Чешская и словацкая драматургия первой половины XX века (1918—1945). Том первый

J. Bartoš

VZBOUŘENÍ NA JEVIŠTI

Jan Bartoš. Vzbouřeni na jevišti. Praha, DILIA, 1973.

Перевод с чешского Ил. Граковой.

ИНЖЕНЕР ГЕРЖМАН.

КОМИССАР ВАРНА.

ДОКТОР ПРОКОП.

ПАВЕЛ СТРАНСКИЙ.

ИЗА СТРАНСКАЯ.

ИРЖИ ДОНАТ.

ВИТ ЛАМАЧ.

ПРОЛОГ

Кабинет Гержмана; под вечер. У стола сидит Г е р ж м а н, напротив него — В а р н а. Д о к т о р П р о к о п расположился неподалеку от них на диване.

Г е р ж м а н (встает, раскуривает сигару и ходит взад-вперед). Вообразите, доктор. Наш комиссар боится сегодня идти на ночное дежурство.

В а р н а (вскочив). Кто вам сказал?

П р о к о п. Вы в самом деле боитесь?

Г е р ж м а н. Дорогой мой, да это по вашему лицу видно.

В а р н а. Вы за мной следите!

Г е р ж м а н. Послушайте! Да зачем мне это? Ну признайтесь, боитесь?

В а р н а. Если и боюсь, у меня на то есть определенные причины.

Г е р ж м а н. Вам кажется. Думаю, вы с самого утра взволнованы.

В а р н а. Пытаетесь выведать?

Г е р ж м а н. Что за фантазия!

П р о к о п (Варне). Но признайтесь, вы весь день находитесь во власти собственного раздражения.

Г е р ж м а н. Вас до такой степени испугал сегодняшний сон?

В а р н а (вскочив). Черт подери! Что это значит? Что вам может быть известно о моем сне?

П р о к о п. Объясните мне.

В а р н а (Гержману). Похоже, вы работаете не по специальности.

Г е р ж м а н. Вероятно, мне тоже следовало бы пойти работать в полицию?

В а р н а. Думаю, полиция о том не пожалела бы.

Г е р ж м а н. Но я бы жалел, мой дорогой. Предпочитаю философские размышления.

В а р н а (садится). Думаю, вы и там могли бы ими заниматься, проявляя свои явно незаурядные способности. Могли бы ввести новый метод расследования. Чтение мыслей на расстоянии, угадывание тайн с одного взгляда или бог знает с помощью какого колдовства.

Г е р ж м а н. Метод слишком старый, хотя у вас он неизвестен.

В а р н а. Как это? А вам он известен? Может, вы увлекаетесь магией?

П р о к о п (Варне). Дружище!

Г е р ж м а н. Повторяю, хотя, впрочем, вы это давно знаете, что единственным занятием, поистине достойным человека, я считаю метафизические размышления.

В а р н а. Но как это связать…

Г е р ж м а н. С тем, что я уловил ваше душевное состояние и причину его? Не думайте, будто это столь существенно. Понимаете, тут в необычном освещении возникает начало…

В а р н а (снова вскочив). Слушайте! Прекратите! Что ж это такое? Опять мой сон?

П р о к о п. Стало быть, правда вас расстроил какой-то странный сон.

В а р н а (Гержману). Ну, коли вы такой ясновидец, может, истолкуете мне его. Вы наверняка умеете толковать подобные сны. Это, вероятно, тоже связано с вашими, как вы называете, метафизическими размышлениями.

П р о к о п. Но что, собственно, вам приснилось? Расскажите.

В а р н а (встает и осматривается). Как? На глазах у всех, кого вы сюда созвали? (Испуганно.) Разве я в театре? Я как на сцене.

П р о к о п (встает и отводит Варну на диван). Что с вами, дружище?

Г е р ж м а н. Что вас так удивило?

В а р н а (стискивая голову руками). Странно, что там тоже было так.

П р о к о п. Где именно? Говорите яснее.

В а р н а. Да во сне. Только там было еще страшнее. Там на меня тоже смотрело множество людей. Как в театре. На меня и на вас.

П р о к о п. Выходит, вы видели во сне нас?

В а р н а. Собственно говоря, смотрели на главных действующих лиц. Но и мы там присутствовали.

П р о к о п. Тоже смотрели?

В а р н а. Вам непонятно? Мы были участниками всего происходящего. Вы (Прокопу) приехали в автомобиле, быстро поднялись по лестнице и вошли в комнату. В незнакомую комнату. Но эта комната была двойной.

П р о к о п. Что значит — двойной?

В а р н а. Одновременно все как бы происходило здесь, в соседней комнате, — безусловно.

П р о к о п. А там?

В а р н а. Там уже ждал я. На кушетке лежал молодой мужчина, он был мне знаком, но не могу припомнить, кто он. Лежал в крови, рядом с ним — браунинг.

П р о к о п. Застрелился?

В а р н а. Вас туда вызвали для оказания первой помощи. Разумеется, поздно.

П р о к о п. Он был мертв!

В а р н а. Вокруг толпились его родные. Все бледные, дрожащие, заплаканные. На столе лежал запечатанный конверт, на нем было написано имя девушки. Незнакомый молодой человек склонился над ним, взял его и ушел. Но письмо это было двойным.

П р о к о п. Письмо тоже? Что вы под этим подразумеваете?

В а р н а. Под ним лежало еще одно письмо. На котором девичьей рукой было написано имя мужчины. Но писала его не она.

П р о к о п. Кто его не писал?

В а р н а. Девушка, которой было адресовано верхнее письмо. Не она его писала. Я знаю это совершенно точно.

П р о к о п. Кто она такая?

В а р н а. Молодая девушка, тоже находившаяся среди участников. Красивая молодая печальная девушка, любившая мужчину, которому было адресовано нижнее письмо. И хотя это было ее письмо, не писала его она.

П р о к о п. Кто ж в таком случае его написал?

В а р н а. В том-то, понимаете, и крылась ужасная тайна.

Г е р ж м а н. Вы хорошо разглядели письмо?

В а р н а. Я не мог оторвать от него глаз. Утром, проснувшись, я помнил, чье имя было на нем написано.

П р о к о п. Выходит, не имя самоубийцы?

В а р н а. Вы меня совсем не понимаете.

П р о к о п. Признаюсь, я тщетно пытаюсь это сделать.

В а р н а. Молодой человек, который застрелился, был таинственным образом связан со вторым письмом. Этого письма все боялись. В том числе и я. Мы с вами оба стояли там и в то же время, поймите, сидели в канцелярии. Звонили по телефону.

П р о к о п. В «скорую помощь»?

В а р н а. Имя, улица и номер дома. Утром я бы мог все точно назвать. Я не мог найти машину. В панике звонил всюду. Потом выбежал из комнаты.

П р о к о п. Как так? Вы же находились в канцелярии!

В а р н а. Но одновременно и в том доме. На улице было пустынно. Только за углом стояла незнакомая печальная девушка и держала в руках письмо. Письмо, адресованное ей, которое лежало на столе сверху и которое унес неизвестный молодой человек. Она была бледна и неподвижна.

П р о к о п. Значит, это была она?

В а р н а. Я видел ее, видел вас, но вместе с тем видел и себя. В канцелярии — и в то же время в незнакомом доме. Но одновременно все происходило и здесь, в соседней комнате. Как в театре. Множество людей смотрело на всех нас.

П р о к о п. Вы и это помните?

В а р н а. Совершенно отчетливо. Все было как сейчас. (Встает.) Послушайте, может, именно это сейчас и происходит?

Г е р ж м а н. Пока нет, мой дорогой.

В а р н а. Но когда же это начнется? (Хватается за голову.) Это начнется! Вот увидите!

П р о к о п. Господи! Успокойтесь!

В а р н а (вскочив). Если можете, умоляю вас, предотвратите это. Пусть этого не произойдет.

П р о к о п (усаживает его). Да вы бредите.

Стук в дверь.

В а р н а (вскакивает). Слышали?

В комнату входит Д о н а т и осматривается. Гержман идет ему навстречу. Прокоп тоже взволнованно встает.

Д о н а т. Не сердитесь. Его еще нет?

Г е р ж м а н. Вы кого-то ищете?

Д о н а т. Павла. Своего приятеля Странского.

Г е р ж м а н. Мне неизвестно, что он собирался сегодня прийти ко мне.

Д о н а т. Его отец сказал, что он пошел к вам. С Изой.

Г е р ж м а н. В таком случае они, вероятно, придут.

Д о н а т. Разрешите заглянуть попозже, чтобы повидать его?

Г е р ж м а н. Буду рад вас видеть.

Донат кланяется и собирается уйти.

В а р н а (вскакивает и подходит к нему). Не приходите сюда! Предупреждаю!

П р о к о п (подбегая к нему). Ну, дружище, что вы себе позволяете?

Донат снова кланяется и молча уходит.

В а р н а (подбегает к дверям). Заклинаю вас! Не приходите! Берегитесь сегодняшнего вечера!

П р о к о п. Да что с вами, собственно говоря, происходит?

В а р н а (опускается на диван). Спросите (указывает на Гержмана) у него! Пусть признается, что он тут с нами затевает. И не только с нами!

Г е р ж м а н. Кого еще вы имеете в виду?

В а р н а. Ответьте мне прежде всего, кто этот молодой человек, который только что приходил.

Г е р ж м а н. Признаться, я его не знаю. Вы могли это заметить.

В а р н а. Но — он вас интересует! Не скрывайте!

Г е р ж м а н. Если он меня и интересует, то лишь в связи со знакомой девушкой. Вы уже поняли, он искал тут ее брата — но в первую очередь, вероятно, ее. Ясно, что его приход — чистая случайность.

В а р н а. Лжете!

Г е р ж м а н (строго). Что вы хотите этим сказать?

В а р н а. Могу вас уличить. Я знаю этого молодого человека.

П р о к о п. Откуда же вы его знаете?

В а р н а. И вы оба притворяетесь, хотя не понимаю почему. Вы оба его знаете, возможно, даже лучше меня. Мы все его видели, я в том уверен, в ужасной роли.

Г е р ж м а н. Надо полагать, в вашем сне?

П р о к о п. Я не понимаю ни вас, ни вашего сна. Кого, собственно, вы узнали в молодом человеке?

В а р н а (вскочив). Я пойду за ним. Найду его. Помогу избежать ваших козней.

Г е р ж м а н. Но каким образом мы связаны со всей вашей воображаемой историей?

В а р н а (взволнованно). Этот чудовищный случай, это ужасное несчастье для вас, выходит, воображаемая история?

П р о к о п. Господи! Разве вам все это не приснилось? Вы же сами говорили, что рассказываете сон.

Г е р ж м а н. Кажется, вы уже верите, что все произошло в реальной жизни!

В а р н а. Нет, это вы хотите, чтобы мой сон свершился наяву!

Г е р ж м а н. Вы становитесь занятным. Вы уже почти подозреваете меня в том, что я хочу завладеть сюжетом вашего сна и, быть может, обработать его?

В а р н а. Вовсе нет. Вы сами знаете, что он готов, четко и бесповоротно.

Г е р ж м а н. И следовательно?

В а р н а. Хотите, чтобы я говорил откровенно? Ну, вы собираетесь продемонстрировать мой сон.

Г е р ж м а н. Дорогой мой, то, что вы рассказали, извините, столь обыденно.

В а р н а. Вы и в этом хотите убедить?

П р о к о п. Откровенно говоря, дружище, я с ним согласен. Это заурядная история. Мы с вами из собственной практики знаем сотни таких случаев. Самоубийство — от несчастной любви.

В а р н а. А кто вам сказал, что это было самоубийство?

П р о к о п. Может, я что-то не так понял?

В а р н а. И почему такая уверенность, что это всего лишь драма несчастной любви?

П р о к о п. Мне это казалось ясным.

В а р н а. Но откуда появляется таинственная фигура, стоящая посреди комнаты, в неприступной отчужденности, с жестоким вопросом во взгляде?

П р о к о п. Об этом, по-моему, вы до сих пор вообще не упоминали.

В а р н а. И объясните мне тайну письма, которое не она писала.

П р о к о п. Его содержание, вероятно, можно себе представить.

Г е р ж м а н. Но мне кажется, вы продолжаете умалчивать о чем-то еще, что было в вашем сне.

В а р н а (вскочив). Наконец я вас поймал! Вы уличены! Вам все известно!

Г е р ж м а н. Я высказал лишь догадку: то, что вы нам рассказали, — это еще не все.

П р о к о п. До сих пор я улавливал смысл…

В а р н а. Но теперь! Вы по-прежнему намерены называть эту ужасную драму заурядной историей?

П р о к о п. Пока…

В а р н а. Выходит, вы все еще не поняли, что это только с виду любовная трагедия, каких ежедневно разыгрываются в мире тысячи? И что смысл ее абсолютно иной?

П р о к о п. Так какой же? Говорите яснее.

В а р н а. Спросите… (указывает на Гержмана) его. Ему лучше всех известно, что произошло потом.

П р о к о п. Выходит, вы все время о чем-то недоговариваете!

В а р н а. Вы узнаете, как он использует любовную трагедию для поистине дьявольских замыслов.

П р о к о п. Но он-то — каким образом?

В а р н а (распаляясь). Сами убедитесь! Ему мало кровавой трагедии разбитых сердец. Печаль любви для него лишь повод к его чудовищной диалектике. Отчаявшиеся молодые люди, измученные любовным горем, — всего лишь фон адской картины, освещаемой пугающим потусторонним светом, так что человек с его болью, столь безыскусной и душераздирающей, превращается просто в ничто. Его холодный ум, его бесстрастный интеллект хочет заставить эти измученные человеческие существа, чьи глаза полны слез, продемонстрировать и правоту его философских тезисов.

П р о к о п. Вы теряете рассудок.

В а р н а (лихорадочно). Я видел, как он стоял там в стороне, а все являлись по первому зову его мысли и покорно выполняли его волю. Это он нас всех расставил так, что, участвуя в событиях, мы одновременно видим себя со стороны. Это ужасно! Ужасно!

Г е р ж м а н. В чем вы меня подозреваете?

В а р н а (взволнованно). В том, что вы хотите завладеть моим сном, настолько кошмарным, что, пробудившись, я дрожал всем телом. Но вы хотите им воспользоваться, чтобы наглядно доказать кощунственную мысль, высказанную вами в моем сне. С тем ледяным спокойствием, которое характерно для вашего бессердечия.

П р о к о п. Вы можете повторить эту мысль?

В а р н а. Никогда! Не требуйте, чтобы я произнес это вслух. Уверяю вас также, что я не лгу и сознание мое не затуманено. Я вам о ней напомню — когда он ее выскажет.

Г е р ж м а н. Но вы в нее уверуете?

В а р н а. Я? Никогда. Хоть вы и станете добиваться, чтобы в нее уверовал не только я, но и все, кто будет смотреть на нас и на тех, кого вы сюда созвали.

П р о к о п (Гержману). Вы действительно позвали кого-то?

В а р н а (Гержману). Теперь запираться бесполезно. Вы подыскали себе тех, в чьих сердцах разыгрывался мой сон. Вы почувствовали их метания. И вы заставляете их…

П р о к о п. Значит, вы в самом деле думаете…

В а р н а (удрученно). Что я на сцене. Так же как и вы. И совершенно бессилен. А вскоре придут остальные, они не подозревают, какой кошмар их тут ждет, — ведь, переступив этот порог, они идут на верную гибель.

Г е р ж м а н. Значит, вы боитесь, что ваш сон…

В а р н а. Будет тут показан на самом деле — в театре.

П р о к о п. Как? В театре? На самом деле? Так чего же тогда бояться. В театре нет ничего реального.

В а р н а. Но в том-то и заключается его бесчеловечное намерение, чтобы показать это в театре не как пьесу с выдуманным содержанием. Поэтому он и искал не актеров, которые каждый день разыгрывают новую драму и которым, поскольку они утратили человеческие чувства, безразлично, что они играют, а нас, реальных людей, которые представлять никогда не учились, нас, живых людей, которые болезненно переживают свою судьбу, которые не утратили еще способности чувствовать и не умеют лгать, оставаясь равнодушными к тому, что исполняют.

П р о к о п. Но ведь это смешно. Он бы потерпел фиаско. Мы же вообще не умеем играть.

В а р н а (лихорадочно). Но именно потому он нас и нашел, чтобы мы здесь, в театре, по-настоящему переживали эту ужасную драму. Наша судьба, а вовсе не заученная роль, которую мы будем исполнять, отдается на суд зрителей, привыкших к актерскому комедиантству. А они, может, даже не поймут, что на сей раз играют не загримированные лицедеи, а мы, простые обыкновенные люди, которые тоже ходят в театр на спектакли и имеют совершенно иную профессию.

П р о к о п. Вы — полицейский комиссар. Я — полицейский врач. Неужели вы не понимаете, что нас с вами для драмы недостаточно?

В а р н а. Потому он и созвал еще несколько человек, почуяв, что эта ужасная драма и есть их жизненная судьба. Вернется молодой человек, который только что был. Придет его друг со своей сестрой…

Г е р ж м а н. Это был бы слабый состав исполнителей.

В а р н а (неистово). Конечно! Для вас! Нас хватило бы для любовной трагедии, которая хотя и является повседневной, но все же по-человечески жестока и бесконечно мучительна для любого, кто ее переживает. Но вас она оставляет холодно равнодушным, как и все, что является просто человеческим. Поэтому вы вызываете еще существо с того света, чей покой для каждого должен быть священным. Поэтому вы вытаскиваете…

Стук в дверь; входит П а в е л С т р а н с к и й. Все встают.

Видите! Он уже здесь! Бедный, наивный, ничего не подозревающий…

Г е р ж м а н (представляет). Мой друг Странский, техник…

В а р н а. Вот, он не актер. Мы тоже. Мы полицейские служащие.

Г е р ж м а н. Никто в том не сомневается.

В а р н а (Странскому). Предупреждаю вас, сударь. Мой сон слишком ужасен, чтобы его разыгрывать на театре. А если нельзя избежать его постановки на сцене, пусть играют профессиональные артисты. Только не мы! Пойдемте со мной. Уйдем отсюда! (Берет фуражку.)

П р о к о п. Куда вы хотите идти?

В а р н а (собираясь уходить, смотрит на часы). Пора. Мы опаздываем.

П р о к о п. На службу? В таком состоянии?

В а р н а. Я знаю, что должен находиться там. Это неизбежно.

Г е р ж м а н. Доктор извинился бы за вас.

В а р н а. Не беспокойтесь. Я буду сидеть в канцелярии и вместе с тем находиться здесь, у вас, в соседней комнате. Как во сне. Там и здесь одновременно. Я уж знаю.

П р о к о п. Ваше состояние серьезнее, чем вам кажется.

В а р н а (лихорадочно). Еще не поздно! Клянусь вам! Запретите это играть!

П р о к о п (уводит его). Пойдемте, пойдемте.

В а р н а (идет с Прокопом, но в дверях останавливается и кричит). Мой сон слишком ужасен, чтобы его играть на сцене. Но мы не актеры. Это будет не театральное представление. Запретите это играть! Случится несчастье!

З а н а в е с падает.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Другая комната в квартире Гержмана; посредине стол и несколько кресел. Слева задернутая портьера. Г е р ж м а н сидит за столом. П а в е л С т р а н с к и й осматривается.

П а в е л (садится за стол). Объясните мне, что тут произошло.

Г е р ж м а н. Он пугал нас всех тем, что это правда. Поверьте, его душевное состояние в последнее время тревожит меня. Все эти призраки, связанные с его службой. Представьте, о скольких трагедиях туда ежедневно сообщают: несчастные случаи на улице, неожиданная смерть, самоубийства. Его канцелярия — центр несчастий.

П а в е л. Думаю, он человек незаурядный.

Г е р ж м а н. Но его нервозность в последнее время несколько неприятна. Все, с чем он ежедневно сталкивается на службе, находит отражение в его весьма причудливых снах, он же убежден, что, наоборот, — его сны оживают наяву. Сон и явь столь тесно сливаются в его сознании, что из их переплетения вырастает некая новая, абстрактная действительность, которую, впрочем, не назовешь ни полностью абстрактной, ни достаточно реальной. Таким образом, он теряет способность отличить воображаемое от действительного, а его расстроенная фантазия все время рождает драматические комбинации, и он подозревает жизнь в преднамеренной театральности.

П а в е л. Что за мысль! Он думал, тут разыгрывается пьеса.

Г е р ж м а н. Жизнь для него превращается в театральную иллюзию — вот он и ищет театральные замыслы там, где жизнь просто-напросто идет своим чередом.

П а в е л. Признаюсь, я чувствовал бы себя в его присутствии неспокойно. Он в самом деле ушел?

Г е р ж м а н. Вы сомневаетесь? Думаю, он уже в канцелярии.

П а в е л. Могли бы вы в том убедиться?

Г е р ж м а н (встает и идет в соседнюю комнату). Я могу туда позвонить. Если это для вас важно. (Уходит.)

Павел снова беспокойно осматривается, потом раздвигает портьеру. Возвращается Г е р ж м а н. Павел задвигает портьеру.

(Снова садится.) Неосмотрительно, что он не пошел домой и не лег. Доктору не удалось его заставить. К счастью, он рядом с ним. У обоих сегодня ночное дежурство.

П а в е л. Но что, собственно, он имел в виду? Здесь — театр! А кто бы в нем играл? Разве мы театральные герои? Или театральные персонажи?

Г е р ж м а н. Да и драма, в которой нам надлежало бы играть, не написана.

П а в е л. Но послушайте: если бы мы действительно находились на сцене…

Г е р ж м а н. Здесь? Да вы что!

П а в е л. Понимаю, что это не так. Но все же: если б мы были на сцене. Ну, если б мы тут встретились не просто так, а по замыслу пьесы…

Г е р ж м а н. Уж не в качестве ли театральных героев?

П а в е л. В выдуманных ролях сочиненной пьесы.

Г е р ж м а н. Если б мы умели это делать.

П а в е л (смеется). Сколько невероятных предположений! Но представим себе, что это так. Вам не кажется, что лучше бы обойтись без комиссара?

Г е р ж м а н. Как вы себе это мыслите? Даже если бы он был втянут в эту драму? Скажем, в качестве комиссара полиции. В роли комиссара полиции.

П а в е л. Все-таки я бы его исключил.

Г е р ж м а н. И как бы вы восполнили его роль?

П а в е л. Просто выбрал бы для этого какого-нибудь другого артиста.

Г е р ж м а н. Вы хотите сказать — другого комиссара полиции?

П а в е л. Безусловно!

Г е р ж м а н. Выходит, наш комиссар не вызывает у вас большого доверия?

П а в е л. Просто он мне не нравится. А для драматического произведения он вообще бы не годился. Особенно если б его играли мы.

Г е р ж м а н (смеется). Ну, вообразим, что это так.

П а в е л. Ваш комиссар на сцене вообще невозможен.

Г е р ж м а н. Кажется, я понимаю: вы хотите сказать, что человек, воспринимающий жизнь как театр, не может играть в спектакле.

П а в е л. Разумеется. Ведь спектакль с виду не похож на спектакль. Это смерть для него, все бы кончилось, не успев начаться.

Г е р ж м а н. Зрителя обманывают. Желая вызвать ощущение реальности, делают вид, будто это не спектакль.

П а в е л. А теперь представьте своего полицейского комиссара с его навязчивой идеей театрализации жизни. Да он бы разрушал театральную иллюзию. Какая уж после этого может быть реальность?

Г е р ж м а н. Думаете, он попытался бы затормозить, запутать и нарушить естественный ход событий?

П а в е л. Еще того хуже. Он объяснял бы это с театральной точки зрения. Отвлекал бы героев от реальности и втягивал в теоретический анализ.

Г е р ж м а н. Но если бы замысел театральной пьесы, в которой он играл, заключался именно в том, чтобы проанализировать драматическую композицию, наглядно разобрать на глазах у зрителей театральное произведение, а наш комиссар со своей неизменной манерой театрализовать жизнь был бы связан с развитием реальных событий именно в силу своей разрушающей роли?

П а в е л. Обождите. Тут я уже почти не понимаю. Ведь игралась бы действительность.

Г е р ж м а н. А он, такой, как есть, со своим стремлением театрализовать, являлся бы реальным героем этой действительности.

П а в е л. Но в таком случае это, вероятно, кончилось бы столкновением, конфликтом…

Г е р ж м а н. Между ним и остальными героями. Бесспорно.

П а в е л (встает и стискивает голову руками). Знаете, я рад, что я не на сцене.

Г е р ж м а н. Уверяю вас, так оно и есть.

П а в е л (ходит взад и вперед). Что я просто нахожусь здесь, в вашей комнате.

Г е р ж м а н. Я забыл сказать: недавно заходил ваш друг Донат.

П а в е л (удивлен). Вы что, его приглашали?

Г е р ж м а н. Да я вообще его не знаю.

П а в е л. Тогда что ему тут было нужно?

Г е р ж м а н. Он искал вас.

П а в е л. С ним я тоже не хотел бы встречаться.

Г е р ж м а н (смеется). Вероятно, вы и его исключили бы из числа участников, если бы мы и в самом деле находились на сцене и играли пьесу?

П а в е л (взволнованно). О чем вы?

Г е р ж м а н (смеется). Можете мне поверить. Мы не на сцене и не играем. Но признайтесь! Исключили бы вы его из числа участников?

П а в е л (садится). Для этого у меня были, бы иные основания.

Г е р ж м а н. Не связанные с театром?

П а в е л. Вы же, наверное, знаете?

Г е р ж м а н. Я многое о нем знаю. Но что вы против него имеете? Я думал, вы близкие друзья.

П а в е л. Давно уже нет.

Г е р ж м а н. Вы меня удивляете. С каких пор?

П а в е л. Вы же, наверное, знаете, что Донат сватается к Изе.

Г е р ж м а н. Я слышал, что он безумно влюблен в вашу сестру.

П а в е л. Но вам, должно быть, неизвестно, как он на каждом шагу преследует Изу, не давая ей покоя.

Г е р ж м а н. Значит, неправда, что ваша сестра с ним помолвлена?

П а в е л. Кто вам сказал?

Г е р ж м а н. Признаться, я сразу не больно-то в это поверил.

П а в е л. Почему?

Г е р ж м а н. Так, может, это все-таки правда?

П а в е л. На это вам могла бы ответить только Иза. Но не спрашивайте ее об этом.

Г е р ж м а н. Поэтому я спрашиваю вас.

П а в е л. Иза вконец измучена. Она без сил от ужасных несчастий, которые ей пришлось пережить.

Г е р ж м а н. Все еще не забыла Вита Ламача?

П а в е л. Вы совсем ее не знаете, если могли предположить подобное. Она думает о нем непрестанно, так, словно он жив. И чем дальше, тем все более поддается воспоминаниям. Временами она все еще не понимает, что он умер. Иной раз мне кажется, она сойдет с ума. Это было так ужасно.

Г е р ж м а н. Прошло уже три года, как Вит застрелился.

П а в е л. Почему? В чем причина? Что его побудило покончить с собой?

Г е р ж м а н. Я часто над этим раздумывал.

П а в е л. Вы наверняка слышали массу толков. Изу обвиняли. Естественно. Они были помолвлены. Все знали, что он безумно ее любил и жил только ее любовью. Где же еще искать объяснение неожиданной катастрофе? Вся ответственность легла на нее, а она, понятное дело, не могла защищаться. Впрочем, к чему защищаться? Разве мало случившегося несчастья? Что после этого значит вся эта клевета и ложь, распространяемая вокруг Изы? Уверен, вы тоже немало наслышались. Но клянусь вам, Иза абсолютно не виновна в смерти Вита.

Г е р ж м а н. Никогда в том не сомневался.

П а в е л. Но когда я видел, как она измучена, когда знаю, что с его смертью и ее жизнь кончена, когда чувствую, что жизнь для нее превратилась в нескончаемую муку до конца ее дней, — я почти готов поддаться горькому чувству и упрекать Вита за то, что он сделал не только с собой, но и с ней. И спрашиваю, имеет ли право на смерть тот, кто связан с кем-то любовью.

Г е р ж м а н. Вопрос слишком сложный.

П а в е л. Я много об этом думал. Но в таком случае насильственная смерть казалась мне безжалостным, жестоким и безответственным поступком. А особенно несправедливо казалось мне то, что Вит мог покончить с собой без единого слова прощания, ничего не объяснив.

Г е р ж м а н. Действительно загадочная история.

П а в е л. Ведь вы с ним были давними друзьями, вы знали Вита дольше, чем я, и, вероятно, ближе. Я никогда не решался вас спросить. Но, может, вам известно что-то, что позволяет понять его внезапное решение?

Г е р ж м а н. Для меня это было столь же неожиданным, как и для всех.

П а в е л. И все-таки, насколько я знал Вита, не могу допустить, чтобы он поступил так просто из своеволия. Как бы он ни был импульсивен, как бы ни был всегда поспешен в своих решениях, — уверен, его довело до самоубийства нечто очень серьезное.

Г е р ж м а н. Скажите, у вас перед смертью Вита не произошло ничего особенного?

П а в е л. Не припоминаю. Разве вот только у Изы исчезли письма Вита.

Г е р ж м а н. Письма Вита? Как они могли исчезнуть?

П а в е л. Из ее секретера. Совершенно необъяснимо.

Г е р ж м а н. И так и не нашлись?

П а в е л. Нет. По сей день загадка. Это произошло незадолго до самоубийства Вита. Иза усмотрела в том дурное предзнаменование, которое сбылось слишком быстро.

Г е р ж м а н. Вит знал об этом?

П а в е л. Иза от него скрыла. Впрочем, тогда она полагала, что письма отыщутся.

Г е р ж м а н. Скажите мне вот еще что: Донат знал вашу сестру, когда Вит был еще жив? Уже тогда любил ее?

П а в е л. Виту о том было известно, но как он мог воспрепятствовать, да и Иза тоже. Но ему было известно и то, что в ее любви он может быть уверен. Это несомненно. У него никогда не могло возникнуть подозрений. Он не раз убеждался, что Донат всегда был Изе антипатичен.

Г е р ж м а н. Донат и тогда уже часто бывал у вас?

П а в е л. Я не видел в том ничего дурного. Я его любил. Мы были закадычными друзьями. К тому же мне было немного жаль его.

Г е р ж м а н. Вит никогда не ревновал?

П а в е л. Это было бы безумием.

Г е р ж м а н. Странно только, что Донат и сегодня еще способен…

П а в е л. Постоянно тревожить Изу! Преследовать ее! Но вы его не знаете. Один бог ведает, на что он способен.

Неожиданно дверь со стуком распахивается, и в комнате появляется И з а, одетая в черное; она бледна и дрожит.

(Вскакивает.) Иза! Что случилось?

И з а (показывает на дверь). Заприте! Спасите меня! Не пускайте его сюда!

Г е р ж м а н (уходя в соседнюю комнату). Разве я мог предугадать?

П а в е л (ведет Изу к креслу). Иза! Не понимаю. Вероятно, Донат?

И з а (садится). Я шла домой. Он подстерегал тут, за углом. Мне было все равно где укрыться. Он бежал за мной даже по лестнице.

Г е р ж м а н (возвращаясь). Успокойтесь. Вы в полной безопасности.

И з а (все еще испуганно). Он умолял меня. Грозил!

П а в е л. Это уже подлость. Вы сами видите.

И з а (лихорадочно). Я больше этого не вынесу. Уступлю ему.

П а в е л. Но тут еще можно помочь.

И з а. Павел! Помочь нельзя! У меня нет больше сил. Я беззащитна.

П а в е л. Но тут мы, и мы сумеем тебя защитить. А в худшем случае…

И з а. Ты не знаешь. Не можешь себе даже представить. Его глаза так ужасны.

Г е р ж м а н. Я никогда не предполагал.

И з а. Таким я его еще не видела. С ним происходит что-то страшное. Убеждена: он единственный, кто…

Г е р ж м а н. Знает все?

П а в е л. Он единственный? Что он знает?

И з а. Теперь я уверена: он единственный, кто…

Г е р ж м а н. Знает тайну…

И з а. Почему… Вит…

П а в е л. …Застрелился!

И з а. Спасите меня!

П а в е л. Иза, не может быть, чтобы он… Откуда ему это знать?

И з а (лихорадочно). Заставьте его сказать, что́ ему известно.

Г е р ж м а н. Может, этого и не потребуется.

И з а. Да и он уже не в силах скрывать тайну. Я поняла по его глазам.

П а в е л. Он тебе что-нибудь сказал?

И з а. Если б ты его слышал!

П а в е л. Должно быть, всего лишь новая хитрость.

И з а. Вы не заставите его говорить откровенно. Я тоже. Никто из нас.

Г е р ж м а н. И я так думаю.

И з а (встает в величайшем волнении). Но и молчать он уже не в силах. В этом я твердо убеждена.

Г е р ж м а н. Думаю, он будет изобличен.

И з а (лихорадочно). Скажите, ведь смерть — еще не конец?!

Г е р ж м а н (взволнованно). Почему вы меня об этом спрашиваете?

И з а (лихорадочно). Вы должны мне сказать. Поймите, насколько это для меня важно. Скажите, ведь смерть… Что такое смерть?

Г е р ж м а н (спокойно садится). С таким же успехом вы можете меня спросить, что такое жизнь.

И з а (лихорадочно). Жизнь — это жизнь. А смерть…

Г е р ж м а н. И то и другое лишь различные состояния нашего сознания.

И з а (лихорадочно). Стало быть, смерть не гасит сознания?

Г е р ж м а н. Как не гасит его жизнь. Оно лишь видоизменяется.

И з а. Я все время это обдумывала. Стало быть, сознание продолжает существовать и после смерти?

Г е р ж м а н. Только в иной форме.

И з а. Значит, если кто-то умрет…

Г е р ж м а н. В первое время после смерти, он даже не сознает, что он мертв. Не понимает, что с ним произошло. Думает так, как если бы был жив. Его чувства, стремления, страсти остаются неизменными. Он подвержен, как и при жизни, всем индивидуальным наклонностям.

П а в е л (взволнованно). Что такое вы говорите?

И з а (лихорадочно). Его любовь…

Г е р ж м а н. Развивается, как при жизни: растет или исчерпывает себя, согласно законам, которые смерть не в силах затронуть. Равно как и его злоба, вражда и ненависть. Как весь его характер, эгоистичный либо жертвенный, правдивый либо лживый, как и все его способности, — все в нем продолжает развиваться и медленно меняется благодаря приобретаемому опыту, в ином состоянии сознания.

П а в е л. Но в таком случае, собственно…

Г е р ж м а н. Между жизнью и смертью не было бы разницы. Ее и нет. По сути дела, жизнь и смерть, являющиеся лишь нашими понятиями, есть одно и то же.

В эту минуту в дверях появляются В а р н а и П р о к о п.

В а р н а. Это метафизический тезис, высказанный вами в моем сне!

Гержман, Павел и Иза удивленно смотрят.

Г е р ж м а н (встает). Ко всем чертям ваш сон! Я запер дверь на ключ. Как вы сюда попали?

В а р н а. У вас, безусловно, достаточно оснований для того, чтобы запираться. Значит, несмотря ни на что, хотите поставить на своем?

П а в е л. Вы нас прервали… как раз…

В а р н а. Полагаю, как раз вовремя. Почему вы мне не поверили? Неужели мои предостережения оказались тщетными?

И з а. Скажите, кто это?

Г е р ж м а н. Полицейский комиссар, которого мы хотели исключить из числа участвующих.

В а р н а. Но вам это не удалось! Вы хотели меня исключить? А в чьей голове родилась мысль вашей драмы? Кто первый вас увидел, когда вы сами еще не предугадывали событий данной минуты? И кто первый заметил вас здесь, куда вас заманил театральный импровизатор, который сам ощущает недостаток творческого воображения и руководствуется лишь моим вдохновением?

П р о к о п (указывает на Варну). Его состояние с каждой минутой все хуже.

В а р н а (возбужденно). Но для меня мой сон не был сумбурной фантазией, манящей к поэтическому претворению ее в жизнь, потому что я с первого мгновения понял, что мог бы сделать это лишь ценой человеческих жертв. А тут подлинное, несозданное — или созданное, — произведение было бы бог весть каким волнующим откровением.

И з а. Откуда вы пришли?! О чем вы нам тут говорите? Разве вы понимаете, что тут с нами происходит?

В а р н а. Только я и понимаю. Я это увидел — и содрогнулся от ужаса перед таким зрелищем. Думаете, у меня температура? Не удивляйтесь! Все по той же причине. Думаете, я дрожу от ужаса? Еще бы не дрожать, когда я вижу, что мой сон должен исполниться и что вы — те, кто позволил себя завлечь на столь ужасные роли!

Г е р ж м а н (Прокопу). Почему вы не отвели его домой? И даже привели сюда!

П р о к о п. Разве вы не видите, что с ним уже невозможно договориться и что он слепо следует за своей фантазией?

В а р н а. Не я, а вы за ней следуете! Вы хотите зла! Вы хотите несчастья!

П р о к о п. Бог весть откуда в нем берется такая страшная сила, что его не остановить.

В а р н а. Чтобы спасти вас, пока еще возможно. Бог не допустит, чтобы мне не удалось отвратить вас от намерений, последствия которых вы даже не можете представить. Потому что он (показывает на Гержмана) задумал разыграть с вами пьесу, которая увлекла его в сумбурных видениях моего сна, куда он коварно проник.

П а в е л. Ошибаетесь, сударь, мы, стоящие здесь перед вами, не являемся наемными исполнителями некого непонятного драматического произведения. Мы реальные люди, без масок и без грима. Мы не знаем ролей, которые, как вы полагаете, мы играем, и не учились специально жестам и мимике. Мы оказались тут случайно или в силу неизбежности собственных судеб.

В а р н а. Вы обмануты! Вас сюда заманили!

И з а. Так, как мы тут стоим, еще никто никогда не стоял. И стоим мы тут так впервые.

П а в е л. И не знаем, какое движение сделаем в следующую минуту. Куда посмотрим.

И з а. Мы не заучили на память готовые тексты ролей и не ожидаем знака, когда наступит наш черед говорить.

П а в е л. Мы тут не на сцене.

И з а. Вы безумец, если полагаете, что мы тут играем спектакль. Может, для нас было бы лучше, если б то, что тут происходило, было всего лишь пьесой. Как бы мы ни играли, хорошо или плохо, разве это было бы для нас важно, если б мы только играли? Если б были уверены, что только играем, если б мы просто изображали драму, которая — пусть бы даже она нас захватила — нас лично все же не касалась и по окончании которой мы вышли бы и вновь стали самими собой. И продолжали жить своей жизнью, совершенно отличной от пьесы.

В а р н а. Я пришел поздно? Вы уже отождествили себя с персонажами, которые мне приснились?

П а в е л. Мы вовсе о них и не думали!

И з а. Мы вообще их не знаем.

Г е р ж м а н. Да их просто и не существует.

В а р н а (Гержману). Вы так далеко зашли за это время в развитии своего дьявольского намерения? До такой степени их одурманили, что они уже не распознают, кто они такие, и полагают…

И з а. Поймите, если у вас есть сердце, и не касайтесь наших душ. Здесь решаются наши судьбы.

П а в е л. Ваша театрализация жизни кощунственна. Мы тут ничего не выстраиваем в соответствии с театральными приемами. Стоим тут такими, какие мы есть, не обманывая и не притворяясь, хоть это, может, и вопреки всем театральным законам.

И з а. Бога ради! Не мешайте нам! Ведь мы даже представления не имеем о том, что с нами произойдет через минуту.

В а р н а (подходит к Павлу). Я понимаю вас.

Г е р ж м а н. Он говорил, что, разыгрывай мы тут и впрямь пьесу, вас бы из числа участников он исключил.

В а р н а (пристально смотрит на Павла). Не только меня! Еще кое-кого!

П а в е л (отступает). Что вам известно?

В а р н а. Потом вы, конечно, могли бы исключить и меня, если б сумели исключить из числа участников его. Хотя его вы пожелали бы исключить по другим соображениям.

П а в е л. Кого вы имеете в виду?

В а р н а. Того же, кого и вы. Молодого человека, который сюда недавно заходил.

П а в е л. Вы его здесь видели?

В а р н а (Изе). Вы от него убежали сюда!

И з а (отступает). Я убежала от того, кого вы вообще не знаете.

В а р н а. Вы заперли от него дверь. Боретесь. Вы хорошо защищаетесь.

П а в е л. Откуда вам это может быть известно?

В а р н а (стискивая лоб руками). Стало быть, та же последовательность, что и во сне. Потом… потом, в таком случае вам от него уже не защититься!

П а в е л. Не надо уверять, будто это не в нашей власти.

В а р н а. Защищайтесь! Защищайтесь изо всех сил. Только — он знает все!

И з а. Что он знает?

В а р н а. Вы сами это почувствовали. И недавно о том сказали.

И з а (испуганно). Что он знает…

В а р н а. Отчего ваш жених три года назад застрелился.

И з а (взорвавшись). Вы подслушивали!

В а р н а. Доктор может засвидетельствовать.

П р о к о п (удивленно). Мы вместе находились в канцелярии. Уверяю вас. Можете сами убедиться.

И з а. В таком случае что это значит?

В а р н а. Что это уже началось. Я стараюсь припомнить, далеко ли вы зашли. Неужели все мои усилия напрасны?

Г е р ж м а н. В таком случае ваша роль, вероятно, окончена.

В а р н а (удивленно). Разве я тоже тут играю?

Г е р ж м а н. Коль скоро мы не можем вам в том помешать. Коль скоро вы тоже в этом участвуете.

В а р н а. И я? Вплоть до этой самой минуты?

Г е р ж м а н. Полагаем, только до этой минуты. Вы нашли применение своим поразительным способностям, даже чрезмерно, на мой взгляд, и это оказалось сверх ваших сил.

В а р н а (непонимающе). Но моя роль совершенно иная.

Г е р ж м а н. Какой бы она ни была — заметьте, для нас она не особенно желательна. Полагаю, теперь вы перестанете нам мешать.

В а р н а. Думаете, я уже сдаюсь?

Г е р ж м а н. Но раз уж это началось! Вы, мне кажется, хотели это предотвратить.

И з а. Что — уже началось?

В а р н а. Я вас понял. Напрасно я вас предостерегал! Напрасно призывал вас помешать этому.

Г е р ж м а н. Что в таком случае вам еще угодно?

В а р н а. Вы уже думаете о дальнейшем! Спешите!

И з а. Господа, почему вы нас мучаете?

В а р н а (Изе). Вам тоже не терпится узнать эту тайну.

И з а (кричит). Это интриги Доната! Вы с ним заодно!

В а р н а (обхватив голову руками). Я оказался бессилен… Но я все-таки спасу вас! Спасу иным путем!

П а в е л. Вы хотите нас уничтожить.

В а р н а (резко Гержману). Для вас важен лишь метафизический тезис, который вы желаете тут продемонстрировать. Я опровергну его, прежде чем вы до него дойдете. Итак, в бой! Что вы собираетесь показывать?

Г е р ж м а н. Вероятно, мы все же подойдем к интересной теме.

В а р н а. Не радуйтесь, что это уже началось. Я все-таки помешаю вашей пьесе. Разрушу ваше драматическое произведение.

И з а (отворачивается от него). Все это фиглярство! Отвратительное фиглярство!

В а р н а (подходит к Гержману и пристально смотрит ему в глаза). Минуту назад вы заявили, что жизнь и смерть всего лишь различные стороны человеческого сознания и что, стало быть, между жизнью и смертью нет существенного различия.

Г е р ж м а н. Я в этом убежден.

В а р н а. В таком случае я утверждаю, что ваша мысль не только ложна — это кощунство!

И з а (кричит). Мы не собираемся тут кощунствовать!

В а р н а. Я не говорю, что вы. Но — (указывает на Гержмана) он! А вы слепо следуете за ним, бездумно и покорно. Но чувствуете ли вы, куда он вас ведет и что для него важно? Туда нельзя вторгаться ради одного холодного любопытства. Там запрещено глазеть по сторонам и искать тех, кто ушел, это влечет за собой наказание, которое трудно даже предугадать!

Г е р ж м а н. Выходит, и вы — верите!

В а р н а (резко). Не так, как вы — холодно и бесстыдно. Вам мало играть с живыми! Вы готовы дерзнуть поставить кулисы и в царстве теней, с кощунственным бесстрашием исполняя смертельные номера под куполом цирка!

Г е р ж м а н. Вы уклоняетесь от нашего вопроса.

В а р н а. Что жизнь и смерть лишь различные состояния человеческого сознания? Нет, с этим я не согласен! Между жизнью и смертью существует непреодолимая пропасть расстояния, отчужденности и вражды. Тщетны попытки живых увидеть мертвых. Что им откроется? Лишь обманчивые тени, блуждающие в вечности. Тщетно живые взывают к загробному миру! Туда не долетает живой человеческий голос. Там нет человеческого взаимопонимания. Там в хаосе бродят лишь личины человеческих существ, лишенные сознания и воли, которых швыряет то туда, то сюда, и там бродит лишь мертвое эхо восклицаний, давно, много веков назад отзвучавших в безмолвии.

Г е р ж м а н. Значит, вы утверждаете, что со смертью личность исчезает?

В а р н а. А вы, значит, хотели бы, чтобы кошмары человеческого сознания не кончались никогда?

Г е р ж м а н. Я говорю лишь то, что есть. Мои желания все равно ничего не стоят рядом с законами действительности.

В а р н а. Кому вы это объясняете? Им или мне? Лжете! Лжете всем нам! Их обмануть вам уже удалось. Хотите и меня втянуть в это.

Г е р ж м а н. Вы пытаетесь отвлечь меня от нашей темы. Итак, я вопреки вашему мнению утверждаю, что сознание человека не исчезает с его смертью, что с последним его вздохом память не улетучивается, что его личность, с сознанием и памятью, продолжает свое существование и после смерти, живя в иной сфере, и что все его индивидуальные черты продолжают существовать в ином обличье и его отношения с живым миром, из которого он ушел, сохраняются.

В а р н а (стискивая руками лоб). Подождите! Сейчас вы все высказали очень ясно! И это, от слова и до слова, вы произнесли тогда — во сне.

Г е р ж м а н. Помните, что вы мне ответили?

В а р н а (удивленно). Что вы — опаснейший шарлатан.

Г е р ж м а н. В таком случае, докажу вам на примере…

В а р н а (хватает его за руку). И это вы тогда, во сне, сказали!

Г е р ж м а н. Но здесь мы не во сне.

В а р н а. Здесь мы на сцене!

И з а (лихорадочно). Вы… вы фигляр! Вы шарлатан!

В а р н а. В таком случае я точно знаю, как далеко вы зашли. (Изумленно.) Сейчас вы и в самом деле собираетесь приступить к доказательствам!

Г е р ж м а н. Так я и сделаю!

В а р н а (подбегает к нему). Не сделаете!

Г е р ж м а н. Кто же мне помешает?

В а р н а. Я! Я вам помешаю! Я сорву вашу затею!

Г е р ж м а н. Кажется, вы пытались это сделать и во сне!

В а р н а. Мне все понятно. Сейчас вы (Изе) уже не думаете о молодом человеке, от которого убежали и который ходит вокруг дома.

И з а (удивленно). Пусть ходит! Я действительно о нем больше не думаю.

В а р н а. Вы уже не боитесь, что дверь отперта. Наоборот, вы открыли все двери.

Г е р ж м а н. За вами их и в самом деле не заперли.

В а р н а (испуганно). Теперь… теперь вы уже только ждете, когда появится…

П а в е л. Кто тут может появиться?

В а р н а (Изе). Ваш жених, который несколько лет назад застрелился.

И з а (как во сне). Он появится?

В а р н а (Гержману). В доказательство вашего тезиса. Чтобы случилось то, что я предвидел с самого начала.

П а в е л. Что же случится?

В а р н а (Павлу). Не притворяйтесь, будто вам это неизвестно. (Гержману.) Вы точно все повторяете, шаг за шагом. (Всем.) Сейчас вы еле дышите от напряжения — когда же умерший постучит в дверь. (Подбегает к двери и налегает на нее.) Но я помню, каким образом он сюда вошел. (Кричит.) Как он сможет войти, если я встану тут?

П р о к о п (подходит к нему). Это просто невозможно!

В а р н а (прижимается к двери). Я не впущу его сюда!

И з а (вскрикивает). Оттащите его! Он хочет помешать…

Прокоп и Павел хватают Варну и оттаскивают его от двери.

В а р н а (кричит). Не приближайтесь ко мне! Я не хочу, чтобы драма продолжалась.

В этот момент стучат. Все, оцепенев, смотрят на дверь.

И з а. Это — он!..

В а р н а. Не впускайте его! Заклинаю вас! Прекратите спектакль!

В дверях появляется В и т Л а м а ч.

И з а (лишается чувств). Вит!

З а н а в е с падает.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Декорация первого действия; только портьера отдернута. Там сидят И з а и П а в е л. П р о к о п стоит возле дивана, на котором лежит В а р н а. За столом сидит В и т Л а м а ч; против него — Г е р ж м а н.

П р о к о п. Снимите с меня эту ответственность.

И з а (Прокопу). Сударь! Тише, бога ради! Неужели вы не понимаете, что тут происходит?

Г е р ж м а н (встает и подходит к Варне). Уснул наконец?

П р о к о п. Повторяю: снимите с меня эту ответственность. Я врач. Сейчас вам лучше его не будить.

Г е р ж м а н (Прокопу). Что вы, собственно, хотите?

П р о к о п (раздраженно). Я его усыпил. Насильно. Вы меня вынудили.

Г е р ж м а н. Радуйтесь, что вам это удалось.

П р о к о п. Вы и меня в это впутали. Бог знает, что вы тут замышляете.

Г е р ж м а н. Я оставляю его под вашим присмотром.

П р о к о п. Но мой долг, собственно говоря…

Г е р ж м а н. Позвонить на службу. Полагаю, представителей полиции здесь достаточно. Но взвесьте все. Поступайте, как считаете нужным.

П р о к о п. Но что у вас тут происходит? Эти двое там… (показывает на Павла и Изу) сидят.

П а в е л (раздраженно). Сударь, оставьте нас в покое.

П р о к о п. Вы и об этом заранее подумали. Чтоб и это здесь было.

Г е р ж м а н. Как на сцене? Вы это хотели сказать!

П р о к о п (раздраженно выпаливает). Но ведь вы тут, по всей вероятности, в самом деле играете спектакль!

И з а (в отчаянии). Бог мой! Теперь еще он! В такую минуту!

Г е р ж м а н (Прокопу). И вы уже заразились? Как врачу, вам следовало бы знать, что это серьезный симптом. Пощупайте пульс.

П р о к о п (разозлившись). Тут меня учить нечего. Объясните лучше, кто этот молодой человек…

Г е р ж м а н (показывая на Вита). Пусть он вас не особенно беспокоит.

П р о к о п (испуганно). Но ведь это… где я его видел и при каких обстоятельствах? Я же его знаю.

Г е р ж м а н. Допускаю, что такое могло быть. Не исключено, что вы познакомились с ним при достаточно скверных обстоятельствах. Не исключено, что три года назад вы по долгу службы… констатировали… его смерть.

П р о к о п (испуганно отступает). Это в самом деле покойник?

И з а. Сударь! Опомнитесь! Прошу вас, сжальтесь!

Г е р ж м а н (Прокопу). Может, вам угодно еще раз удостовериться? Или проверить, правильно ли вы тогда констатировали его смерть?

П р о к о п (испуганно отступает). Пустите меня! Что у вас тут творится? Я не могу здесь оставаться.

Г е р ж м а н. Вас никто не принуждает.

П р о к о п (в дверях). Я, я не буду… играть… подобные ужасы.

Г е р ж м а н. В таком случае вы идете смотреть.

П р о к о п уходит.

И з а. Ушел? Наконец-то теперь, быть может…

П а в е л (взволнованно). И он говорил то же. А что, если в самом деле…

И з а (закрывает ему рот рукой). Павел! Молчи! Молчи!

Г е р ж м а н. Ну вот, полная тишина. Слава богу. (Садится к столу.) Наконец-то наступил покой. Мы одни.

В и т (который до сих пор сидел словно в оцепенении). Мы действительно тут одни?

Г е р ж м а н. Вы имеете в виду — только мы с вами? Не хочу вас обманывать.

В и т. Но вы сразу меня узнали?

Г е р ж м а н. Вас это, кажется, удивляет?

В и т. Значит, я вовсе не изменился?

Г е р ж м а н. Вы об этом догадываетесь?

В и т. Должен признаться. С тех пор как со мной произошло то, чего я до сих пор не понимаю.

Г е р ж м а н. Вы застрелились!

В и т. Чуть не застрелился. Действительно, по-видимому, еще немного — и я бы не очнулся. Возможно, я уже находился на волосок от смерти, и мне почти известно, что такое смерть, я дошел до самых врат царства теней и, должно быть, уже никогда не смогу вернуть ясность сознания.

Г е р ж м а н. Почему вы так думаете?

В и т. Мои чувства словно парализованы. Я постоянно пребываю как во сне. Не распознаю вещей, как прежде: все как бы нематериально и серо. Временами я утрачиваю чувство равновесия. Словно я не сам хожу, а меня несет неведомая сила. Похоже, я подчиняюсь чужой воле. Не могу идти туда, куда хочу, как прежде, часто, сам того не желая, оказываюсь там, где не предполагал. Нередко мое тело кажется мне нематериальным. Это как ночной кошмар. Протягиваю руку, но вокруг меня — ничего, к чему бы я мог прикоснуться. Это бывает страшнее всего.

Г е р ж м а н. Расстройство сознания.

В и т. Несомненно. Но еще хуже, что иной раз я теряю ощущение времени, часы в моих мыслях превращаются в столетия, в тысячелетия, в бесконечность. Нередко за секунду я переживаю события, на которые на самом деле потребовались бы миллионы лет, целые циклы жизни с сотворения мира. Они стремительно развертываются и вылетают из мрака на свет и вновь исчезают во мраке, а я мечусь в них, растоптанный и вновь поднимающийся, и чувствую все — безграничную боль, все ужасы, которые только возможны, и меня приводит в трепет нескончаемое познание и постижение сверхъестественной силы и блаженства, которое немыслимо себе представить.

Г е р ж м а н. Вы постоянно пребываете как во сне?

В и т. Верно. Весь мир представляется мне призрачным. В тишине, которая приводит меня в ужас, я слышу лишь как бы эхо жизни. Пристально вглядываюсь, но не различаю. Слушаю, но не понимаю.

Г е р ж м а н. Такое со многими случается.

В и т. Значит, вы полагаете, это не слишком опасно?

Г е р ж м а н. Может, вы боитесь?

В и т. Не стану скрывать. Часто — страшно боюсь. Нередко готов кричать от ужаса. Мне кажется, меня уносит в безвоздушное пространство и я ни за что не могу ухватиться, или что я упаду в какую-то пропасть и разобьюсь вдребезги. Нигде не видно света! Нигде не слышно голосов! Нигде нет ни единого существа! Тщетно пытаюсь я остановиться. Меня шатает в тучах мрака. Хочу крикнуть. Но из моего горла не вырывается ни звука. Я низвергаюсь из тьмы во тьму, никого не дозвавшись.

Г е р ж м а н. Но ваша память не нарушена?

В и т. Никогда прежде не была она столь ясной. Я вспоминаю каждое событие жизни до мельчайших подробностей. Начиная с первых проблесков детского сознания вся жизнь предстает передо мной в четких картинах. Лишь теперь я ясно понимаю все, что когда-то узнал, смотрю на это с другой стороны и воспринимаю все с удивительной непосредственностью. Вижу дальше, чем прежде, и вникаю во все, чем я когда-то, пусть даже невольно, увлекался, с поразительной легкостью.

Г е р ж м а н. Это не так плохо.

В и т. Если б только я не чувствовал себя таким одиноким. Иногда у меня ощущение, будто никто меня не видит и не слышит. Мне кажется, будто никто меня не может понять. А в болезненном состоянии, когда возникают кошмарные видения, меня охватывает отчаяние, что никто мне не может помочь.

И з а (стонет). Боже! О боже!

В и т (растерянно встает). Кто это вскрикнул?

Г е р ж м а н. А как по-вашему?

В и т (неуверенно). Мне показалось, что тут Иза.

Г е р ж м а н. Вы до сих пор о ней помните?

В и т (оглядывается, точно слепой, и делает несколько шагов по направлению к Изе). Она здесь! Не говорите, что ее нет!

И з а (испуганно отскакивает). Будьте милосердны!

В и т (опускается в кресло). Вот так всегда. Я уже совсем близко от нее. Но вдруг между нами пролегает неприступная даль. Я протягиваю к ней руки. Но вокруг лишь пустота. Что же это такое, чуждое и леденящее, что стоит между нами? Что это за сила, могущественнее всех сил мира, которая мешает мне к ней приблизиться?

Г е р ж м а н. Вы пытались это сделать?

В и т. Поймите, ни о чем другом я не думаю. Одна лишь эта мысль владеет мною. Я неустанно размышляю над тем, как сделать, чтобы я мог наконец с ней объясниться. Разве вы не знаете, как я ее люблю, разве не знаете, что ее любовь для меня — вопрос жизни или смерти.

Г е р ж м а н. Что, собственно, между вами произошло?

В и т. Не понимаю. Я перебирал в уме все возможные причины, почему она убегает при моем появлении. Кто стал между нами, почему, как только я к ней приближусь, она останавливается с недоуменным видом, а затем, ни слова не говоря, медленно исчезает на моих глазах? Куда она пропадает в бесконечности, бесследно? Кто и что мешает ей наконец выслушать меня? Открою вам…

Г е р ж м а н. Откройте мне все.

В и т. Ну, открою вам, что мне нередко приходило в голову: может, она мертва!

И з а (шепчет). Господи, спаси меня!

Г е р ж м а н. Что за мысль!

В и т. Значит, я ошибся! Скажите! Она не умерла? Жива?

Г е р ж м а н. Неужели вы можете сомневаться?

В и т. Я не находил иных объяснений тому, что она не может подойти. Мне казалось, только смерть могла бы нас так разъединить. Какой ужас! Значит, по-видимому, говорил я себе, я простираю руки лишь к ее тени. А она, из бесконечной дали, не может меня понять и сжалиться надо мной. Это уже лишь призрак, и мне до него не дотянуться.

И з а (стонет). Я больше этого не выдержу.

В и т (снова беспокойно встает и, как слепой, осматривается). Опять мне показалось…

Г е р ж м а н. Что вы ее слышите?

В и т (опускается в кресло). Но прежде ее голос был живым. Теперь же он звучал, словно загробная жалоба. Как из могилы, где спят вечным сном.

Г е р ж м а н. Задумывались ли вы над тем, что бывает после смерти?

В и т. Я уверен, что ничего. Это конец всему. Отчужденность. Холод. Злоба и враждебность к жизни.

Г е р ж м а н. Не понимаю, почему именно вы так рассуждаете.

В и т. Потому что я находился на волосок от смерти? Ничего не помню. Лишь грохот выстрела. Словно молния. Неожиданная глухота! Ощущение пролитой крови. Потом я проснулся. Но именно с той поры Иза замкнулась. Сколько раз я писал ей! Но ни разу не дождался ответа. Сколько раз приходил к ней, падал перед ней на колени и умолял помириться. Стоит, смотрит холодно, не отвечает. И в мгновение ока исчезает от меня… (Встает.) О, объясните мне, что же нас, собственно, разделяет? Возможно ль, чтоб она относилась ко мне столь непримиримо враждебно? Не верю. Не могу поверить, что нам невозможно понять друг друга.

Г е р ж м а н. Но что именно тогда произошло между вами?

В и т. Все случилось неожиданно! Без всякой причины! Меня это просто ошеломило. Я не понимал ни слова. Тщетно пытался понять взаимосвязь. Что мне еще оставалось, скажите, что я мог поделать? Я жил только ее любовью. Весь мир разом потерял для меня смысл. О, в тот миг, когда дрожащей рукой — ибо для меня уже ни в чем не было утешения, нигде больше не светила надежда, которой я мог бы жить, преданный и покинутый, — я прижал ко лбу браунинг, чтобы лишиться сознания, ничего не знать, не видеть, не слышать, не чувствовать, я надеялся, что одновременно с грохотом выстрела наступит конец, конец всему и навсегда, что я перестану существовать и провалюсь в покой небытия.

Г е р ж м а н. Вы ошиблись!

В и т (взволнованно). Но я не верю, что не объяснюсь с ней. Не успокою ее. Не может быть, чтобы ее письмо, такое непонятное, было ее окончательным решением.

И з а (вскакивает и подходит к нему). Вит? О каком письме ты говоришь?

В и т (взволнованно встает). Я тебя узнал. Ты меня видишь и слышишь. Твой голос отвечает мне. Ты позволишь наконец сказать тебе все?

Г е р ж м а н. Вы хорошо помните содержание того письма?

Вит (вытаскивает письмо из кармана). С тех пор я ни на минуту не расставался с ним. Я неустанно склоняюсь над ним, пытаясь понять его смысл, столь зловещий… (Изе.) Скажи же, что все случившееся еще можно изменить!

И з а (берет в руки письмо). Бумага, на которой я тебе писала. Мой почерк! Моя печать! Датировано в канун…

В и т. Пойми, что мне оставалось? Мне казалось, когда я его прочитал, что этого пережить невозможно.

И з а (читает письмо). Неужели и это призрак?

Г е р ж м а н. Значит, все-таки правда то, о чем говорили! Ваше письмо толкнуло его на этот шаг!

И з а (падая в кресло). Я этого письма не писала!

В и т (стискивает голову руками). Выходит, ты не настаиваешь на том, что мы расстаемся навсегда!

И з а. Что ни слово — подлая ложь, изощренный обман!

В и т. Выходит, ты наконец успокоилась. Я никогда не переставал верить: то, что встало между нами, рассеется. Конец твоему ледяному молчанию. Ты больше не убегаешь от меня. Ты сжалишься над моей отчаявшейся любовью. И ты до сих пор любишь меня.

И з а (рыдает). Несчастный!

В и т. Я был несчастным. Но теперь это не так. Все, что нас разделяло, было лишь недоразумением. Моя мука оказалась сном. Ты вернешься ко мне. Ты вновь такая же, как прежде. Теперь ты выйдешь за меня замуж.

И з а (испуганно встает и отступает). Поздно.

В и т. Может, я так постарел за это время? То лишь следы горя на моем лице, они быстро исчезнут вблизи тебя.

И з а (испуганно отступает). Вит! Тебя нет в живых!

В и т (растерянно). Я до такой степени изменился, что ты меня не узнаешь?

И з а. Ты умер!

В и т. Опомнись! Разве я не спасся? Не пробудился вновь к жизни?

И з а (стонет). Ты мертв! Ты никогда больше не пробудишься к жизни.

В и т (садится, удрученно). Стало быть, я! Я думал — ты мертва. Значит, я больше не живу. Не дышу! Сердце мое остановилось! Я окоченел! Значит, это случилось! Потому ты в ужасе убегала от меня и у тебя не находилось слов для ответа. Отсюда мои вечные сны! Мои жестокие видения! Беспрестанные провалы в сознании! Состояние ужаса, которое я прежде никогда не испытывал! Я, значит, мертв!

И з а. Давно! Уже почти три года!

В и т. Но в таком случае почему я не перестал существовать? Не утратил сознания? Не уснул в тишине небытия? Я такой же, как прежде. Я мыслю и чувствую. Продолжаю любить тебя.

И з а. Но я живая!

В и т. Выходит, ты иная, чем я? Ты теплая! Дышишь! Выходит, это ты изменилась!

И з а (в отчаянии). О, пойми, что ты…

В и т. Ты видишь меня по-иному. Я для тебя чужой и далекий. Все-таки, значит, правда то, чего я боялся, — ты не хочешь изменить своего решения. Мне уже нельзя к тебе приблизиться?

И з а. Никогда больше!

В и т. Значит, это смерть!

И з а (причитает). Вит! Почему ты мне не верил? Как могло тебя сбить с толку письмо, которое я никогда не была бы способна написать? Как ты мог не почувствовать, что это уловка, чтобы разлучить нас!

В и т. Как тут не поверить? Ведь одновременно ты вернула все мои письма.

И з а. Твои письма! Значит, они были у меня украдены!

В и т. Теперь тебе понятно, почему я впал в отчаяние?

И з а (рыдает). Зачем ты это сделал? Зачем покончил с собой?

В и т. И это невозможно исправить?

И з а (стонет). Неужели ты не понимаешь?

В и т. Теперь уж мне все ясно. Ты до сих пор живешь, а я давно мертв. Что толку, что я люблю тебя так, как любил с самого начала, что ищу и зову тебя! Безответно. Я боюсь тебя — ты так далека, и холодна, и недоступна. А ты полагаешь, будто говоришь с призраком. Теперь мне понятно, почему ты убегаешь от меня. Я пугаю тебя, словно могила, в которой из-за любви к тебе я не могу спать спокойно. Выходит, нас разделяет жизнь!

И з а. Смерть!

В и т. Жизнь или смерть. Не вижу разницы. Чувствую лишь, что для каждого из нас это означает одно и то же. Пропасть расстояния, отчужденность и взаимный ужас. Выходит, жизнь — вот что окончательно разлучает нас. (Кричит.) Почему в таком случае ты не мертва, как я?

П р о к о п (появляясь перед рампой возле сцены, кричит). Хватит! Опустите занавес!

На сцене и в зрительном зале возникает смятение; на сцене все, оцепенев, смотрят туда, откуда послышался крик.

П а в е л (подбегает к рампе). Это крикнул кто-то…

П р о к о п (поднимаясь на просцениум). Я! Оттуда! Оглянитесь по сторонам. Я смотрел на вас. Я вышел из кулис. Вы все еще не верите, что играете спектакль?

П а в е л (осматривается). Мы на сцене?..

П р о к о п. Наконец-то вы поняли! Вот здесь — рампа! Искусственное освещение! По сторонам — кулисы. На нас театральное тряпье! Все это — ложь! Комедия!

И з а (растерянно). Значит, мы играем!

П а в е л. Значит, все обман! Мы на сцене! На глазах у зрителей. (Кричит.) Погасите свет! Опустите занавес!

Г е р ж м а н (взволнованно). Обождите минутку!

П р о к о п (Гержману). Вы все еще намерены запираться? Вам не стыдно?

В и т (растерянно). Значит, неправда то, что со мной происходит? Это всего лишь пьеса?

И з а. Павел! Уйдем! Я сквозь землю готова провалиться от стыда.

Г е р ж м а н (удерживает ее). Не уходите! С ума вы посходили!

П а в е л (накидывается на него). Вы лжец! Обманщик!

В и т (поворачивается к Гержману). Что вы со мной сделали?

П р о к о п (Гержману). Это противоестественно!

П а в е л (Гержману). Заманить нас сюда! Злоупотребить нашим доверием! Вы подлый негодяй!

И з а (закрывает глаза). А мы тут жили! На глазах у зрителей!

Г е р ж м а н (раздраженно). Да опомнитесь же!

П р о к о п (Гержману). Кто вы такой, что смеете продолжать даже тогда, когда маска с вас сорвана?

И з а. Я больше не выдержу! Пусть дадут занавес!

Г е р ж м а н. Клянусь вам! Успокойтесь! Поймите…

П а в е л. Что вы еще не придумали конца!

П р о к о п. Такого конца вы, надо полагать, не предвидели! Он вам кажется мало театральным!

П а в е л. Но мы пришли к вам не играть.

И з а. Павел! Пойдем скорее отсюда!

П р о к о п (хватает Гержмана и ведет его к рампе). Я изобличаю его! Перед вами, перед всеми, кто пришел посмотреть спектакль. Мы не отвечаем за то, что с нами происходило. Он злоупотребил нашим доверием. Все это — действительность. Это не театр!

Г е р ж м а н. Заклинаю…

П а в е л (Гержману). Мне стыдно за вас. То, что вы устроили, подло.

П р о к о п (обращаясь к зрителям). Нам и в голову не приходило, что мы тут играем. Нас обманули.

Г е р ж м а н. Но поймите…

П а в е л (мечется по сцене). Да погасите же свет! Уберите кулисы!

П р о к о п (кричит). Опустите занавес!

В эту минуту в комнату входит Д о н а т, бледный и взволнованный.

П а в е л. Все кончилось!

Д о н а т. Вы ошибаетесь! Это еще не конец.

И з а (уже одетая). Павел, выведи меня отсюда!

Д о н а т (становится в дверях). Теперь я вас не пущу.

И з а. Неужели мне никто не поможет?

Д о н а т. Прошу вас остаться. Всего на минуту! Вам больше нечего меня бояться.

П р о к о п (приближается к Донату). С ума вы сошли? Поймите, где вы находитесь!

Д о н а т (спокойно). В данный момент мне безразлично, где я нахожусь. Для меня важно, что здесь находитесь вы. (Изе.) Я ищу вас вовсе не для того, чтобы преследовать и мучить. (Павлу.) И вас — вовсе не для того, чтобы иметь возможность сблизиться с вашей сестрой.

П р о к о п (хочет уйти). Неслыханно! Выпустите в таком случае меня!

Д о н а т (не позволяя ему пройти). И вас прошу еще ненадолго задержаться и быть вместе с остальными присутствующими свидетелем…

П р о к о п. Да поймите же, что вы на сцене. Здесь играют спектакль!

Д о н а т (строго). Извините, сударь, но ваше подозрение необоснованно. Я пришел не для того, чтобы играть тут спектакль.

П р о к о п (кричит). Но вы его играете, раз вы находитесь на сцене. Как и все мы тут играем.

Д о н а т (строго). Не знаю, что тут делаете вы, меня это не интересует. Да это для меня и не важно. Но ваша насмешка мне кажется незаслуженной. Я не разыгрываю спектакль. И думаю, вы могли бы сохранять в такую минуту больше серьезности. Я не заслуживаю ваших усмешек. Но даже они не смогут меня отвратить от моего незыблемого решения.

Все удивленно смотрят на Доната, замешательство растет.

Г е р ж м а н (Донату). Вы застали нас в момент странного недоразумения, вызвавшего весь этот переполох, который еще требует объяснения. Но уверяю, никто не собирался задеть вас.

П р о к о п. Он пытается дать новую завязку. (Кричит.) Мы больше не дадим сбить себя с толку. Мы не позволим…

Д о н а т (строго, спокойно). Разрешите мне произнести всего несколько слов, которые я больше не в силах сдержать. Немыслимо дольше терпеть муки совести, преследующей меня упреками, — что греха таить, совершенно справедливыми. И я — я не могу больше жить, скрывая свершенное мною преступление.

И з а (рухнув в кресло). Что тут творится?

Д о н а т (возбужденно). Нет, я не могу больше жить, мучимый сознанием собственной вины. Поймите меня! Не могу! Я должен признаться. Открыть вам все подлости, которые я совершил, — не для того, чтобы вы судили меня, и не для того даже, чтобы просить прощения у тех, кому причинил горе и довел до несчастья, ибо они никогда не смогут меня простить. Но (все более возбужденно) для того, чтобы облегчить свою совесть. Чтобы прекратить свои нечеловеческие страдания. Останьтесь еще на минуту! Сжальтесь! Я должен высказаться. Я не могу больше…

Г е р ж м а н. Успокойтесь. Поверьте, мы поймем вас, Донат. Быть может, вы меня и не поймете. Но дело не в том, чтобы вы меня поняли. Мне просто необходимо…

П а в е л (тянет Прокопа за руку к Варне). Разбудите его! Скорее!

П р о к о п (склоняется над Варной). Если удастся. Я уже ничего не понимаю.

Д о н а т. Я полагал, что справлюсь с этим. Я безоглядно следовал своему замыслу. Для меня было важно лишь, чтобы она меня любила.

Г е р ж м а н. Что вы сделали?

П а в е л (Прокопу, который будит Варну). Доктор! Скорее! Умоляю вас!

Д о н а т (стараясь перекричать его). Сжальтесь надо мной! Выслушайте! (Кричит.) Я признаюсь, что виноват в смерти невинного человека, который ее любил и которого она любила, и разбил их счастливую любовь.

И з а (вскакивает, с письмом в руке). Это вы написали письмо!

Д о н а т. Я разузнал, какой почтовой бумагой вы пользуетесь, каким сургучом запечатываете, научился копировать ваш почерк.

И з а. Вы украли из моего секретера письма Вита!

Д о н а т. Да, когда заходил к Павлу. В ваше отсутствие. Украл и послал вашему жениху, вроде бы это вы их вернули.

П а в е л (трясет Варну). Да проснитесь же, бога ради!

Д о н а т. Я полагал, что обману его — и он не вынесет разлуки. Я рассчитал правильно. Он застрелился.

В и т (подходит к Донату). Почему вы это сделали?

Д о н а т (испуганно отступает). Спасите меня! Он здесь! Он постоянно меня преследует.

П а в е л (будит Варну). Вмешайтесь! Откройте правду происходящего!

П р о к о п (подхватывает пошатнувшегося Доната). Вы обмануты. Как и все мы.

Д о н а т. Я полагал, что смерть навсегда разлучит их. Она забудет о нем. Полюбит меня.

П а в е л (поддерживая проснувшегося Варну). Рассейте его заблуждение, — он считает, что все происходит на самом деле! Спасите его!

П р о к о п (Донату). Все это ложь! Обман!

Д о н а т (с жаром). Подите прочь! Я не лгу! Не обманываю вас! Клянусь, все это я совершил.

В а р н а (подходит к Донату). Все-таки это вы? Признались уже?

Д о н а т (отскакивает в сторону). Вы — полицейский комиссар! Я буду защищаться!

В а р н а (Изе). То самое письмо. Ждите второго!

В и т (в дверях, шатаясь, словно тень). Это театр! И меня вытащили на сцену!

П р о к о п (Донату). Слыхали? Все, что тут происходит, — ложь! Комедия!

Д о н а т (возмущенно). Вы еще способны подозревать меня во лжи?

В а р н а (подходит к Донату). Все это случилось в моем сне. Вы всего лишь разыгрываете мой сон!

Д о н а т (возбужденно). Значит, вы не верите, что меня привели сюда реальные муки совести?

П р о к о п. Поймите! Здесь всякая реальность исключена.

П а в е л. Спасите его! Объясните ему, где мы находимся.

Д о н а т (возмущен). Моя искренность вас не убедила? Вы считаете меня комедиантом!

П р о к о п. Здесь театр! Здесь правда вообще невозможна.

В а р н а (вскочив). Еще не поздно! Еще можно помешать несчастью. Поймите, что вы не актеры! Взбунтуйтесь против его замысла хоть в последнюю минуту! Перестаньте играть!

Д о н а т. В таком случае я вам докажу… (Вынимает пистолет и подносит к виску.)

Выстрел. Все, оцепенев, смотрят, как Донат падает на пол.

И з а. Он застрелился… На самом деле!

П а в е л (выбегая). Позвоните в полицию!

В а р н а (кричит). Я предупреждал, чтобы вы тут не играли!

Д о н а т (с усилием приподнявшись). Видите… я… не играю. (Падает.)

Прокоп склоняется над ним.

З а н а в е с падает.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Декорация та же, только портьера задернута. И з а сидит на диване, возле нее стоит П а в е л. Г е р ж м а н в оцепенении одной рукой опирается о стол, другой сжимает лоб. С минуту тишина. Входит П р о к о п; он бледен и взволнован. Все напряженно ждут, что он скажет.

П р о к о п (садится). Слишком точный выстрел.

И з а (встает). Значит, надежды на спасение нет?

П р о к о п. Он умер сразу же. Мгновенно.

П а в е л (стискивая лоб руками). Выходит, все кончено?

П р о к о п. И с официальными формальностями и — тут.

Г е р ж м а н. Застрелиться здесь! В моей квартире!

П р о к о п. Похоже, это вас мучит больше всего. Боитесь быть скомпрометированным.

Г е р ж м а н. Все произошло на ваших глазах.

П р о к о п. Даже в присутствии полиции.

Г е р ж м а н. В таком случае не знаю, у кого больше причин быть скомпрометированным.

П р о к о п. Вот вы как думаете! Мы все — свидетели того, как это случилось.

Г е р ж м а н. Может, вы намерены отрицать, что находились здесь?

П р о к о п. Никоим образом. Но я — свидетель всего, что тут произошло.

И з а (садится). Виновата я.

П р о к о п. Это весьма проблематично.

Г е р ж м а н. Он оставил какие-нибудь письма?

П р о к о п. Вот что вас интересует! Все же побаиваетесь!

И з а. Значит, он ни с кем не простился?

П р о к о п. Подобные розыски не в моей компетенции.

П а в е л. Такого я от него не ожидал. Он, несомненно, совершил это в состоянии невменяемости. Наверное, сам до последней минуты не предполагал, что так поступит.

П р о к о п. Напротив, думаю, мысль о самоубийстве занимала его довольно долго. Все основательно продумано. И выполнено мастерски.

Г е р ж м а н. Может, по-вашему, он продумал даже все обстоятельства?

П р о к о п. Конечно. В том числе и то, что застрелится здесь. В вашей комнате.

И з а. На наших глазах, на глазах у всех?

П р о к о п. Это важнее всего.

П а в е л. Но ведь все произошло так неожиданно.

И з а. И вообще, он случайно всех нас тут застал.

П р о к о п. Я, в общем-то, не верю в случайности. Но даже верь я в них, я и тогда задумался бы над странным стечением обстоятельств, свидетельствующим о том, что в данном случае все с самого начала было продумано и точно разработано.

Г е р ж м а н. Во всяком событии есть естественная логическая неизбежность.

П р о к о п. Но вы умеете как-то буквально сверхъестественно постигать мотивы событий еще до того, как они произойдут.

Г е р ж м а н. Что вы этим хотите сказать?

П р о к о п. И умеете просто артистически соединить воедино мотивы надвигающихся событий. И проявляете удивительный интерес к тому, чтобы эти собранные воедино мотивы привели затем к катастрофе.

Г е р ж м а н. Вы приписываете мне фантастические способности предугадывать события.

П р о к о п (встает). Признайтесь: вы давно предвидели все, что здесь произошло.

Г е р ж м а н. Вы теряете здравый смысл.

П р о к о п. Не забывайте, что я внимательно за вами слежу, с той самой минуты, как забежал сюда по пути на службу.

Г е р ж м а н. Вариант театрального образа мыслей вашего коллеги, подозревающего меня в том, что я проник в его сон и, вдохновленный им, сочинил драму наяву. Кто в таком случае является ее автором? Вы же меня обвинили в том, что я являюсь ее режиссером.

П р о к о п. Вы были и тем и другим одновременно. Более того, в то же самое время вы были самым рафинированным зрителем этого драматического произведения, безразличным к тому, что речь шла о жизни реальных людей. Лишь бы удовлетворить свою жажду сенсаций. Вы холодно следили за ходом интриги и добивались, чтобы она спокойно развивалась вплоть до трагического конфликта.

Г е р ж м а н (раздраженно). Если уж я был столь рафинированным зрителем несчастья, которое тут произошло, мне, очевидно, лучше всех известно, чем вызвана его подлинная кульминация.

В а р н а (войдя, прислоняется к двери). Это было не самоубийство.

Г е р ж м а н (раздраженно). Вы! Что вам тут еще нужно? Может, вы пришли по долгу службы? Допрашивать?

В а р н а. Допрашивать придут другие. Но мое свидетельство не оставят без внимания. А я свидетельствую, что это было — убийство.

Г е р ж м а н (в бешенстве). В таком случае — его выдумали вы!

В а р н а (Прокопу). Вспомните, как точно я предугадал его дьявольские намерения. Я предупреждал его, угрожал, умолял отказаться от драматического замысла, опасность которого я чувствовал. Мой сон еще не был реальностью. Он мог служить предостережением.

Г е р ж м а н (резко). Убирайтесь отсюда! Во что вы меня впутали!

В а р н а. Но его мой сон вдохновил на бесчеловечное злодеяние, которое он осуществил, сделав нас своими орудиями, несмотря на наше сопротивление, — насильно и безжалостно. Он превратил нас в соучастников преступления, но я покажу, что это было сделано помимо нашей воли. Что он, только он один является инициатором зла, которое тут свершилось. Что он разработал план несчастья и, не дрогнув, осуществил его вплоть до кровавых подробностей. Так хитро подстроил заранее обдуманную ситуацию, что, разумеется, никто не мог спастись. И следовательно, — он его убил.

Г е р ж м а н (резко). А кто первый появился тут, словно коварный суфлер драматического произведения, о котором никто из нас и понятия не имел? Кто первый оглядел мою квартиру и против нашей воли осветил ее искусственным, обманчивым светом? Это моя частная квартира, реальная комната, куда вы пришли в качестве моего гостя. Но вы выдумали, будто я устроил тут театральную сцену. Здесь могли протекать лишь простые, обычные реальные события, которые естественно возникают и естественно развиваются. Но вы, одержимый навязчивой идеей, сумели внушить всем остальным, будто здесь сцена, на которой не живут, а только играют. Вы предательски осветили искусственным освещением эти обычные, настоящие стены и создали впечатление кулис. И, одержимый самообманом, искусственно осветили и наши человеческие лица, превратив нас в нереальные театральные фигуры. Вы породили эту иллюзию театральной атмосферы. И после этого действительно простая частная квартира превратилась в некую абстрактную обстановку, а мы, кто сроду не помышлял о театре, мало-помалу из реальных людей превращались в театральные персонажи. Произошло нечто чудовищное. Ваше болезненное воображение изгнало отсюда живую действительность. Театральная ложь отравила здесь живой воздух. Мы постепенно теряли чувство реальности. Мы сопротивлялись и опровергали ваше безумное подозрение, будто мы актеры. Доказывали, что мы настоящие, живые люди и живем здесь естественной, реальной жизнью. Но вы все яростнее подозревали нас в обмане, которому сами поддались. И мы все покорнее подчинялись вашему театрализованному взгляду на жизнь.

В а р н а. Вы признаетесь!

Г е р ж м а н. Коль скоро вы так упорно желали этого, коль скоро насильно заставляли играть мрачные роли своего сна, в том, чего на самом деле не было и что существовало лишь в вашем болезненном воображении, то заблуждение, далекое от жизни, к нашему ужасу, и в самом деле стало представать перед нашим взором, чудовищно медленно затмевая живую действительность, которая, словно тень, постепенно бессильно рассеивалась перед ним. Вы вбили себе в голову, что здесь будет разыграно драматическое произведение, и упорно доказывали нам, что мы станем его исполнять. Вы втянули нас в театральное действие, и мы, истерзанные вашим театральным неистовстом, бессильно покорялись.

В а р н а. Вы играли!

Г е р ж м а н. Мы подчинились вашей театральной абстракции, мы утратили искренность, и наши слова, взгляды и жесты приобрели ложную неестественность. Нас захватила театральность.

В а р н а. Я уличаю вас!

Г е р ж м а н. Это были уже не мы. Мы не понимали, кто мы. Тщетно метались в заколдованном круге вашей болезненной театральной фантазии. Мы возражали, протестовали, бунтовали против вашего театрального насилия. Но бессознательно устремлялись туда, куда вы заставляли нас идти. Драма, превратившаяся тут из вашей фантазии в реальность, завладела нами и стала нашей реальной судьбой.

И з а. Но мы не притворялись.

П а в е л. Мы не лгали.

Г е р ж м а н. Теперь вы понимаете, что вы натворили? Вы ответственны за все дурное, что тут произошло. Вы насильственно спровоцировали эту драму!

В а р н а. Я хотел отвратить вас от нее.

Г е р ж м а н. Но на самом деле — вы ее тут создали. И внушили нам, что мы ее играем. Здесь, в моей квартире. Здесь, в моей комнате вы воздвигли сцену. Здесь не театр. А мы не актеры.

П а в е л. Что мы могли поделать?

Г е р ж м а н. И вот когда вы втянули нас в неразбериху своих фантазий, явился этот молодой человек. Реальный, живой. Его сознание было ясным и нетронутым. Он пришел сюда, в мою квартиру. Но вы и остальные, сбитые с толку вашим домыслом, кричали, что тут театр. Он пришел к нам, живым людям, которых знал, но вы и остальные, поддавшиеся вашему заблуждению, хотели и его ввести в заблуждение и доказывали, будто мы здесь всего лишь играем.

В а р н а. А вы не играли?

Г е р ж м а н. Но он, серьезный, измученный совестью, понятное дело, чувствовал себя оскорбленным, считая, что его подозревают в неискренности и манерности. Он не был захвачен вашей театральной одержимостью. Он тщетно пытался вывести вас из заблуждения. Не пытаясь смягчить свою вину, с достоинством доказывал он вам, что пришел из искренних побуждений. Но когда вы яростно на него накинулись, желая и его втянуть в свое безумие, он, чтобы убедительно доказать, что здесь не театр и что его слова — истинная правда, — только чтобы доказать вам, что он не играет, застрелился на наших глазах. (Варне.) Вы виновны в его смерти! Вы — его убийца!

В комнату неслышно входит Д о н а т; он бледен и испуган.

Д о н а т (останавливаясь в дверях). Не бойтесь меня. Я больше не буду кричать, как недавно.

Все испуганно отступают.

Д о н а т. Ведь мы уже кончили играть.

Г е р ж м а н. Что — кончили играть?

В а р н а. Я вас понял! Вы полагаете, что мы еще не кончили играть.

Д о н а т. Все еще не кончили?

В а р н а (набрасывается на Гержмана). Вы лгали! С самого начала! Хотели свалить на меня ответственность за свои фокусы. Ваша защита, высокопарная, манерная, вымученная, тоже входила в драматическое произведение. Намерены продолжать лгать? Еще не кончили играть! И поскольку для вас нет ничего невозможного, вы вызвали сюда несчастную жертву и после смерти. Ну, так как? Что вы еще задумали?

Д о н а т. Не кричите. Я не за этим пришел. Я прошу вас о помощи.

В а р н а (Донату). Уходите! Скорее уходите отсюда! Хоть теперь-то не позволяйте ему проводить с вами эксперименты.

П а в е л (хватая Варну за руку). Сударь, вы не отдаете себе отчета.

И з а (Варне). Что вы делаете? Это же кощунство.

Д о н а т. Только вы можете все объяснить. Вы все — свидетели. Вы знаете, как это произошло.

Г е р ж м а н. Я вас не понимаю.

Д о н а т. Вообразите! Моя семья считает, что все это случилось на самом деле. Думают, будто я действительно застрелился.

В а р н а. Вы в этом сомневаетесь?

Д о н а т (Варне). Да прекратите. Вы невыносимы. Видеть вас не желаю!

И з а. Вероятно, он полагает…

Д о н а т. Вы только подумайте: все верят, что я мертв. Обращаются со мной, как с мертвым. Я задыхаюсь. Похоже, меня собираются похоронить.

В а р н а (Гержману). Все еще продолжаете? Чего вы еще хотите? Вы ни перед чем не остановитесь?

Д о н а т. Не ссорьтесь, пожалуйста. На это нет времени. Кто знает, что они со мной могут сделать. Они словно обезумели. Ни я их, ни они меня не могут понять. Плачут и причитают. Вы должны объяснить им, что со мной ничего не случилось. Что я застрелился — только в театре. Что все это была лишь пьеса.

В а р н а (Гержману). Ответьте мне! Хоть теперь скажите правду!

П р о к о п (подходит к Донату). Вы ведь застрелились на самом деле.

Д о н а т. С ума вы сошли? Так же, как мои родители? Почему я никому не могу втолковать? Ведь я застрелился только на сцене.

П р о к о п. Но здесь не сцена.

Д о н а т. Разве вы меня в том не убедили? Разве не кричали, чтобы опустили занавес? Разве вы все тут не играли?

П р о к о п (растерянно). Но вы отрицали это. Доказывали нам, что мы не в театре. Кричали, что вы — не играете.

Д о н а т. Но ведь так было по пьесе. В этом заключалась моя роль. Разве я плохо сыграл? Ведь мой выстрел был так театрален.

В а р н а (Гержману). Ответьте теперь ему.

П р о к о п (Донату). Мы не собирались тут играть. Мы не знали ролей, на которые были назначены. Все это не было выдуманным драматическим произведением, которое тут разыгрывали. Ваша реальная смерть — убедительнейшее тому доказательство.

Д о н а т (кричит). Спасите меня! Помогите! Я думал, я на сцене. Старался играть как можно лучше.

П р о к о п. Именно поэтому вы мертвы.

Д о н а т. Вы безумец. Разве на сцене что-нибудь происходит на самом деле? Вы потеряли разум. Кто же это в театре умирает по-настоящему?

П р о к о п. Здесь — особый случай. Здесь театр возник непроизвольно, вопреки нашему желанию — из реальной действительности.

В а р н а. Здесь играли — на самом деле.

Д о н а т. Но поэтому-то я — не мертв.

П р о к о п. Могу вас твердо заверить в обратном. Я официально констатировал вашу смерть.

В а р н а. Я при том присутствовал. Могу подтвердить.

П а в е л. Этого уже не исправишь.

Г е р ж м а н. Вы в самом деле мертвы.

Д о н а т. А кто, собственно, вы такие, чтобы присваивать себе право судить об этом?

Г е р ж м а н. Мы — живые.

Д о н а т (выпрямившись). Но откуда в вас такая уверенность? Где доказательства того, что все именно так, как вы себе представляете? В чем отличие между вами и мной и в чем в таком случае отличается смерть от жизни?

В а р н а (Гержману). Понимаю. Вам еще хотелось, чтобы эти слова были произнесены.

П р о к о п (Донату). Если вы полагаете, что стоите среди нас, — это лишь обман вашего сознания. На самом деле вы лежите, хладный и недвижимый…

Д о н а т (угрожающе). А может, скорее, ваша уверенность в том, что вы тут стоите, является обманом вашего сознания? Позвоните в полицейское управление, если не боитесь (поворачивается к Варне), что ваш собственный голос ответит вам, будто вы сидите там в канцелярии.

П р о к о п (испуганно идет к двери). Что такое вы говорите?

В а р н а (следует за ним). Пойдем скорее отсюда.

Оба уходят.

Д о н а т (обращаясь к Павлу). А куда побредете по темной улице вы, дрожа от страха — что таит в себе запечатанный конверт, который вы сжимаете в руке?

П а в е л (испуганно уходит). Иза, я скоро вернусь.

Д о н а т. Где уверенность в том, что мертвы не вы, а я? Кто из нас призрак? Где граница, отделяющая игру заблуждений от несомненной реальности? (Обращаясь к Изе.) Скажите, прекрасная, которую я тщетно любил, кто для вас более живой — они, живые, как они доказывают, или ваш жених и я, которые, по всеобщему утверждению, мертвы? Угадываете ли хоть вы тайну, которая, в силу несчастной любви к вам, приоткрылась тут перед вами?

Занавес начинает опускаться.

Занавес, к которому вы взывали, тогда не шелохнулся. Но сейчас — взгляните, он падает! Значит, все-таки это был всего лишь театр… (Уходит.)

Иза и Гержман с удивлением смотрят вверх на опускающийся занавес.

З а н а в е с падает.

ЭПИЛОГ

Когда поднимается занавес, на сцене темно. Потом слышатся шаги, и в комнату входит Г е р ж м а н; зажигает свет. И з а, сидящая за столом, пробуждается и растерянно смотрит на стоящего у дверей Гержмана.

И з а (взволнованно встает и осматривается). Это ваша квартира!

Г е р ж м а н (осматривается). Это моя квартира. Полагаю, вы в том не сомневаетесь.

И з а (растерянно). Что я делаю в вашей квартире?

Г е р ж м а н. Вы собирались уходить. Я знал, что вы не уйдете, не поговорив со мной.

И з а (пятится). Мне страшно!

Г е р ж м а н. Неудивительно. Но чего, собственно, вы боитесь?

И з а (кричит). Где Павел?

Г е р ж м а н (стискивает лоб руками). Бредет в ночи. Одиноко идет по пустынной улице. Приближается.

И з а. Почему я еще жду здесь?

Г е р ж м а н. Думаю, вы ждете его. И дождетесь.

И з а. И вы его ждете! И не только его!

Г е р ж м а н. Вы хотите сказать, что я жду комиссара и доктора. Они тоже явятся с минуты на минуту. Как раз сейчас они выходят из канцелярии.

И з а. Вы напряженно ждете!

Г е р ж м а н. В самом деле… Признаюсь… С нетерпением.

И з а (вскрикивает). Все это продолжается!

Г е р ж м а н. Вы еще рассчитываете на неожиданный поворот! И что все еще раз вывернется наизнанку. Приведя к непредвиденной, ошеломляющей развязке?

И з а. Но ведь немыслимо…

Г е р ж м а н. …Чтобы то, что здесь произошло, произошло на самом деле? Я вас понимаю. Страшно подумать.

И з а. Вы хотите сказать…

Г е р ж м а н. Вам желательно от меня услышать, что все это был лишь болезненный мираж, дьявольский обман, муки творчества. И что теперь мы очнемся и с облегчением вздохнем после тяжкого кошмара. Будь это возможно! Будь это возможно, вы даже не представляете, какой ценой я был бы готов купить подобный финал!

И з а. Значит, все произошло на самом деле?

Г е р ж м а н. Бесспорно.

И з а (испуганно). Почему ж тогда мы не разбежимся и не скроемся, чтобы никто нас не увидел!

Г е р ж м а н. Куда бежать? Безумная! Где скрыться?

И з а (падает в кресло). Оставьте меня! Прошу вас! Дайте мне побыть одной! Замолчите, умоляю!

Г е р ж м а н (взрывается.) Не требуйте от меня этого! Я не могу быть один! Не могу молчать! Почему они не идут? Ваш брат! Комиссар Варна! Доктор Прокоп!

И з а (вскочив). Я вас не узнаю! Вы взволнованы!

Г е р ж м а н (резко). Вас это удивляет! Не шелохнуться, что бы ни происходило, и молчать, ни малейшим движением не давая понять, что я думаю и чувствую, — вот моя роль! Смотреть оцепенев и не иметь права даже пикнуть! Я больше этого не выдержу! Я взбунтуюсь и закричу!

И з а (растерянно). Я не предполагала…

Г е р ж м а н. …Что я тоже человек и что есть предел того, что я по-человечески могу вынести. Хватит с меня беспомощно смотреть, тщетно пытаясь распутать узел, который тут, в действительной жизни, запутался. По моей воле, говорили вы! В соответствии с моим обдуманным намерением, как вы меня обвиняли. Вследствие нездорового любопытства моего холодного ума!

И з а. Я думала о вас…

Г е р ж м а н. Ну, скажите, что вы обо мне думали: что я человек, погрузившийся в мертвые абстракции, ненормальный индивид, фантаст, безумец или изощренный фокусник, бездушно играющий с самыми опасными понятиями, а то и шарлатан, подталкивающий людей к гибели да еще получающий наслаждение от несчастья. Но зачем люди провоцируют меня, когда я давно уже всячески даю им понять, что мне безразличны их взгляды? Зачем они с любопытством касаются тайны, которую не могут без ужаса постичь? Зачем вы спросили меня, что такое смерть?

И з а. О, поймите, как мне было это важно! Разве я спросила из пустого любопытства? Разве можно жить, не задумываясь над смертью?

Г е р ж м а н. И поэтому я должен был вам лгать или говорить с вами, как с ребенком, неспособным к логическому мышлению? Или, для того, чтобы вы жили спокойно, отвратить вас от малейшего намерения размышлять о сущности смерти? И все же, поверьте, будь я убежден, что всего этого могло бы не произойти, — мне меньше всего хотелось бы высказаться столь ясно.

И з а (удивленно). Вы… вы хотели бы, чтобы этого не произошло!

Г е р ж м а н. Ловлю вас на слове. Вы подозреваете, будто я, напротив, хотел и добивался, чтобы все это произошло. Стало быть, я желал несчастья и вашего ужаса от познания! Я, который дрожал от страха за вас и всех остальных, который с ужасом следил, как здесь претворяется в жизнь кровавая драма, и тщетно пытался воспрепятствовать этому и предотвратить боль, которую она вызовет.

И з а. И что же — вы не сумели этого сделать?

Г е р ж м а н. Конечно. Хотя меня считают безумцем, тем не менее от меня только и требуют, чтобы я творил чудеса. Разве я всевластен, чтобы предотвратить логические последствия причин, порожденных не мною? Если б я мог! Ах, если б я мог, — будьте уверены, я бы сделал это и охотно довел бы до абсурда свое величайшее убеждение в том, что жизнь, не только на земле, но и во всей вселенной, подчинена непреложным законам, которые математически точны, и которые можно постичь, и которые необходимо понять, для того чтобы убедиться, что вся вселенная и наша жизнь, как бы нам ни казалось истиной обратное, следуют законам четкой и определенной логики.

И з а (взволнованно). Кто вы, собственно?

Г е р ж м а н. Такой же человек, как и вы, всего лишь человек, который мучается так же, как и вы, и нередко хотел бы, как и любой другой, опрокинуть все законы, которым следует жизнь со столь неизменной точностью. Чтобы не было, скажем, боли, которая так часто кажется напрасной! Чтобы не было, скажем, страданий, которые нередко кажутся ненужными и бессмысленными! Сколько раз хотел я вопреки всем законам превратить, скажем, несчастную судьбу в радужное счастье! Если б я только мог! И если б не знал, что это безусловно вызовет несчастье, еще страшнее прежнего, потому что сие противоречило бы высшей фатальной справедливости.

И з а. Выходит, мое несчастье…

Г е р ж м а н. Если б оно не произошло! Почему оно постигло вас, очаровательная? Почему постигает стольких несчастных? Зачем оно нужно? Почему столько мук? К чему столько боли, губящей самых благородных людей? Этого вам не понять на опыте лишь вашей собственной жизни.

И з а. Справедливо…

Г е р ж м а н. До этого вы можете додуматься, исходя лишь из вечной жизни своей души, которая не умирает, а бесконечно живет во все новых и новых формах. Исходя из логики путей, которыми она шла когда-то, в давние времена, и из тех целей, к которым она стремится.

В комнату входят В а р н а и П р о к о п; Гержман испуганно отступает.

В а р н а (садится). Не зря я боялся сегодня идти на ночное дежурство. Сроду не забуду этого ужасного самоубийства.

Г е р ж м а н (вскрикивает). Я не виноват! Клянусь вам, я не виноват в его смерти!

В комнату тихо входит П а в е л и подает Изе запечатанное письмо.

И з а (бледная, с дрожащими руками). Да ведь я все знаю.

Г е р ж м а н. Значит, он все же оставил письмо! Не ушел из жизни, ничего не объяснив!

И з а (распечатывает письмо и подает ему). Если вас это может успокоить.

Г е р ж м а н (берет письмо и взволнованно читает его). Признается, что покончил с собой вследствие угрызений совести. Отрицает, что он здесь всего лишь играл.

П р о к о п. Кажется, он сделал это слишком серьезно.

В а р н а (взволнованно встает). Если он отрицает, что всего лишь играл здесь, когда же в таком случае он написал это письмо?

Г е р ж м а н. Вам все еще непонятно?

В а р н а (подходит к нему). Да кто вы такой, чтобы все понимать?

П р о к о п. И что, собственно, в таком случае здесь происходит?

Г е р ж м а н. Вы полагали, будто очутились тут на сцене и сыграли спектакль. Играйся подобная пьеса в театре, все сказали бы, что пьеса сумбурна, противоестественна и патологична. Что это — театральная истерия, наполненная отталкивающими вещами и ненужными страданиями, плод больной фантазии и опасного умопомешательства. Не разбираясь толком в понятиях, ее, возможно, назвали бы и спиритической и оккультной пьесой. Думаю, пьеса была бы освистана публикой и критикой.

В а р н а. Тем самым вы не опровергаете того…

Г е р ж м а н. Что все случившееся здесь с виду похоже на театральную пьесу. Это вызвало у вас подозрение, будто я поставил тут драматическое произведение.

В а р н а. Использовав действительность!

Г е р ж м а н. Если б действительность не была гораздо драматичнее театра.

П р о к о п. Не уверяйте нас, будто то, что здесь произошло, было всего лишь действительность.

Г е р ж м а н. Не хотите ли вы тем самым сказать, что действительность естественнее, конкретнее и жестче? Или, быть может, — что она менее естественна, более абстракта и не столь прямолинейна, как событие, которое произошло тут при нашем участии? Быть может, вам кажется, что действительность в нем была упрощена и подтасована? Или, напротив, что с нами тут случилось нечто выходящее за рамки реальности и нарушающее ее естественные законы? Вы полагаете, действительность не столь стихийна, не столь строго непреложна и не развивается так грубо драматично?

В а р н а. Но мой сон!

Г е р ж м а н. Это был не сон, ваше сознание было совершенно ясным, когда в неожиданно резком освещении вы увидели действительность с пронзительной отчетливостью. В вашем сне, по сути дела, было все, что тут произошло, только вывернутое наизнанку и внешне нереально и нелогично скомпонованное.

В а р н а. Но кто перенес мой сон в реальность и, придав ему стройную форму, создал из него житейскую драму?

Г е р ж м а н. Поставьте вопрос яснее и спросите, какая сила разрушила тут заблуждения нашего смутного сознания и показала нам четкое подобие не вызывающей сомнения реальности? Как случилось, что обманчивость внешнего, поверхностного мира иллюзий, в котором яркая отчетливость жизненного события почти всегда остается неясной для наших чувств, рассеялась и мы неожиданно очутились в мире сил, формирующих жизнь? Словно освобождаясь от не вполне осознаваемого трехмерного восприятия, мы ощутили бы себя в неком четвертом измерении. Мы не узнавали друг друга и участвовали в событиях, наводивших на нас ужас. Как будто это были не мы, а нас вынуждали прожить драму, как на сцене.

П р о к о п. Значит, мы с самого начала находились в вашей квартире?

В а р н а. Но одновременно мы были на службе, в канцелярии.

И з а. Мне кажется, то, что случилось, произошло когда-то давно, за пределами памяти.

Г е р ж м а н. Где это произошло? И когда? Здесь, в моей квартире, или где-то в ином месте? Может быть, давно, столетия назад, или в далеком будущем? Не знаю. Вы не понимаете, сколь бессмысленно локализовать событие, пережитое нами, во времени и пространстве, коль скоро оно произошло в абсолюте? Существует лишь один-единственный бесспорный факт: все — исключая пространство и время — произошло, можно сказать с уверенностью, на самом деле.

П а в е л. В силу какой неизбежности?

Г е р ж м а н. В силу той, которая всегда драматичнее, нежели искусственно созданная театральная необходимость, потому что она неопровержимо логична и неизменна. В силу метафизической необходимости.

В а р н а. Я кричал: не позволяйте это играть!

Г е р ж м а н. Бегите куда угодно, и кричите на жизнь, и кричите на смерть, чтобы это не играли. Бунтуйте против того, что это играется! Вам кажется, что вы кричали этой ночью. А это как много веков назад или невесть когда в будущем, — быть может, через тысячу или через миллионы лет. Вы думаете, что бунтовали здесь или на сцене. Кричите и бунтуйте где угодно во вселенной, как вы это делали в своем сне, вне времени и пространства. Вы потерпите поражение, как во сне, как здесь, как потерпели поражение все мы, не знаю когда и где, в этой истории. Одно знаю точно — мы были беспомощны и потерпели неизбежное поражение в действительности.

Софиты на сцене медленно, строго соблюдая интервалы, гаснут.

П а в е л (вскакивает). Что происходит?

П р о к о п (вскакивает). Остановитесь! Не гасите! Еще не конец!

П а в е л. Вы кончаете без нашего ведома! Вопреки нашей воле!

В а р н а (кричит). Скажите! Все, что туг произошло, была философия!

И з а. Это была драма!

Г е р ж м а н. Это была действительность!

На сцене совсем стемнело.

В а р н а (кричит). Горе нам! То, что здесь произошло, уже непоправимо. Случилось несчастье!

З а н а в е с.