Церковь, пасторы и «стукачи»

2. ВСТРЕЧА ПОСЛЕ ДЕМОНСТРАЦИИ

Однажды во вторник Олег получил телеграмму от своего друга, в которой он сообщал, что будет проездом в его городе и хотел бы встретиться с Олегом на вокзале во время стоянки поезда.

Олег был знаком с Николаем еще со школьной скамьи. Николай как раз тогда только уверовал, но потом, неожиданно для всех, вдруг избрал профессию офицера. Для верующих такой выбор был равносилен предательству христианства. Как христианин может быть советским офицером? В военном училище, куда он поступил, Николай никому не рассказывал о своих убеждениях. То, что в его семье армейские традиции очень многое значили, не знал никто из его друзей, как, впрочем, и о причине его последующего ухода из Вооруженных Сил. Лишь много лет спустя, Олег узнал, что Николай на одном из политзанятий позволил себе сделать перед солдатами следующее заявление: «Настоящий мир начинается с мира с Богом. Без Христа не может быть никакого мира».

Тех нескольких минут на перроне было достаточно, чтобы возобновить былую дружбу. Николай назвал имена братьев, которые должны были привезти письмо инициативной группы, созданной после выхода «Нового устава», для ознакомления с его содержанием всех тех, кто не желал подчиниться вышедшему документу Всесоюзного Совета, предпочтя быть лучше отлученными от церкви. Олег впервые слышал эти имена.

Читателю, вероятно, трудно осознать всю трагедию отлучения от церкви, которую испытывали в те времена христиане.

Прежние друзья избегали его. Тем самым церковь преследовала воспитательную цель. Смирившись, человек должен был прийти к покаянию и своим поведением засвидетельствовать о том, что он раскаялся в содеянном. По решению церкви он мог быть вновь принят в члены церкви. Но братья и сестры, отлученные от церкви в нашем городе, были не согласны лишь с решением Всесоюзного Совета ЕХБ. Можно ли было это считать грехом? Тем не менее они не могли присоединиться ни к одной баптистской общине, не раскаявшись сначала в своем инакомыслии. Это напоминало стиль работы коммунистических руководителей. Из партии тоже исключались те члены, которые посмели усомниться в непогрешимости ее курса. Не являлось ли это попыткой предпринять нечто подобное и в наших церквах?

Вечером в доме Тихона, куда прибыли с письмом представители инициативной группы, собрались отлученные от церкви, а также те, кто по собственной инициативе не посещал богослужения. Оглядываясь назад, можно сказать, что организация этой встречи была нашей грубой ошибкой, потому что мы догадывались о слежке. Но, будучи молодыми и слишком наивными, мы надеялись на то, что чистая совесть в нашем деле — самое главное. «Мы ведь не занимаемся чем–то предосудительным, — считали мы тогда, — а поэтому нам незачем прятаться».

Один из прибывших, по фамилии Казаков, зачитал письмо. Он читал его стоя, при этом голос его звучал торжественно и благоговейно. Братья, объединившиеся в инициативную группу, обращались с воззванием ко всем евангельским христианам молиться о пробуждении Церкви, призывали внимательно проверить себя и, если нужно, очистившись покаянием, вернуться к Библии, к святой жизни.

Я хотел бы подчеркнуть, что вначале речь не шла о расколе.

Мы находились под большим впечатлением от прослушанного текста письма. Эти братья имели то же стремление, что и мы: обратиться к молитве, чтобы Господь, смиловавшись, послал пробуждение, которое разрушило бы все возникшие преграды, чтобы люди нашего социалистического общества были завоеваны для Христа.

Но потом Казаков объяснил, как братья понимают это.

— Мы должны отделиться от Всесоюзного Совета ЕХБ и образовать общины, которые принципиально не следует регистрировать на условиях, выдвинутых государством.

— Да, отделение и только отделение, — высказал свое мнение Тихон, — только он может изменить наше жалкое положение.

Отделение? Не являлось ли такое решение чисто человеческим, иррациональным подходом? Мы были убеждены, что самым правильным и эффективным средством в этой ситуации была молитва. Совершенно разочарованные, мы возвращались домой.

На следующее воскресенье мы с Олегом вновь были на богослужении в нашей зарегистрированной общине. Старший пресвитер Тарасов проповедовал первым. Он рассказывал об успехах нашего социалистического общества, особенно о достижениях в области сельского хозяйства, подчеркивая, что в этом есть проявление воли Божьей. Олег прошептал мне:

— Он говорит так, словно находится под влиянием наркотиков.

После него за кафедру встал следующий проповедник, который в своей речи обрушился на тех отступников, которые не желали полностью согласиться с предписанием Всесоюзного Совета. «Ваши действия противоречат воле Божьей!» — возмущался он с кафедры. Затем последовала безобидная проповедь третьего проповедника.

Это было еще одно разочарование, которое перенесли мы с Олегом. Обвинение в непослушании Слову Божьему вообще не соответствовало действительности. Мы ведь не взбирались на баррикады, протестуя против предписаний из Москвы, не искали единомышленников, чтобы посеять раздор в церкви. Нам ничего другого не оставалось, как просто усомниться в том, что указания этого Совета бесспорны. «Антиевангельский» документ, как его окрестили сами христиане, по своей форме был бестактным и нецивилизованным, составленным в духе коммунистическо–атеистических идей. Кто этого не замечал, тот был просто слепцом! А то, что он содержал запрет на приобщение детей и молодежи к церкви, означало, что у церкви нет никакого будущего.

Наступило 7 ноября 1961 года — 44-ая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Как обычно, по этому случаю все обязаны были принять участие в праздничной демонстрации. Было уже холодно. Я дрожал в своей тонкой курточке, как осиновый лист. На трибуне в шубах возвышались «обкомовскиемужи», приветствуя «народ» здравицами в честь праздника. Демонстранты дружно кричали «Ура!» Недалеко от трибуны стояли черные автомобили, которые властьимущие могли бы и оставить где–то в стороне, чтобы не мозолить ими глаза участникам демонстрации. Ведь простой рабочий едва ли мог позволить себе купить велосипед. Все, к чему привела революция, это то, что «шайка жуликов» могла жить в роскоши за счет трудящихся.

Как только нам с Олегом представилась возможность, мы покинули колонну и отправились к Тихону. По окончании демонстрации у него должно было состояться собрание так называемых «раскольников», то есть тех, кто был отлучен от церкви. Ни Олег, ни я не были отлучены, потому что никогда не высказывали свое мнение о Всесоюзном Совете. Но так как мы жаждали обновления церкви, то поддерживали тех братьев и сестер, которые не были согласны с пагубными указаниями, ограничивающими жизнь общин. И теперь мы хотели использовать праздничный день для того, чтобы обсудить наши дальнейшие действия.

Общение было бурным. Речь шла о том, как поступить в создавшейся ситуации: положиться на Господа, полностью предавшись молитве за пробуждение, или пойти на открытый разрыв со Всесоюзным Советом. За отделение решительно выступал Тихон и молодежь, особенно отлученный регент хора. Настроение собравшихся мне не нравилось — слишком бурно кипели страсти.

Письмо инициативной группы было проникнуто заботой о духовном пробуждении во всем Советском Союзе. Это была общая цель для всех, поэтому мы поддерживали их, хотя и Олега, и меня хорошо принимали братья и сестры в зарегистрированной общине. В одной исторической книге, которую дал мне почитать знакомый проповедник, я прочитал о Мартине Лютере, что у него никогда и в мыслях не было основать новую церковь и таким образом отделиться от Рима; он желал лишь донести библейскую истину, то есть живую настоящую веру всем христианам и сделать ее доступной. Возможно, наша позиция была сравнима со средневековым периодом реформации.

Собрание закончилось. На нем было принято решение на богослужение впредь собираться в частных домах. Это означало отделение от зарегистрированной церкви нашего города и Всесоюзного Совета ЕХБ. Нам трудно было с этим смириться, ведь для нас превыше всего была совместная молитва. У нас оставалась надежда на то, что Господь услышит наши молитвы, и единство будет достигнуто.

Но вскоре мы обнаружили, что не можем участвовать в Вечере Господней, потому что среди нас не было брата, рукоположенного на пасторское служение, а ведь только он мог взять на себя совершение этого Таинства.

И тогда мы вспомнили о брате Геллере. Мы слышали, что до войны он был рукоположенным пастором. Геллер был истинным швабом. Как он стал баптистом, неизвестно, ведь большинство поволжских швабов были или католиками, или лютеранами. Мы спросили его, не желает ли он помочь нам в проведении богослужения. Геллер долго разглядывал нас своими темными глазами, а потом велел собрать всех, предупредив, что будет читать обращение.

Правда, Геллер не читал никакого обращения, а просто поставил нам ультиматум:

— Дорогие братья, — обратился он на своем ломаном русском, — вот что я хочу донести до вашего сердца. Я готов служить вам, если вы послушаете меня и откажетесь от мирских обычаев. Во–первых, все женщины и девушки, которые посещают собрания, должны постоянно приходить с покрытой головой. Братьям же не пристало носить в верхнем кармане авторучки, а также обвязывать свою шею галстуками, и, вообще, необходимо оставить всю эту светскую парадность. Не следует щеголять наручными часами, а сестрам носить белые блузки. Мы должны не забывать о настоящей христианской скромности.

Это было уже слишком! Мы радовались, что Геллер не заставил нас, братьев, брить наголо наши головы, как это делал он. «Неужели с этого должно начаться пробуждение?» — думали мы. И тем не менее все сошлись на той мысли, что не такая уж высокая цена за Вечерю Господню. Женщины вначале немного поворчали, но быстро успокоились после того, как одна из сестер сказала:

— Да я готова в жару носить ватник, если это послужит спасению!

И все согласились. Так требования нашего рукоположенного пастора, которые лишь отчасти можно было обосновать стихами из Библии, стали незыблемыми правилами в жизни церкви.

На обратном пути мы с Олегом делились мнениями о том, какой оборот приняло дело. Я всегда охотно обсуждал с ним сложившуюся ситуацию, хотя и был на добрый десяток лет старше. От него, впрочем, я узнал о первом собрании, которое состоялось в доме Тихона. Сегодня, как и прежде, мы были едины в своем разочаровании. Такая благочестивая внешняя замкнутость, как нам казалось, не менее пагубна, чем инструкции сверху. Все же нам хотелось переждать.

Тогда мы и не предполагали, что за всем происходящим в нашей церкви внимательно следила служба государственной безопасности. Лишь когда многие братья очутились в лагерях, стало ясно, что офицеры КГБ совершенно целенаправленно хотели расстроить наши планы, не оставив без внимания независимость нашего мышления. По–видимому, и молитвенное наступление они восприняли не менее серьезно, попытавшись воспрепятствовать ему тем, что заманивали нас в ловушку так называемой мнимой библейской традиции. Это было дело рук КГБ, когда нам подсовывали людей типа Геллера, которые, под видом истинного христианского поведения, сдерживали порывы людей или просто им препятствовали. Если бы мы напрасно расточали наши силы в ссорах и разногласиях по поводу несущественных вопросов, то нас едва ли нужно было бы опасаться. Другими словами, из–за недостатка сил и времени мы бы небрежно отнеслись к нашему основному служению: нести людям Слово Божье.

К тому же, вырванные из контекста стихи из Библии из–за этих строгих требований возводились в ранг закона. Никого не интересовало, почему апостол Павел рекомендовал женщинам в коринфской церкви определенный головной убор и призывал их покрывать им голову, хотя он сам дает обоснование этому: в их городе короткие волосы носили блудницы. Но «покрывало»? Неужели у нас, в Советском Союзе, в начале 60‑х годов женщина с непокрытой головой считалась распущенной? Указание Павла о том, что женщина должна покрывать голову, мы с Олегом не могли понять. Чего бы он достиг у нас, давая такое распоряжение? Ведь он постоянно выступал против законничества. В Ветхом Завете есть примеры, когда женщины легкого поведения тоже покрывались, как, например, Фамарь (Быт. 38). Покрытие головы в древние времена символизировало защиту от окружающего мира. Римляне, напротив, разрешали покрываться только молодым девушкам. Со временем покрытая голова стала символом молодой девы, посвятившей себя Богу, а позже — невесты Христовой. В средние века замужние женщины носили белый платок поверх заплетенных волос, в то время как блудницы отказывались от этого или их выдавала особая окраска платка. Покрытой была также голова тех, кто был приговорен к смертной казни, чтобы они своим взглядом не могли причинить вреда. Существует гипотеза современных западных теологов, что Павел повелел покрываться замужним женщинам, потому что, по его предположению, во время богослужения злые духи могут бросать на них сладострастные взгляды. В отношении других мужчин, кроме своего собственного мужа, женщина должна покрывать себя, давая тем самым отпор злым силам. Фактически, в греческой культуре традиция покрывать голову от незамужних женщин, рабынь и блудниц перешла к замужним женщинам, так как они находились под защитой и властью своего мужа, в то время как остальные женщины — под защитой своих богов. То, что этот обычай не был изменен, когда коринфянка обращалась в новую веру, объясняется тем, что иначе могли бы возникнуть препятствия в распространении Евангелия. Мы не видим ни одной причины, из–за которой в наше время замужней женщине следовало бы слепо перенимать символическое «покрывало».

Но, как уже было сказано, Эмиль Геллер поставил свои условия, и мы не заметили того, что, повинуясь им, превратились в отсталую, необразованную группу индивидуалистов, которую ни один нормальный советский гражданин не мог воспринимать серьезно. Мы должны были избегать всего мирского, то есть стоять в стороне от культурной жизни страны. Это называлось «святостью». К сожалению, нами не было замечено, насколько антиевангельским было это законничество, эти перебранки по поводу длины волос, юбок и тому подобное, эта «рихтовка», лишенная всякой любви. Это все лежало на нас, как проклятье, потому что многие читали Библию, как свод законов и запретов. Какое невежество, неуважение к нашему Господу Иисусу Христу, Которого интересует лишь завоевание души! Кто–будет нести перед Ним ответственность? Служба безопасности или такие, как Геллер, а может, все–таки мы?