный подстаканник. Вещь была дорогой, барской — с тонкой, сложной чеканкой в виде переплетающихся виноградных лоз. Старка орудовал крошечным, почти игрушечным паяльником с ювелирной точностью, восстанавливая отломанное ушко ручки.

— Да ты ювелир! — искренне, с уважением произнес я, нарушая тишину. — Здравствуй, как ты? Давно не виделись.

Старка не вздрогнул — нервы у ветерана Шипки были железные. Он лишь чуть отвел паяльник в сторону, дунул на остывающий шов и только потом поднял на меня глаза.

— Сенька, — хрипло констатировал он, откладывая инструмент на край верстака. — Явился. Чего шумишь под руку?

Он взял кусок ветоши, аккуратно протер восстановленный серебряный бок и удовлетворенно хмыкнул.

— А ты думал, я только дырявые тазы лудить горазд? — В его скрипучем голосе промелькнула гордость. — Глаз еще верный. Это приказчик один из трактира богатого принес. Уронил, вишь, по пьяни, а вещь хозяйская. Умолял сделать так, чтоб комар носа не подточил, а то выпорют и из жалованья вычтут. Ну, я и взялся.

Я поежился. В будке было ненамного теплее, чем на улице. Ветер задувал в щели так, что огонек в коптильне нервно плясал. Я перевел взгляд на обрубки ног Старки, замотанные в кожаные чехлы. Мастер вызывал у меня уважение с первого моего дня здесь, хотелось ему помочь, вот только не каждую помощь он примет.

— Дядя Осип. — Я присел на перевернутый ящик у входа, серьезно глядя в глаза. — Перебирайся к нам в приют.

Старка нахмурил кустистые брови, доставая свою трубку-носогрейку.

— Это с каких таких щей?

— С таких. У нас там места полно. Печку нормальную поставим, тепло будет, крыша не течет. Комнату тебе выделим, будешь в тепле и сытости работать.

Лудильщик чиркнул спичкой, раскуривая табак, и категорично мотнул головой.

— И думать забудь. Я здесь осел, здесь мое место. Прикормленное, клиенты тропу знают. Со всей округи бабы кастрюли несут, потому как знают: Старка сделает на совесть и три шкуры не сдерет. А к вам перейду — кто меня в тех дворах искать будет? Нет уж. Я, Сенька, привык свой хлеб сам добывать. А у вас нахлебником сидеть, сиротские крохи подъедать — увольте. Совесть не позволит.

— Каким нахлебником? — Я усмехнулся, понимая, что бить нужно именно в эту его гордость. — Никто тебя даром кормить не собирается, отец. Ты свои харчи честно отработаешь.

Старка недоверчиво прищурился сквозь сизый дым махорки.

— Это как же?

— А так. Народу там орава. Растут. Им ремесло в руках нужно, чтобы в люди выбиться. Вот ты их мастерству и будешь учить. Как паять, как железо гнуть, как инструмент в руках держать. Будешь у нас главным мастером-наставником. Да и не только этому научишь, но и как человеком быть.

Я сделал паузу, давая ему переварить мысль.

— И клиентуру свою не потеряешь. Кто к тебе ходил — тому скажем, куда перебрался. А нет — так мы тебе новых найдем. Зато в тепле — и малышне не дашь от рук отбиться. Ну, что скажешь?

Старка ответил не сразу. Молча запыхтел своей носогрейкой, пуская под закопченный потолок густые сизые кольца дыма. Мое предложение явно застало его врасплох, зацепив за живое. Зерно было брошено в благодатную почву, и теперь старому солдату требовалось время, чтобы свыкнуться с мыслью, что он кому-то нужен не только как дешевый лудильщик, но и как человек. Как наставник. Что его ценят!

Я не стал давить. Умение держать паузу — первое правило любых переговоров. К тому же его возня с серебряным подстаканником дала мне идеальный повод перейти ко второму, не менее важному делу.

— Ты подумай, дядя Осип, — примирительно сказал я, меняя тему. — А вот раз уж мы о тонкой работе заговорили… Есть у меня к тебе один вопрос деликатного свойства.

Старка покосился на меня сквозь дым.

— Ну, валяй свой деликатный. Чего еще удумал?

Я подался чуть вперед, понизив голос, хотя снаружи выл только промозглый питерский ветер.

— Представь себе вещь, — медленно начал я, тщательно подбирая слова. — Часы. Массивная такая золотая луковица, крышка с вензелями, работа Павла Буре. Дорогая игрушка, тяжелая. Но есть на ней один изъян: на внутренней стороне крышки выбита дарственная гравировка. С именами, датами, красивой вязью. Так вот, можно ли эту надпись свести наглухо? Так, чтобы ни следа не осталось, будто с завода гладкая вышла, и металл не попортить?

В будке повисла тяжелая, вязкая тишина.

Старка перестал пыхтеть трубкой. Его рука, потянувшаяся было за паяльником, замерла на полпути и медленно опустилась на колени. Он исподлобья, тяжело и мрачно посмотрел на меня.

В этом долгом взгляде читалось все.

— Ох, Сенька… — наконец глухо, с надрывом проворчал Старка, качая головой. Морщины на его лице, казалось, стали еще глубже. — Доиграешься ты. Ой, доиграешься. Не по росту куски глотаешь, парень. Подавишься так, что ни один лекарь не спасет.

Он отвернулся, глядя на тлеющие в жаровне угли, словно пытался разглядеть в них мое невеселое будущее. Осуждение висело в воздухе плотным облаком, но морали читать он не стал. Понял, что поздно. Кровь, если она была, уже пролита, и назад фарш не провернешь.

— Свести надпись можно, — сухо и деловито произнес Старка, не глядя на меня. — Только моего струмента для такой работы не хватит. Тут штихель нужен ювелирный, пасты полировочные особые, бархотка. Золото — металл мягкий, благородный. Я своими напильниками только крышку изуродую. Будет яма царапаная, любой скупщик сразу поймет, что клеймо сбивали, и цену втрое скинет. А то и городового кликнет от греха подальше.

— И что делать? — ровным голосом спросил я. — Должен же быть мастер на примете.

Старка тяжело вздохнул, выбил остывший пепел из трубки о край верстака.

— Есть один. Иван Ермолаевич Паланто, — нехотя сдал он контакт. — Из обрусевших французов. Раньше у самого Фаберже подмастерьем ходил, руки воистину от Бога. Золото чувствует, как свою кожу.

— А сейчас где он?

— А сейчас он на дне, — горько усмехнулся лудильщик. — Заложил свой талант за воротник. Горький пьяница. Пьет так, что чертям тошно. Из приличных мастерских его давно поперли, теперь перебивается случайными заказами да ремонтом на дому. Обитает тут неподалеку, в подвале на Разъезжей.

Старка наконец поднял на меня глаза, и в них блеснул практичный, циничный огонек.

— Пойдешь к нему. Денег с ходу много не сули. Принесешь ему кусок серебра на переплавку, если есть, и главное — штоф хорошей водки. Поставишь пузырь на стол, покажешь часы. Ради штофа он тебе эту крышку языком вылижет так, что сам Павел Буре не отличит от новой. И что самое ценное в твоем случае, Сенька…

Ветеран многозначительно прищурился.

— Лишних вопросов этот француз задавать не будет. Ему давно плевать, чьи имена он стирает. Был бы хмель.

— За француза спасибо, отец. Век не забуду, — кивнул я, мысленно ставя жирную галочку напротив еще одной решенной проблемы. Запойный ювелир, которому плевать, — это именно то, что доктор прописал.

— Но я к тебе не только за советом пришел. Есть еще одно дело. Куда более… сложное.

Старка только хмыкнул, всем своим видом показывая, что после золотых часов с криминальным душком его уже трудно чем-либо удивить.

Я огляделся, выискивая подходящий материал для наглядности. Под сапогом хрустнула черная крошка. Наклонившись, я поднял из-под жаровни плотный, остывший кусок древесного угля. Затем вытащил из кучи хлама под верстаком более-менее чистую, обструганную дощечку, стряхнул с нее металлическую стружку.

— Смотри сюда. — И подошел ближе к тусклому, дрожащему свету коптилки.

Старка нехотя подался вперед, щурясь. Уголек с сухим, царапающим звуком побежал по светлому дереву, оставляя жирные черные линии.

Я рисовал быстро, без лишних изысков. Длинный цилиндр. Внутри — ряд поперечных линий с круглыми отверстиями строго по центру.

— Вот это — стальная трубка, — начал я объяснять, постукивая выпачканным в угле пальцем по импровизированному чертежу. — А это внутри нее — толстые шайбы-перегородки. Они делят нутро трубки на несколько отсеков. Расширительные камеры.

Лудильщик нахмурил кустистые брови.

— Грохот выстрела — это что? — Не дожидаясь ответа, я продолжил: — Это раскаленные пороховые газы, которые вырываются из ствола вслед за пулей и бьют по воздуху. А эта дудка работает как ловушка. Пуля проходит сквозь центральные отверстия навылет, ей ничто не мешает. А вот газы… Газы расширяются, бьются в эти шайбы. Звук запирается внутри железа. И вместо пушечного рева на всю ивановскую мы получаем глухой, тихий хлопок. Будто кнутом щелкнули.

В тесной будке воцарилась тишина, нарушаемая лишь завыванием промозглого ветра в щелях дощатых стен. Старка замер. Его глаза, только что смотревшие на меня с осуждением, теперь сузились и загорелись. Он словно мысленно уже выточил эту деталь и крутил ее в руках, примеряя к реальному бою.

— Газы отсекать… — завороженно пробормотал он, проводя грязным ногтем над моим чертежом, стараясь не смазать уголь. — Матерь божья, хитро-то как! Эдакую пакость к ружью, цены б в засаде не было…

Он поднял на меня взгляд. И мгновенно нащупал главную проблему моей задумки.

— Схема-то хитрая, Сенька. Схема умная, — медленно, с расстановкой произнес Старка, впиваясь в меня колючим взглядом. — Да только на что ты эту дудку сажать удумал?

— На что сажать удумал? — переспросил я.

И молча расстегнул куртку, сунул руку во внутренний карман и вытащил на тусклый свет «Смит-Вессон». Тяжелая граненая сталь легла на деревянный верстак.

Старка мазнул по револьверу равнодушным взглядом бывалого солдата, не выказав ни капли страха. Затем взял его в руки, привычно проверил барабан и покачал головой.

— Красивая игрушка. Убойная, — вынес он свой вердикт. — Да только пустая затея, Сенька. Не будет твоя дудка на нем работать.

Я нахмурился.

Ветеран ткнул почерневшим от въевшейся кислоты ногтем в стык между стволом и барабаном.

— Щелугу видишь? Как ты дуло спереди ни глуши, а при выстреле пламя и пороховые газы вот отсюда во все стороны хлестать будут. Грохоту останется столько, что уши заложит, как миленькому. Это во-первых.

Старка вернул револьвер на стол и посмотрел на меня с легкой иронией.

— А во-вторых, патроны-то у тебя на дымном порохе. Он же коптит как паровоз. Твои шайбы-перегородки, дай бог, после второго же выстрела таким нагаром забьет, что пуля внутри застрянет. А следом и ствол разорвет к чертовой матери, и останешься ты без пальцев.

Я мысленно, грязно чертыхнулся, сжав зубы.

Проклятье! А ведь он прав на все сто процентов. Я слишком привык мыслить категориями своего времени, бездымным порохом и современным оружием, напрочь забыв про технические реалии девятнадцатого века. Дымный порох дает чудовищный нагар, а револьверы сифонят газами изо всех щелей. Ставить глушитель на такой ствол — чистой воды идиотизм. Из него больше двух раз все равно не выстрелишь.

— Твоя правда, отец, — признал я ошибку, убирая револьвер обратно за пазуху. Мозг уже лихорадочно перестраивал план. — Будем делать по-другому. Раздобуду старый казнозарядный ствол. Однозарядный пистолет. Хоть бы и капсюльный, лишь бы нарезной. У нагана барабан на ствол надвигается, газы не прорываются — вот для него само то будет. Да и патроны вроде на бездымном.

Старка понимающе кивнул, оценив мою сообразительность.

— На однозарядный припаяю. Хоть на мушкет, были бы деньги.

— Вот и ладненько, — коротко ответил я.

Я сунул руку в карман портов, нащупал там купюры и, вытащив, положил пятирублевую на верстак.

Старка посмотрел на смятые бумажки, тяжело, с надрывом вздохнул, словно брал на душу чужой грех. Потом сгреб купюру мозолистыми пальцами и неохотно спрятал в глубокий карман своего засаленного фартука.

— Приноси, когда сыщешь. Сделаю, — проворчал он, отворачиваясь к жаровне. — Иди уж с Богом.

— Бывай, дядя Осип. И подумай насчет приюта! — бросил я напоследок.

Толкнул скрипучую дверь и вынырнул наружу. Промозглый осенний ветер тут же швырнул мне в лицо горсть ледяной пыли, заставив плотнее запахнуться.

Интерлюдия

За мутными, залитыми дождем окнами бесновался промозглый петербургский ветер. Но внутри просторной квартиры царил теплый, сонный уют.

Добрый — мужчина чуть за тридцать, с наметившимися залысинами и светлыми, почти белесыми бровями — сидел во главе стола. Эта невыразительная, блеклая растительность на лице придавала ему обманчиво-благодушный, простоватый вид, за который он когда-то и получил свое прозвище. На нем была чистая, добротная косоворотка.

Он никуда не спешил. Растопырив пальцы, Добрый бережно держал расписное фарфоровое блюдечко, неторопливо дул на обжигающий чай и с шумом втягивал в себя терпкий напиток, закусывая свежим, еще дышащим пекарней калачом. У жарко натопленной изразцовой печи тихо и споро хлопотала его маруха — дородная, миловидная женщина, следившая за скворчащей на сковороде снедью.

Иллюзию этого сытого, безопасного покоя разорвал резкий стук во входную дверь.

Два коротких, один длинный.

Добрый даже не дрогнул. Он неспешно прожевал мякиш, сделал еще один глоток горячего чая и, не отрывая взгляда от блюдечка, коротко кивнул замершей у печи женщине:

— Открой.

С лязгом отодвинулся тяжелый засов. В чистую прихожую, тяжело топая грязными, намокшими сапогами, ввалились трое. Это были старшие жиганы Козыря из тех, кто был жив.

Впереди переминался мрачный Удав, по своей привычке исподлобья зыркающий по углам. За его широкой спиной маячил здоровенный Кувырла — детина с пудовыми кулаками, который сейчас пугающе нервно озирался. Замыкал троицу тощий, жилистый Зекс с хищным, рубленым лицом.

Белесые брови чуть сошлись на переносице.

Одним коротким, властным движением подбородка хозяин указал своей сожительнице на дверь. Вышколенная маруха все поняла без слов: мгновенно юркнула за порог, плотно притворив за собой тяжелую створку.

Зекс сделал шаг вперед. Он судорожно скомкал в руках мокрый картуз и с порога рубанул наотмашь:

— Ивана Дмитрича завалили. Тайник вынесли, говорят. Вчистую.

Добрый замер.

В комнате повисла чугунная тишина, нарушаемая лишь мерным, равнодушным тиканьем тяжелых напольных часов да завыванием ветра за окном.

До старших жиганов только сейчас начал в полной мере доходить весь хтонический ужас ситуации. Воздух в натопленной гостиной стал густым, хоть топором руби. Добрый обвел их бесцветным, стылым взглядом и ровным, лишенным эмоций голосом озвучил то, о чем все трое думали, но не говорили:

— Вчистую, говоришь… А вы хоть понимаете, что там лежало? Козырю половина Лиговки отстегивала, долю малую несла, на грев. Он же на дно ушел. Мало кто знал, где он! А еще меньше про деньги.

Кувырла и Зекс переглянулись. В глазах здоровяка плеснулась настоящая паника, а тощее лицо Зекса пошло красными пятнами.

— Да кто ж посмел-то⁈ — взвился Зекс, нервно теребя в руках скомканный картуз. — В центре города! Средь бела дня! Порешить и казну поднять! Залетные? Варшавские нагрянули?

— А может, чухонцы? Контрабандисты с залива? — глухо, сбиваясь, забасил Кувырла, переступая с ноги на ногу, словно медведь на цепи. — Иван Дмитрич им третьего дня партию спирта зарубил, может, они кровь и пустили в отместку?..

— Как бабы, — мрачно, веско осадил их Удав.

Он все это время стоял неподвижно, сверля тяжелым взглядом узоры на ковре. Удав медленно поднял голову, в его глазах не было суеты — только холодное, мрачное понимание.

— На Сенной тишина. Никто из серьезных чужаков в город не заходил: ни варшавские, ни хипесники с югов. Такую ораву залетных сразу бы срисовали. Работала не гастролерская шпана. Наследили бы, засветились.

Удав перевел взгляд на Доброго.

— Это призраки сработали. Пришли из ниоткуда, взяли банк и сквозь землю ушли.

«Призраки…» — эхом отозвалось в голове Доброго.

Он вперил немигающий, остекленевший взгляд в остывающий чай. Тишина в комнате стала такой плотной, что казалось, ее можно резать ножом. И в этой звенящей, душной пустоте разрозненные, казалось бы, события последних дней начали стремительно, со страшным лязгом складываться в единую картину. И от этой картины отчетливо повеяло могильным холодом.

— А ну, погодите-ка, братва… — медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, проговорил Добрый.

Он поднял руку и начал методично загибать пальцы, чеканя факты, как гвозди в крышку гроба.

— Смотрите, как выходит. Сперва Череп сгинул на Семеновском плацу. И Рябого там же легавые взяли. Так? Намедни Фиксу и Лысого порешили… А теперь сам Иван Дмитрич на тот свет отправился. Казна пуста. Да как же так-то, а⁈ Что за мор на нас напал⁈

Удав мрачно молчал, а Зекс нервно дернул щекой, переваривая услышанное.

— А вы вспомните, с чего все началось! — Голос Доброго вдруг зазвенел от напряжения. Он подался вперед, тяжело опираясь кулаками о столешницу. — Из-за чего буча пошла? Когда мы с Иваном Дмитричем ходили на чердак. Огольцов-то прижать. Как там его… Кремень был? Так найти его не могут и того сопливого тоже. После Семеновского как сгинули.

Кувырла пренебрежительно фыркнул, замотав своей огромной, лохматой головой. Зекс тоже брезгливо замахал руками, наотрез отказываясь верить в подобный абсурд. Их гордость просто не могла вместить такую мысль.

— Да ну, бред сивой кобылы! — скривился Зекс, в сердцах сплюнув прямо на чистый половик. — Добрый, ты чего несешь? Там же шкеты сопливые! Мыши подзаборные какие-то! Да чтоб меня черти драли, не могли эти сопляки Ивана Дмитрича! У них кишка тонка против Козыря переть, да и откуда у нищей босоты шпалеры и наглость, чтоб в центре города палить⁈ Да и нашли-то его как? Тут другое дело. Можа, дорогу он кому перешел?

— Бред, говоришь? — Добрый сузил глаза, мертвой хваткой вцепившись в эту тонкую, безумную, но единственную нить.

Какая-то дерзкая шпана сначала в открытую, не боясь последствий, положила матерых, тертых людей Козыря. А теперь сам босс мертв, и общак испарился. И это не совпадение. В криминальном мире Петербурга не бывает совпадений — бывают только хорошо спланированные партии, где кто-то чужими руками сносит с доски главные фигуры.

«Мелкие, дерзкие, отмороженные щенки», — мысленно окрестил их Добрый.

— А я вот что помню, — тихо, вкрадчиво произнес он. — Когда Фиксу с Лысым кончили, Иван Дмитрич рвал и метал. И поручал он околоточному… Никифору Антипычу… по-тихому. Вынюхать, кто ж такой резкий. Откуда взялись и кто за ними стоит.

Добрый выпрямился, и его белесые брови хищно изогнулись.

— И если Антипыч успел что-то нарыть, то ответ на вопрос, где деньги, лежит у него.

Убедившись, что брошенная мысль пустила корни в головах жиганов, Добрый тяжело, с глухим скрипом отодвинул стул и поднялся.

В этот момент решалось все. Ему нужно было срочно, прямо сейчас, намертво перехватить ускользающую инициативу. Если он даст хоть малейшую слабину, если позволит тишине и страху взять верх, банда просто разбежится по норам.

Власть валялась под ногами в луже крови Козыря, и Добрый шагнул вперед, чтобы ее поднять.

— Значит так. — Его голос окреп, налившись ледяным металлом, не терпящим возражений. — Сопли не жевать. Козыря нет, но дела не стоят. Идем в трактир «Лондон».

Он решительно пересек комнату, обогнув застывшего Кувырлу, и распахнул дверь.

— Эй, Хвост! — рявкнул Добрый в прохладный полумрак сеней.

Тут же, как чертик из табакерки, вынырнула щуплая, сутулая фигура.

— Здесь я, дяденька Добрый! — пискнул Хвост, преданно заглядывая ему в глаза.

— Слушай сюда. — Добрый брезгливо схватил парня за грудки мокрой куртки, притянув к себе так близко, что тот поперхнулся воздухом. — Ищи Антипыча. Дуй пулей в околоток или на квартиру к нему, где он там сейчас ошивается… И тащи этого легавого прямо в «Лондон». Хоть за шкирку волоки, хоть золото сули, но чтоб через полчаса он сидел передо мной за столом. Скажи, дело жизни и смерти. Понял?

— Понял, птицей слетаю! — выдохнул Хвост и сорвался с места.

Добрый медленно обернулся к своим — к Удаву, Кувырле и Зексу. Теперь они смотрели на него иначе. Как на того, кто знает, что делать в этом хаосе. Глаза Доброго горели лихорадочным, злым огнем, как у человека, которому нечего терять.

— Надо вытрясти из этого крючка все, до последнего вздоха, — процедил он сквозь зубы. — Все, что он успел нарыть. Если общак у них — мы вырвем наши деньги вместе с их кадыками. Пошли!

Придя в трактир, Добрый и трое старших жиганов заперлись в отдельном кабинете.

На стол быстро поставили два запотевших графина с водкой и закуску.

Удав, Кувырла и Зекс, не чокаясь и не произнося ни слова, опрокинули в себя по мухе.

Добрый не пил.

Напряженное ожидание тянулось мучительно долго, тяжелой духотой давя на виски.

Наконец, дверь скрипнула. В кабинет зашел околоточный надзиратель Никифор Антипыч, накинувший гражданское пальто поверх форменного полицейского мундира.

Он вошел с вальяжной, хозяйской ухмылкой человека, который привык брать здесь щедрую мзду. Легавый еще не знал масштаба катастрофы на Малой Итальянской.

— Здорово ночевали, господа хорошие, — пробасил Антипыч, сдергивая фуражку. — Иван Дмитрич не изволили еще прибыть-с?

Добрый, не повышая голоса, глядя прямо в заплывшие жирком глаза околоточного, сообщил:

— Козыря больше нет. Сегодня утром его порешили на хазе.

Ухмылка мгновенно сползла с лица Антипыча. Он побледнел так, что стали видны красные прожилки на носу, и тяжело осел на свободный стул. В его голове закрутилась паническая мысль: он только что лишился главного кормильца. Четвертная в месяц, которую ему стабильно отстегивал Козырь за закрытые глаза, растворилась, как дым.

Но изворотливый легавый ум тут же почуял запах новой, возможно, еще более крупной выгоды.

Когда Добрый жестко, с нажимом спросил, удалось ли узнать про лодочных шкетов с паперти, что порешили Фиксу, околоточный мгновенно взял себя в руки и состроил важную, загадочную мину.

— Точно не скажу, кто Ивана Дмитрича порешил, дело темное, — протянул Никифор Антипыч, поглаживая ус. — Но я на след таки вышел. Нашел скупщика-барыгу на барахолке, у которого эти ствол купили. Да не пукалку какую, а револьвер, из которого Фиксу на тот свет и спровадили.

Околоточный сделал театральную паузу и потер пальцы друг о друга.

— Только за сведения надобно заплатить, господа хорошие. Работа проделана немалая. Четверную выдать извольте и адресок, где этого шкета искать, ваш.

В кабинете повисла тяжелая, пьяная пауза. А затем она мгновенно, как брошенная в порох спичка, переросла в безобразный скандал.

— Какая четверная⁈ — взревел пьяный Кувырла, с пушечным грохотом ударив пудовым кулаком по столу так, что подпрыгнули графины. — Ты белены объелся⁈ Ни копья нет!

Околоточный ничуть не испугался. Он лишь презрительно, криво ухмыльнулся:

— А мне что за печаль? Вам же надо. Или как вы теперь Лиговке в глаза смотреть будете?

Эти слова стали последней каплей.

— Из своих⁈ — взвился тощий Зекс, брызгая слюной. — Да я за свои кровные удавлюсь! Дураков нет! Ищи сам!

— Я свои тоже не отдам, — глухо, как из бочки, поддержал его Удав, насупив брови. — Козырь мертв. Мертвым деньги не нужны, а живым еще спасаться надо.

Бандиты начали орать друг на друга, брызжа слюной и кроя друг друга трехэтажным матом. Страх перед будущим сорвал с них все маски братства.

— А ну, заткнулись все! — рявкнул Добрый, пытаясь унять этот мерзкий срач и удержать власть. — Скинемся!

Но его авторитет не сработал. Не наработал он еще. Ведь он был такой же, как они.

Никифор Антипыч мгновенно понял, что ловить здесь больше нечего. Стая грызла сама себя. Он нахлобучил фуражку и молча вышел из кабинета, плотно притворив за собой дверь.

Его уход стал сигналом. Кувырла залпом, не закусывая, допил остатки водки, крякнул, вытирая губы тыльной стороной огромной ладони, и заявил:

— Я, братцы, пожалуй, с Питера тикать буду. Пока не началось. В Москву подамся, к хитрованцам. Бывайте.

Он тяжело встал, опрокинув стул, и вышел, не оглядываясь. Удав, натянув картуз на самые глаза, молча поднялся и растворился следом, словно тень. Зекс, не проронив ни слова и даже не посмотрев на Доброго, испарился последним.

Империя Козыря перестала существовать. Рассыпалась в прах.

Добрый остался совершенно один.

Он напряженно, до красных пятен потер брови, пытаясь осознать масштаб случившейся катастрофы.

В этот момент в дверь постучали и тут же открыли.

Зашел трактирный половой с перекинутой через руку салфеткой.

— С вас за водочку и селяночку, господин хороший… — елейным, профессиональным голосом произнес половой, кладя на стол. — Да, и извольте-с… За покойным Иван Дмитричем тут по долговой книге числилось-с. Восемь рублей. Оплатите?

Интерлюдия 2

Никифор Антипыч грустно и тяжело шагал прочь от трактира «Лондон» в сторону своего участка на Лиговке. Осенняя слякоть чавкала под сапогами, но околоточный не замечал непогоды. Он был крайне удивлен, раздосадован и по-настоящему напуган.

Дерзкое убийство Козыря не давало ему покоя.

«Что же там за нелюди такие? — сверлила мозг тревожная мысль. — Без страха, без заминки…»

Но душевных ран добавляла не только загадка убийства, но и банальная потеря приработка. А теперь этих денег не видать как своих ушей. Банда явно распадется и платить за сведенья они не собираются.

К тому же Антипыч уже понес убытки. Он ведь заплатил околоточному с Апраксина двора за поиск того огольца, что свел продавца и покупателя. Конечно, он дал не четвертную, как запросил с Доброго, а всего рубль, но все равно денег было жалко до зубовного скрежета, да и обещал еще потом дать.

Егор уже сообщил ему, что наглый шкет трется при приюте князя Шаховского. Оставалось лишь заглянуть туда да прижать сопляка к стенке и вытрясти из него правду. Но бесплатно Никифор Антипыч эти сведения Доброму не отдаст, а оплатить тот не в состоянии.

Воспоминание о деньгах заставило околоточного резко остановиться посреди мокрого тротуара. Направление его мыслей изменилось, сделав крутой, опасный вираж.

«А ведь… — Антипыч прищурился, глядя в серое петербургское небо. — У Козыря на хазе наверняка лежали колоссальные, бешеные деньги! И эти дерзкие налетчики, кем бы они ни были, эти деньги украли, иначе у Доброго было бы чем заплатить».

В груди легавого сладко и страшно заныло. Вот бы накрыть их! Вот бы забрать эти деньги себе! На такие капиталы можно купить доходный дом, выйти в отставку и жить барином до конца дней, забыв про вонючие подворотни.

Какое-то время Никифор Антипыч стоял под дождем, сомневаясь и колеблясь. Но жадность, помноженная на уязвленное самолюбие, взяла верх над осторожностью.

«Наведаюсь-ка я в этот приют, — решительно подумал Антипыч, стискивая кулаки в карманах пальто. — А там, глядишь, удастся или бандитов найти, или деньги взять… А то и все разом. Если маза пойдет — все деньги присвоить можно, и ищи ветра в поле! А уж если не выйдет тихо сработать — наведу уголовный сыск. Тогда денег не будет, зато одобрение от начальства получу. В накладе не останусь!»

Никифор Антипыч поправил фуражку, развернулся на каблуках и твердым, решительным шагом направился в Чернышев переулок, к приюту князя Шаховского.

Следующий том: https://author.today/work/559291