Чешская и словацкая драматургия первой половины XX века (1918—1945). Том первый

J. Mahen

CHROUST

Jiři Mahen. Divadelní hry, 2, Dílo Jiřího Mahena. Svazek šestý. Praha, Československý spisovatel, 1956.

Перевод с чешского Н. Аросевой.

ПАНИ ЛИНЦОВА, хозяйка.

ТОНИЧКА, ее племянница.

ВАЛЕНТА, студент юридического факультета.

ФРАЙТ, студент философского факультета.

ЙОГАНИК, также студент философского факультета.

КРХНЯК, студент технологического факультета.

ЮЗЛ, студент Академии художеств.

БА́РАН, наборщик.

СЛАВИК, загадочная личность.

РАССЫЛЬНЫЙ.

ДОМОВОЙ.

Действие первое — сентябрь.

Действие второе — декабрь.

Действие третье — конец марта.

Действие четвертое — Первое мая.

Действие происходит в Праге примерно в 1905 году. Желательно, чтобы между первым и вторым действиями перерыв был коротким, минут пять, при затемненном зале, после второго действия — большой антракт, между третьим и четвертым действиями тоже всего несколько минут перерыва; все это для того, чтобы создать впечатление двух длинных действий.

П а н и Л и н ц о в а — хозяйка дома, женщина лет пятидесяти, строгая, но болтливая.

Т о н и ч к а — спокойная девушка лет восемнадцати, боится тетки. Отнюдь не кокетка. На студентов, когда ей приходится с ними разговаривать, смотрит без робости.

В а л е н т а — тип предприимчивого студента. По воскресеньям носит цилиндр и перчатки. Красивый юноша.

Ф р а й т — сангвиник. Большой нос. Очки.

Ю з л — подвижный, как ртуть, человечек. Хватает все, что попадается под руку, вечно чему-нибудь смеется, много разговаривает. Ходит в коротком пиджачке. Хоть и художник — не носит ни длинных волос, ни экстравагантных галстуков.

Б а́ р а н — лохматая голова, отличные белые зубы, самоуверенный, веселый человек лет двадцати восьми — тридцати.

С л а в и к — ему уже лет тридцать пять.

Й о г а н и к — парень двадцати одного года, неинтересное лицо — размазня.

К р х н я к — пожалуй, еще флегматичнее Йоганика, хотя он родом словак, которые, по слухам, обладают бешеным темпераментом.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Все четыре действия разыгрываются в просторной комнате квартиры пани Линцовой. Квартира эта расположена в двухэтажном флигеле бывшего заезжего двора; соответственно выглядит и комната, которую пани Линцова сдает студентам: это старое помещение со скрипучими половицами и тараканами за печкой. Особенность комнаты — большая, широкая ниша в левом углу. Быть может, в свое время она вела на галерею, окружавшую дом со стороны двора, но галерею снесли, ниша лишилась своего назначения. В общем, этакая унылая берлога, располагающая студентов к тому, чтобы сидеть — или, напротив, не сидеть дома. Дверь в комнату одна — впереди справа. Приятели, собирающиеся у студентов, должны сперва пройти через кухню пани Линцовой, затем через маленький коридорчик, и только тогда они попадают в комнату. (Поэтому у входящих обычно на лице улыбки, если они успели переброситься с кем-то шутками в кухне; но порой гости — сама серьезность; значит, за дверью им пришлось поздороваться с самой хозяйкой.)

В комнате у правой стены две кровати, около ближней к двери — чемодан, около дальней — умывальник. По левой стене до самой ниши разместились комод, кушетка, печка; перед кушеткой — большой стол с тремя стульями. В задней стене окно справа и половина окна слева (вторую половину из зала не видно, она уже в нише). Видна спинка третьей кровати, стоящей в нише; кроме того, там шифоньер и небольшой столик с книгами. На стене справа висит изображение св. Иосифа, на левой — портрет Палацкого{1}.

На правом подоконнике несколько горшков с цветами.

Кровати застелены кое-как, на перинах красные наволочки, красные покрывала, да и те вечно смяты: гости предпочитают рассаживаться на кроватях, на них удобнее сидеть.

Когда занавес поднимается, на сцене никого нет. Потом из левого угла неторопливо выкатывается большой серый клубок, подкатывается к столу и, забравшись под него, распрямляется. Показываются спина, две руки, тонкие, как палочки, и растрепанная голова. Загадочное существо медленно оборачивается, рассматривает публику.

Д о м о в о й (фыркнул от удивления, съежился, кошачьей поступью приблизился к рампе, обежал суфлерскую будку, метнулся к кровати, остановился и, с плутоватой улыбкой, временами выражающей ехидство). Ух, как много вас собралось! Что же вы хотите увидеть? Ах, сколько вас — и все такие нарядные, отутюженные, чистенькие! Голов-то, голов-то! Сколько голов, столько умов. Стало быть, хотите посмотреть на студенческое житье-бытье. Я-то наблюдаю его уже десять лет, и, уверяю вас, ничего в нем интересного нет: все разговоры, разговоры, споры да ссоры — чего уж тут занимательного. Поверьте мне, здесь никогда ничего не происходит, так что какой уж тут спектакль! Какому автору пришла в голову дикая мысль, будто вам это будет интересно? Ну, мне-то забавно, а вам? Слова, слова, слова — где же герои-то? (Свистнул.) Нет, право, удивляюсь я автору. Не показывать же вам студенческие заботы — за все десять лет этих забот только и было, что деньги, книги, девчонки, зубрежка, трактир да еще немножко анархизм. (Фыркает.) Ах, я ведь тоже отчасти анархист! Бабушка моя, кикимора запечная, та была реалисткой, так что я в этом разбираюсь. А заботы — что вам до них? Или автор вздумал позабавить вас студенческими песенками? Ого! (Вскакивает на стол, с комическим выражением.) На песенки я мастак! (Соскакивает, взахлеб декламирует.)

Ура! (Пляшет.) О, я студентов люблю! Только б они не болели… А то в последнее время некоторые заразились «мировоззрением», посылал я кошку в аптеку, а там сказали — от этого лекарства нету…

Скрипнула дверь.

Черт возьми, мне, право, самому интересно, что вам тут покажут. Сколько же вас пришло! И такие все нарядные, отутюженные, чистенькие! (Раскинув руки, подбегает к углу, весело.) Эй вы, мыши с тараканами, марш по углам — нынче тут играют человеческую комедию! Сидите тихо, тихо, тихо!.. (Свистнул, свернулся в клубок, исчез в задней стене.)

Пауза.

За дверью что-то упало. Возглас хозяйки: «У, косолапая, руки дырявые!»

В комнату вбегает х о з я й к а, за ней — Т о н и ч к а. Быстро оглядевшись, принимаются за уборку: стелют и пододвигают кровать, стоящую справа, дальше от зрителей.

Х о з я й к а. Да слушай, что говорят: на меня! Еще немного! Теперь к стене! Приподыми! Наклонись же! На меня! Перины!

Т о н и ч к а убегает в кухню и моментально возвращается с перинами.

(Стелет.) Щетку! Подмети! Ой, мамочки, тут тесемка оборвалась — не видишь ничего! Щетку!

Т о н и ч к а убегает за щеткой, тотчас возвращается.

Можешь не так основательно. Побрызгай немножко, и хватит. Все равно затопчут. Со всей Праги сюда таскаются. Тем более теперь, когда тут трое поселятся! Да не пыли так, возьми ведро воды!

Т о н и ч к а убегает, прибегает.

По утрам подметешь, после обеда уберешь как следует, белье проверь. Пан Валента, тот и сам о себе позаботится, у него все вещи как новенькие. Зато пан Фрайт! А третий постоялец, гляди, вроде него будет. Валента — тот еще ничего… А Фрайт — и в прошлом году задолжал, ну, не беда, этот всегда достанет… (Оглядывает комнату.) Ничего, места всем хватит. Лампу! Керосина хватит?

Т о н и ч к а (приносит лампу; поболтав ее). Хватит. (Ставит лампу на стол.)

В а л е н т а (сигарета в зубах, шляпа на голове). Готово? Ну-ка, ну-ка! Ничего получается! Да, я говорил с дворничихой. Ключ еще не сделали.

Х о з я й к а. Первая ваша забота — ключ!

В а л е н т а. А что ж, прикажете все время дома торчать? Человек — животное общественное!

Х о з я й к а. Да разве я в укор? Я, поди, тоже рада, когда все уходят. Хоть ненадолго тихо становится.

В а л е н т а. Ну, если в этом году будет, как в прошлом…

Х о з я й к а. Пан Юзл, да еще этот полоумный из Моравии с паном Ба́раном — спаси господь! Они тут такого натворят!

В а л е н т а (придвигается к Тоничке). Ну как, освоились в Праге? За две недели можно бы…

Х о з я й к а. А мы с ней еще нигде толком не побывали. Да и куда сводишь девку? На бал, что ли? Нет, голубушка, сиди-ка в своем уголку…

В а л е н т а (Тоничке). А вы сидеть не будете, верно?

Т о н и ч к а, засмеявшись, убегает.

Х о з я й к а. Видать, что из порядочной семьи. Ах, кабы не это несчастье! Всего-то они лишились, а мамаша ее красавица была. Бедная покойница Марина!

Валента закуривает новую сигарету.

Опять целыми днями табак смолить станете? Пора бы и за ум взяться.

В а л е н т а. Мои легкие — мои.

Х о з я й к а. Знаю.

Ю з л (заглядывает в дверь; посмотрев на хозяйку, подмигнул Валенте). Ах, бабушка, красавица моя! (Присвистнул.)

Х о з я й к а. Пан Юзл. Конечно.

Ю з л (все еще за дверью). Бог в помощь! Спасибо за привет! А кто это там в кухне? Не ослеп же я — там что-то новенькое!

Х о з я й к а. А девку мою оставьте в покое.

Ю з л. Что? Она будет здесь жить? Вот это номер! (Проскальзывает в комнату.) Привет! Целую ручки, сударыня! Поцелуйчик!

Х о з я й к а. Вы все еще не исправились?

Ю з л. Некогда было, да и негде! Пани Линцова, кто же она? Только не рассказывайте мне сказки про это ангельское создание, лучше говорите прямо, как есть. Надо же знать, как себя с ней вести.

Х о з я й к а. А прилично! Во-первых, вы еще молокосос, а во-вторых, она моя племянница.

Ю з л. Спорить готов — зовут ее Анчей.

В а л е н т а. Мимо!

Х о з я й к а. Тоничка она.

Ю з л. Ну, вот это номер! Стало быть, у нас именины в один день! Видите, я просто обязан относиться к ней совершенно по-особому, ибо, во-первых, я вовсе не молокосос, а во-вторых, я Антонин, а она — Антонина. (Открывает дверь в кухню.)

Х о з я й к а (хватает его за полу). А в-третьих, я запрещаю, и точка!

Ю з л. Для кого ж и беречь ее, как не для меня? Через десять лет окончу Академию художеств, дадут мне стипендию пятьсот крон, и обзаведусь я своим домиком!

В а л е н т а. Вот это был бы номер.

Ю з л. А что, в хорошую семью войдет. У нас в роду все были славные люди, прямо великаны — прадедушка одной рукой вола поднимал, бабушка ковыряла в зубах алебардой… (Смеется.) Но вы, конечно, нацелились на пана Валенту, а? Партия-то какая! Папочка — первый советник магистрата, каждое воскресенье по триста спичек на сигары изводит — то-то номер! (Валенте.) Не хочешь пройтись? Я подыскиваю натурщицу, сегодня явятся целых три!

В а л е н т а. Пошли!

Оба уходят.

Х о з я й к а (выходит за ними, слышен ее голос). Дверь-то справа! Пан Юзл!

В кухне смех. Т о н и ч к а вбегает, приносит скатерть, расстилает на столе под лампу.

Х о з я й к а (входит следом, помогает ей). У обоих ветер в голове, наговорят с три короба, а больше ничего! И Валента таков же. А художник-то этот (смеется) — вот живчик, чтоб ему пропасть! (Вдруг серьезно.) Не смей ни с кем из них шашни заводить! Как только замечу — собирай вещички и марш домой!

Ф р а й т (в дверях). Добрый вечер!

Й о г а н и к входит за ним, на плече сундучок. Неторопливо ставит его на пол, снимает шапку, кланяется.

Х о з я й к а (с некоторым удивлением). Добрый вечер! Уже привезли? (По ее тону видно, что она относится к Фрайту с некоторым уважением.)

Ф р а й т (представляет). Мой приятель Йоганик — пани хозяйка — прибавление в нашем семействе, барышня Тоничка.

Йоганик безмолвно кланяется, не подавая руки.

Х о з я й к а. Все готово. Думаю, понравится. Добро пожаловать к нам! Правда, тесновато немного…

Ф р а й т. Ах ты господи, что студентам надо! (Йоганику.) Ну, раздевайся.

Х о з я й к а, смерив обоих пристальным взглядом, тихо выходит вслед за Т о н и ч к о й.

Йоганик только теперь оглядывает комнату.

Ф р а й т (показывает). Вот тут комод, там (в сторону ниши) есть вешалка, а здесь (показывает в сторону окна), кажется, ваша кровать. Об остальном я договорился, как и писал вам. Что ваш дядя — небось не хотел вас отпускать?

Й о г а н и к (только сейчас снял старенькое пальтишко). Дядя?

Ф р а й т (показывает на нишу). Сюда, сюда. (Подводит Йоганика к столу, садится на стул.) Еще кто-нибудь из студентов ехал с вами?

Й о г а н и к (сел на кушетку). Что вы, я их и не знаю.

Ф р а й т. С платой за учебу и вообще с деньгами вам будет туговато, но ничего — я пробился, пробьетесь и вы. Для начала одолжили сколько-нибудь?

Й о г а н и к. Двадцать гульденов.

Ф р а й т. Я-то явился сюда с двенадцатью, стало быть, не так уж плохо. Главное — вы здесь. Удалось-таки мне вас вытащить! А то хорошенькое дело — целый год после окончания гимназии торчать дома неизвестно для чего! Нужен только вкус к жизни, тогда все получится. А я думал — вас дядя удерживал.

Й о г а н и к. Привыкнет к новому подмастерью.

Ф р а й т. Охотничьи ружья чинить! Да, чтоб не забыть: с нами живет тут некий Валента. Не вздумайте перед ним робеть — барина из себя корчит. (Предлагает портсигар.) Ку́рите?

Й о г а н и к. Спасибо! (Берет сигару.)

Ф р а й т (закуривает). И тоже — виргинские?

Й о г а н и к. Мне все равно. (Не закуривает.)

Ф р а й т. Зачем же все равно! Я — только виргинские, и никаких других. Ненавижу людей, которые смолят сигареты. Все они или пустоголовые, или жуликоватые. Порядочные люди курят трубку или сигары. (Сильно затягивается.) Потом к нам ходит целая шайка — еще увидите: молодец к молодцу. В карты играете? Нет? Это хорошо. В прошлом году я этих картежников с лестницы спустил.

Входит Т о н и ч к а, несет перину для кровати в нише.

Ф р а й т. Это чье будет место?

Т о н и ч к а. Это… (Показывает на Йоганика.)

Йоганик взглядывает на нее.

(Просто, мило.) Вы любите спать под окном?

Й о г а н и к (себе под нос). Мне… все равно.

Т о н и ч к а медленно уходит.

Ф р а й т. Хотел бы я знать, зачем старуха ее привезла. Могла бы и сама нас обслужить. Вроде наполовину сирота, дочь умершей сестры или что там… Что ж не курите?

Й о г а н и к. Как-нибудь в другой раз.

Ф р а й т. Да не стесняйтесь! (Зажигает спичку.)

Й о г а н и к. Не хочется.

Ф р а й т. Устали с дороги? Да, далеко наши проклятые горы! Зато тут, в Праге — вольная жизнь, ребята славные — увидите, хорошо вам тут будет, еще спасибо мне скажете, что уговорил вас учиться. Хотя сам-то я мало об учебе думаю… Бегаю по урокам, даже на лекции не успеваю, денег порой и на керосин-то не хватает… (Глубоко затянулся, посмотрел на сундучок.) А багаж-то у вас, черт возьми, не сказать, чтоб велик! Ничего — иной студент переезжает на другую квартиру — зонтик под мышкой, абажур от лампы на голове. Задвинем под кровать, ладно? (Задвигает сундучок раньше, чем Йоганик успевает подняться с места.)

В кухне смех.

Входит В а л е н т а.

Ф р а й т (представляет). Валента, Йоганик. Вот, привел уже. Теперь у тебя земляк — и у меня тоже.

В а л е н т а. На философский?

Й о г а н и к. Да.

В а л е н т а. Кафедра?

Й о г а н и к. История.

В а л е н т а. Набито. Несмотря на экзамены, их там столько, что хоть на льду сохраняй.

Ф р а й т. Так везде полно. Прямо хоть вообще никому больше не учиться.

В а л е н т а. Да уж, лучше бы посылали молодежь обучаться сапожному делу — или мясницкому. От такого навала интеллигенции нация богаче не станет.

Ф р а й т (весело). Что же ты-то туда лезешь?

В а л е н т а. А ты?

Ф р а й т. Да я и не лезу. Пани Линцова! (Уходит на кухню.)

Й о г а н и к. Что, в самом деле так плохо?

В а л е н т а. Каждый год. (Незаметно, но внимательно разглядывает Йоганика.) Фрайт говорил — вы не хотели в университет? (Видно, что он уже успел оценить новичка.)

Й о г а н и к. Я думал стать учителем.

В а л е н т а. Для этого вам нужен диплом?

Й о г а н и к. Это бы еще ничего…

В а л е н т а. Учителей уже тоже два миллиона шестьсот тысяч.

Ф р а й т (возвращается). Просвещаешь?

В а л е н т а. Да вот говорю — интеллигенции уже хоть пруд пруди.

Ф р а й т (поправляет его). Интеллигентного пролетариата — вот в чем дело. Учителя растут как грибы после дождя, скоро придется строить гимназии в каждой деревне, а инженеров, говорят, уже столько, что начинаем их экспортировать. Причина — все хотят выбиться в господа. А поскольку у наших папаш, как правило, не было ни гроша, то все и кинулись на юридический да на философский факультеты… (Йоганику.) А может, вам лучше на медицинский?

В а л е н т а (смеется). Не читал послание Общества чешских медиков? Переполнено!

Ф р а й т (жест в сторону Йоганика). А ему бы там самое место! Любит возиться с разными пилами, сверлами, дрелями… (Йоганику.) Через пять лет, глядишь, сумели бы разобрать на части хоть эрцгерцога!

В а л е н т а. В медицинском платить надо.

Ф р а й т. Бывало, что и бедняки оканчивали медицинский. На свете все возможно.

В а л е н т а. Возможно ли, нет ли, а я бы без денег туда не совался.

Ф р а й т. Это я знаю. (Йоганику.) Ужинать не пойдете?

Й о г а н и к. У меня с собой есть немного…

Ф р а й т. Уж верно, совсем немного! (Весело в сторону двери, за которой послышались голоса.) Йожко! Наконец-то!

К р х н я к (входит, жмет руку Фрайту). Дай бог тебе здоровья! (Валенте.) Привет! (Йоганику.) Стало быть, прибыли? (Подает ему руку.) Крхняк.

Й о г а н и к. Йоганик.

К р х н я к. Имя как у нас, а вы не с нашей стороны!

Й о г а н и к. Как это?

К р х н я к. Это у нас в Моравии так сокращают. Здесь-то кто скажет: «Йоганик»? Здесь имя Ян сократят так: Яноушек или еще — Ханзлик.

Х о з я й к а (появившись на пороге, со смехом вталкивает в комнату Юзла). А я говорю, в кухне болтать разрешается только приличным людям! Уж про вас-то этого не скажешь! (Смеясь, закрывает дверь.)

Ю з л. Что-о?! Это я-то неприличный? Да вы спросите в нашем городе! Вот черт, даже в кухне посидеть не дают! (Гляди на Йоганика, громко.) Юзл!

Рукопожатие.

Ф р а й т. Не везет вам, Юзл!

Ю з л. Представляете, какой номер! Проклятая баба — никак не размякнет. И уж теперь тем более, когда такая принцесса объявилась — будет стеречь, как дракон. Ей-богу!

К р х н я к. Все тот же старый сумасброд!

Ю з л. А что ты — уже не ходишь голодный, как в прошлом году?

К р х н я к (весело). В три раза голоднее! Подойди только — одни штаны от тебя и останутся!

Ю з л. От меня и так когда-нибудь останутся одни штаны. Порой, как вешаю их на гвоздь — вроде сам себя вешаю. (Фрайту.) Ужасно, понимаешь, худею. Еще в прошлом году весил пятьдесят девять, нынче уже пятьдесят три, а какой был аппетитный мальчик! Все девчонки на меня заглядывались.

Ф р а й т. Теперь ты сам на них заглядываешься, оттого и худеешь.

К р х н я к. Он у них детали изучает — мастером будет.

Ф р а й т. Только — в чем?

Ю з л. У всякого в жизни своя метода.

К р х н я к. Ну, твоя-то метода всем известна!

Ю з л. А что? Неужели же мне корчить из себя неведомо кого, как наши дураки? Один длинные волосья носит, другой — тросточку рококо до самого носа, а я только раз попробовал ходить без рубашки, но когда одна беззубая плюнула при виде меня — я и бросил. Нет, не желаю никакой экстравагантности. (Голосом, как на фонографе.) «И теперь этот дурень воображает, будто все святые — ему родные дяди, и глупеет в один миг!» Бархатная куртка! Да я бы в прошлом году за нее душу отдал! Такая, понимаешь, коричневая, с черными пуговками, и к ней широкополая шляпа — вот был бы номер! (Ходит по комнате, передразнивает.) Мое почтение! Ваш слуга!.. Глядишь, поймал бы на это на все какую-нибудь юную вдовицу лет сорока и мог бы послать искусство к дьяволу. Тем более что оно гроша ломаного не стоит! Старик на нас воду возит, а ты догоняй Европу! Вчера я намалевал зеленую корову с башню величиной — да пропади оно все пропадом!

Ф р а й т (весело). В жизни из тебя ничего путного не выйдет!

Ю з л. Ого!

В а л е н т а. Кончится тем, что намалюешь для нашей ратуши Жижку перед походной палаткой{2}, и точка.

Ю з л. Лучше я изображу на ратуше мэра города с его первым советником: дурачиться — так уж вовсю!

В а л е н т а. Не забудь только подписать, кто где, чтоб всем понятно было!

Ю з л. Твоего папашу сразу узнают. Я его с городской кассой в руках нарисую.

В а л е н т а. Очень остроумно! (Ходит по комнате.)

Ю з л. Люди-то поймут! (Вслед Валенте.) Я тебе над моим искусством издеваться не позволю! Я-то по крайней мере потому живописи учусь, что сам так решил, а ты бредешь, не зная куда!

В а л е н т а (высокомерно). Ну что ж, ты своего добьешься, а я — нет! (Уходит.)

К р х н я к. Получил?

Ю з л. Поганый парень.

К р х н я к. А что там было, с городской кассой?..

Ю з л. Да в газетах его папашу чихвостили, а он даже жалобы не подал.

К р х н я к. Ну, такова давняя традиция. У нас в деревне тоже — как пастбище делить, так только среди своих! (Йоганику.) Что же вы все сидите, слова не скажете?

Ю з л (кивает на Фрайта). А у них там заведение для глухонемых, вот ведь и Фрайт не сразу до тебя опустился…

Ф р а й т (весело). Еще бы, мы ведь с гор!

Ю з л. Ну да, у вас там Гималаи. Самая высокая кочка в округе — семьсот пять метров. Население вследствие этого суровое, характера твердого…

Ф р а й т (тем же ироническим тоном). Одни чудаки!

Ю з л. Пан староста стишки пописывает…

Ф р а й т (так же). …священник в социализм ударился…

Ю з л. …кухарка — режиссер любительской труппы, а главная достопримечательность — по воскресеньям все ходят в церковь.

Ф р а й т. И в трактир!

Ю з л (кланяясь, весело). Точно как у нас! Ей-богу. Да оставь ты свои горы в покое, знаем мы их. Люди — они или люди, или чудаки. Большая часть — чудаки, кто бы они ни были. Вот на чем мудрецам-то свихнуться! (Кланяется Фрайту.) Но — рад познакомиться! (Обычным тоном.) Где у тебя спички? Собственного рта не вижу! (Зажигает лампу.)

К р х н я к. А зачем тебе видеть собственный рот? В темноте-то тебя еще можно слушать. А вот хотел бы я тебя услышать, когда ты с девушкой!

Ю з л. Что́ женщины! Бывает, даже по-гречески говорю, а она все равно слушает.

Все смеются.

Нет, теперь уж я предпочитаю, чтоб они меня развлекали.

Ф р а й т. Стало быть, поднялся в цене. Через год тебя, гляди, какая-нибудь княгиня на содержание возьмет.

К р х н я к. Или лавочница — за это один мой приятель головой поплатился.

Ю з л (стукнув по столу). Лишь бы хорошенькая была — тебе-то что? Ого-го! Надвигается ураган — к нам жалует сам Ба́ран!

Б а́ р а н (входит энергичной походкой, зубы обнажены в улыбке). Привет! Все в сборе? (Пожимая всем руки, Фрайту.) Уже привез? (Йоганику.) Привет! Добро пожаловать. Ба́ран, типограф. (Юзлу.) Ну, а ты как, старый беспутник? (Дружески хватает его за голову.) Коли хочешь меня видеть — оставь в покое фальцовщиц в типографии, не то тебе там ноги выдернут!

Ю з л. Сам за ней ухлестываешь, поди?

Б а́ р а н. И тебе понравилась? Много ей от тебя проку! Да ты ее даже не прокормишь!

Ю з л. Ну и бери ее себе. Ты ведь у нас красавец и зарабатываешь по сорок гульденов в неделю. Сигареты есть?

Б а́ р а н. Знаешь же, что не курю. (Протягивает сигару Фрайту.) Бери!

Ф р а й т. Свои есть. (Показывает свою сигару.)

Б а́ р а н. Ну как? Когда сходим к нашим? Они ждут, скоро ли начнем. Надо бы в это воскресенье, что ли. Бакунина{3} ты проштудировал, Йозеф возьмет Штирнера{4} — и начнем. В этом году к нам много народишку набьется.

К р х н я к. Со всего города к вам бездельников тянет.

Б а́ р а н. Вот ты и приходи!

К р х н я к. Я не их поля ягода, да и не вашего. Все-то вы толкуете, как слепые о красках. А я думаю: что сказал бы о вашей болтовне насчет нового мира наш дядя Антош…

Ю з л (Ба́рану). Это их местный святой. Раз как-то Антош зевнул в церкви, и теперь Крхняк утверждает, что старик — из Общины чешских братьев{5}.

К р х н я к (смеется). Этот дед коров пасет, а во сто раз умней тебя!

Б а́ р а н. Вот тут ты прав — Юзл у нас всего лишь дурачок.

Ф р а й т. Все люди — дурачки…

Ю з л. …себе же в ущерб. И каждый делает карьеру, как умеет. (Крхняку.) Скажи, пошел бы твой дядя Антош пешком до Пршибрама{6}, чтоб с девчонкой повидаться? Знаю, у тебя не было денег на проезд, но он-то наверняка повернул бы домой уже от Збраслава{7}; ты же до самой Святой Горы{8} допер, только девчонки-то уже и след простыл!

Все смеются.

Б а́ р а н. А я, черт возьми, и не знал! Что ж, брат мораванин, поздравляю — вижу, ты не пропадешь.

К р х н я к. Да ну, глупость была…

Ф р а й т. Если красивая — значит, стоило.

Ю з л (Крхняку). Ты ему верь, он в этом понимает — недаром из горного края.

Ф р а й т (оборачивается к нему, задетый). К твоему сведению: самая высокая гора у нас насчитывает восемьсот девяносто шесть метров! (Отворачивается от него.) А не семьсот пять! (Йоганику.) Сколько в Томашевой горе?

Й о г а н и к (слегка улыбнулся). Не знаю…

Б а́ р а н. Восемьсот девяносто шесть: еще сто четырнадцать — и была бы тысяча!

Ю з л. Еще четыре тысячи — и был бы Монблан, да вот черт малость не дотянул. Знал, поди, каким людишкам там жить!

Ф р а й т (похлопывает его по плечу). Как же! Вот ты — другое дело. Становишься философом а-ля Славик, а у того, братцы, философия что надо! (Передразнивая.) «Если взглянуть с известной высоты…».

Все смеются.

В а л е н т а (входит, озирается, насмешливо). Ну, кого не хватает?

Ю з л. Величайшего умника!

В а л е н т а. Между прочим, я все время слышал его голос из-за стенки.

Ю з л. Подслушивал, значит? О чем же ты там нынче в кухне-то говорил? Обо мне, да?

В а л е н т а. Естественно, о тебе. Ведь ничего более выдающегося здесь нету.

Ю з л. И что же дамы — заслушивались?

В а л е н т а. Еще бы: я красноречив.

Ю з л. Знаю. Ты, да еще один миноритский патер{9} — тому тоже у девчонок везет.

Ф р а й т. А тебе — нет?

Ю з л. Представь, каков номер! Мне — нет!

Ф р а й т. Ври больше.

В а л е н т а. А я бы поверил. Именно такие, как Юзл, и неприятны девчонкам. По ним сразу видно, что ждать от них нечего — разве что легкой забавы.

Ю з л. А чего можно ждать от других?

В а л е н т а. Ну, к примеру, по мне, пожалуй, сразу видно, кем я буду.

Ю з л. Доктором права?

В а л е н т а. А кем будешь ты?

Ю з л (подходит к нему). Пан доктор! Я, может, буду вывески малевать, но все равно, все равно: всякий согласится сесть рядом со мной!

В а л е н т а. Да я-то не со всяким рядом сяду!

Б а́ р а н (весело). Подумать только! Ребята из одного гнезда, а такие разные. Только как это ты сказал, Юзл, — рядом с тобой всякий сядет? Это уж ты, брат, глупость спорол…

Ю з л (с внезапной запальчивостью). И вовсе нет! Я нарочно ему сказал, нарочно! (Подходит к Валенте.) И знаешь почему? (Потянул носом.) Гниешь ты!

В а л е н т а (тоже потянул носом). Да и ты тоже.

Ю з л. Ничего подобного! Ты по-настоящему гниешь. Наши дорожки расходятся, будь уверен.

В а л е н т а. Сейчас запла́чу.

Ф р а й т. Оба вы гниете, потому как равнинные жители…

К р х н я к. …и «у́нты». (В ответ на вопросительный взгляд Ба́рана.) Так у нас говорят. «Унт» — это такой человек: не сволочь, не подонок, даже, может, и умный, только узнают-то его действительно по запаху, нюхом… (Юзлу.) А у вас как таких называют?

Ю з л. Валентами!

Смех.

Юзл в городе только один, а Валентов — три сотни!

Б а́ р а н. В магистрате…

Ю з л. Сплошь Валенты! На почте — Валента, в ломбарде — Валента, директор школы — Валента…

В а л е н т а (отчасти с иронией). В общем — аристократия.

Ю з л (кланяется). Аристократия! Вот напишу как-нибудь портрет этакого пра-Валенты, как он в аристократию пролез!

Ф р а й т (близко подошел к Юзлу). Это еще во времена пещерного человека было. Он воровал кости мамонтов, выжигал известку и продавал для побелки.

Ю з л. А здорово приходилось пыхтеть, пока пещеру выбелишь!

Ф р а й т. И денег сколько стоило!

Смех. Неожиданно раздался троекратный стук в левую стену.

(Тотчас подбегает к этому месту, отвечает тоже тремя ударами в стену.) Черт возьми, оказывается, Славик дома!

К р х н я к. Все еще трудится в магистрате?

Б а́ р а н. Что ты — уже сменил лошадку.

В а л е н т а. Он теперь в каком-то музее.

Ю з л. Встретил я его как-то. Доволен: беспорядок какой-то был в конторе, так он до тех пор искал, пока не нашел причины!

Б а́ р а н. Мог бы и в магистрате остаться.

Т о н и ч к а (тихо открывает дверь, робко оглядывается, поспешно). Пан Валента, тетушка…

Ю з л (подбегает к ней, берет за руку). Хорошо, что пришли! Какое нам дело до тетки! Заставляет гостей знакомиться с вами в кухне. Я вам их представлю.

Б а́ р а н. Себя не забудь!

Ю з л. Пан Ба́ран, жемчужина среди пражских наборщиков. Работает, когда другого выхода нет. Денег у него довольно, но он раздает их под безбожные проценты!

Б а́ р а н. Кстати, отдай пятерку!

Ю з л (быстро). Красивый парень, правда? Уже занят.

Смех.

Приятель Крхняк: дядя Антош да он — два национальных праведника Словакии. Этот тоже не про нас. У него там, где-то в Пршибрамских лесах, девушка есть.

К р х н я к (себе под нос). Чепуха.

Ю з л. Барон Фрайт, голова дурью набита. Воображает, будто человечество нуждается в помощи, а кончится тем, что или он сам себя, или человечество сведет его… в могилу. Верю в оба варианта. Я — самый умный из них. Юзл. (Шутливо кланяется.) Вот номер, а? (Показывает в угол.) Пан Йоганик, тоже не про нас. Пан Валента…

Т о н и ч к а (улыбается). Спасибо.

Ю з л. Знаю, этот пан у тетушки котируется, а вы посмотрите на нас и выбирайте.

Тоничка с улыбкой озирается, останавливает взгляд на Ба́ране, который крутит ус. Все вдруг начинают хохотать.

Х о з я й к а (входя). Что вы тут делаете? Еще мне девку с толку собьете!

Смех.

Марш в кухню!

Обе уходят, сталкиваясь в дверях со С л а в и к о м.

С л а в и к (стоя на пороге). Почему удаляется женский пол и что ему здесь было надо? Привет! Все в сборе?

Ю з л (отдает честь). Больных нет, все здоровы, к походу в трактир готовы!

С л а в и к (идет к Йоганику, тонким голоском). Ой, привидение! Откуда оно взялось?

Ю з л. Так что — пополнение!

С л а в и к. Имя?

Й о г а н и к (с улыбкой). Йоганик.

С л а в и к. Возраст?

Ф р а й т. Двадцать один.

С л а в и к. Профессия?

Ф р а й т. Слесарь.

С л а в и к. Как? Какой слесарь? Гм… Что? (Прикидывается глухим.)

Ф р а й т. Да, да, пан главный советник — был слесарем, и при этом учился в гимназии.

С л а в и к. Sonderbar![48] Отец кто?

Ф р а й т. У него только дядя.

С л а в и к. А, сиротинка. Понимаю, понимаю. Годится в рождественскую байку для календаря. (Рассматривает Йоганика.) Ja!..[49] (Обычным тоном.) Мое почтение. Добро пожаловать.

Рукопожатие.

Глядите-ка, и пан Валента тут, и пан Крхняк… Юзл, как бишь вы сказали?

Ю з л. Все здоровы, к походу готовы.

С л а в и к. Нынче суббота.

Ф р а й т. Ну и что? Вот мы все собрались, и это лучше всякой субботы.

С л а в и к. Если смотреть с известной высоты…

Все усмехаются.

…то это все равно, эффект один и тот же — двинули в трактир! Пан Валента, конечно, не с нами?

В а л е н т а. Пан Валента, конечно, «не с нами».

С л а в и к. Естественно. Веселей будет.

В а л е н т а (пикируется). От души желаю господам.

Ю з л. Пан Валента посидит с дамами в кухне.

В а л е н т а. И кого же вы будете веселить?

Б а́ р а н. Сами себя.

В а л е н т а. Богатая программа.

К р х н я к. А правда, ребята, пошли! Посидим, споем — может, и наших встретим. Будем песни петь, одну за другой, как вода, что мельничное колесо подгоняет…

Ф р а й т. Тем более давно мы тебя не слышали.

Ю з л. А какой у него прорезался тенор! Вот услышишь.

С л а в и к. Как я скучал по вас, ребятишки! Ох, это лето, ужасное лето. Чуть было в Влтаву не бросился! Года мои солидные — тридцать пять, тридцать пять! — а все разума маловато. Знакомые мои хоть в картишки дуются по трактирам — ну, было бы хоть триста карт в колоде, а то — пятьдесят четыре! Любой ребенок вмиг все варианты усвоит…

Ю з л. Тебе бы в Монако!

С л а в и к. Одолжи на дорогу!

Ю з л. Сколько?

С л а в и к. Десять тысяч!

Ю з л. Не хватит тебе.

С л а в и к. Хочешь сказать — сразу спущу? Э, нет, уж я бы их поберег!

Ф р а й т. Так валяй, береги уже теперь.

С л а в и к. Ну да, а потом явитесь вы, революционеры, и все отнимете — или это уже не входит в вашу программу?

Б а́ р а н. Входит — до последней буковки! (Смеется.)

Ю з л. Они и до рубашек доберутся.

Ф р а й т. У тебя экспроприируем холст, нарежем на портянки — все более дельно, чем твоя мазня!

Ю з л. Вот был бы номер! (Славику.) Слыхал? Вот они, во всей красе: сапожник у них выше Рафаэля!

С л а в и к. А ты — Рафаэль?

Ю з л. Буду им!

С л а в и к. Не будешь — взбалмошный ты, не выдержишь.

Ю з л. А я виноват?

С л а в и к. Присмиреешь, парень, увидишь, присмиреешь — и еще в этом году. Сам удивляюсь: ты здесь уже третий год, а жизнь тебя еще не прищемила!

Ю з л. А прищемит — и черт с ней! Еще спасибо скажу.

С л а в и к. Спасибо-то не скажешь. Прибежишь ко мне, и я тебя воскрешу…

Ю з л. …к новой жизни, что ли? Это ты-то? Воображаю, каким лекарством будешь меня пользовать! Ты ведь уже ничего от жизни не ждешь!

С л а в и к. Я не верю в жизнь, и потому мне от нее ждать нечего, а тебе — надо, надо! (Гнусаво.) Ты еще котенок, котеночек, играющий с клубком…

К р х н я к. А ты, как старый кот, наблюдаешь за котенком. Оба вы одной породы.

С л а в и к. Давно говорю — вы тут единственный интеллигент. Только вот в голове у вас кутерьма.

Ф р а й т. А я кто?

С л а в и к. Ты? Тебя давно пора за решетку, а то ты скоро перестанешь верить в ту чепуху, которую тебе Ба́ран в уши нажужжал.

Б а́ р а н. Это он мне нажужжал!

С л а в и к. Тем хуже. И станешь ты просто болтуном, будешь молоть вздор о каких-то там высочайших идеалах, которые преобразят мир. Нет уж, коли идеи — так прибавьте к ним хороший пинок, чтоб почувствовать: живы они! Экзамены за прошлый год пересдал? Нет? Вот пересдай, а там хоть на голове ходи.

В а л е н т а. Пан Славик в корень смотрит!

С л а в и к (смотрит на Йоганика). Вот в какую вы компанию попали! Лучше бы вам обосноваться в другом месте. В других-то местах студенты за печкой сидят, зубрят. А здесь — никогда. Здесь главное занятие — разговоры. В общем, «роскочная жизнь», только вы, по-моему, из другого теста. Впрочем, и вся-то студенческая жизнь — «роскочная». (Иронически.) Вокруг — свобода, воля; никто вас не контролирует, делайте что хотите, папенька с маменькой за тридевять земель, на родственников начхать, за дверью куча девчонок, а в голове — идеи, идеи… Ну, послушаешь немного профессорскую канитель — все равно что муха в окне жужжит. Ja! Великолепная жизнь! Несколько человек от нее застрелились или покалечились — вот уж этого я никогда не понимал. Бабки на рынке считают вас ангелами, а почитайте-ка студенческие журналы: нет под солнцем шишки выше студента… особенно чешского. Поздравляю, сударь! Добро пожаловать в наш круг, и послушайте: пойдемте с нами! (Подает ему руку.)

Й о г а н и к (медленно). Спасибо…

Ю з л (отталкивает Славика). Говорил я, не умеешь ты, нынче совсем иной подход. (Иронически Йоганику.) Гражданин! Если когда и стояло на повестке дня ошеломлять мещан, то нынче, говорю я, мы стали выше подобного мещанства и если идем в трактир, так только затем, чтобы ошеломляться самим. Пойдем с нами, ошеломляйся и ошеломляй!

Й о г а н и к (с улыбкой). Да чем же я вас ошеломлю?

Б а́ р а н. Ну, пошли, — эти двое ненормальные, но ребята славные, так что весело будет!

К р х н я к. Пошли, попоем!

Ф р а й т. Если кто не хочет — зачем принуждать?

С л а в и к. Он — представитель чего-то нового, что вошло к нам… Видимо, потому мы так и настаиваем.

В а л е н т а. Первый вечер в Праге — да не пойти в трактир?

Ф р а й т. Мне вот тоже нынче не хочется — а кто об этом заикнулся?

Б а́ р а н. Да ладно, пойдем! У нас есть о чем потолковать. (Играют со Славиком комедию.) А правда, штранный шеловек к нам прибыл?

С л а в и к (махнув рукой в сторону Йоганика). Ошень штранный, шестное шлово, не нравитша он мне: тюфяк!

Юзл плутовато ему подмигивает.

Угадай, мазилка, што мне про тебя шнилось?

Ю з л. Што-то я тебе часто шнюшь.

С л а в и к. Што ты женилша…

Все смеются.

Ю з л (просто, весело). Вот это был бы номер так номер! Чтоб я женился! (Оглядывает всех.) А по правде говоря, лишь один из нас может жениться. (Кивает на Ба́рана.) Этот уж как-нибудь сообразит; да еще, может быть… (пауза, обводит всех взглядом, останавливается на Йоганике) вон это привидение в углу! У него лицо такое. (Славику.) Нет, ты посмотри! Ей-богу, он — может! А мы? С нашей «роскочной» жизнью? (Закружился.) Черт возьми, мальчики, мне так хочется дурить, прыгать, хохотать — плясать хочу!

С л а в и к (энергично). Ну, идем или нет? Раз уж вы все снова вместе? (Хватает Йоганика.) Идемте же с нами!

Б а́ р а н. Право, пойдемте!

Ю з л, Ф р а й т. Пойдем!

К р х н я к. Да оставьте вы его! Не пойдет сегодня — пойдет через неделю.

В а л е н т а. А если и через неделю не захочет?

Ю з л (в лицо Валенте). С тобой он не сойдется, это точно! Он малый порядочный, не валентовской породы!

К р х н я к (притопнул, гикнул). «Ой, влюбился я в лютеранина!..»

О с т а л ь н ы е (подхватывают). «Ой, любовью мое сердце ранено…»

Г о л о с а. Ступай вперед, Славик-чародей!

— Молодость бывает только раз!

— Не задерживайся!

— Хватит философии!..

К р х н я к, Б а́ р а н, Ю з л, С л а в и к уходят.

Г о л о с а (уже за дверью). Мое почтение, барышня!

— Спокойной ночи!

— Спокойной ночи!

Ф р а й т (уходя последним, оборачивается к Йоганику). Будь здоров! Доброй ночи!

Долгая пауза.

В а л е н т а (сунув руки в карманы, смеется). Пошли бы с ними, позабавились бы… Я тоже несколько раз побывал в этой многоуважаемой компании. (Иронически.) Ошеломляться! А у самих — пара крейцеров…

Йоганик подошел к столу, потянулся.

(После паузы, испытующе.) Вы вообще никуда не ходите?

Й о г а н и к. Никуда.

В а л е н т а. Рано спать ложитесь?

Й о г а н и к. Привык.

В а л е н т а. Не собираетесь же вы проспать, проваляться весь год?

Й о г а н и к (криво усмехнувшись). Конечно, нет. (С легкой иронией.) Разве что три четверти года… (Идет к кровати, вытаскивает сундучок, открывает, вынимает хлеб, мясо.)

В а л е н т а (прохаживаясь, наблюдает за ним). Такого еще не бывало! Нет, тут никогда такого не бывало, а ведь эти стены видели уже несколько поколений студентов… Чтобы студент целый день торчал дома, и так — весь год! Прага вас выманит из четырех стен!

Й о г а н и к. Что ж, я ее посмотрю.

В а л е н т а. А потом?

Й о г а н и к (садится на свою кровать, отрезает кусок хлеба, ест). Я так у дяди привык. Работали — хоть до девяти, до десяти вечера — и сразу спать.

В а л е н т а. Учеба такого усердия не требует.

Й о г а н и к. Болтовня.

В а л е н т а. День-деньской дома сидеть? Я б с ума сошел от скуки.

Йоганик пожимает плечами.

(Обычным тоном.) Впрочем, ко всему привыкаешь. Вам еще тут понравится.

Й о г а н и к. Посмотрим.

В а л е н т а. Хозяйка у нас добрая, а… (испытующе и иронически) а барышня Тоничка… (Долгая пауза.) Что вы о ней скажете?

Йоганик не отвечает.

Смазливая девчонка, правда?

Й о г а н и к. Я в этом не разбираюсь.

В а л е н т а (смотрит на него пристально). Еще скажите, что вы ни с одной девушкой не разговаривали.

Й о г а н и к. А если и так?

В а л е н т а. Нет, такого здесь и впрямь еще не бывало! (Подошел ближе, рассматривает Йоганика.) В таком случае я хотел бы тем более услышать ваше суждение о ней. Ведь хорошенькая, да? Чистейшая деревня, ей-богу!

Долгая пауза.

Й о г а н и к (серьезно). У нее глаза такие… чистые.

Пауза.

В а л е н т а (взрывается смехом). Что-о? Как вы сказали? Чистые глаза? Ха-ха-ха! Этого я еще ни об одной девчонке не слышал, разве что в романах так пишут, а тут — Тоничка… и чистые глаза! Ха-ха-ха!

В этот момент входит Т о н и ч к а.

В а л е н т а (подбегает к ней, берет за подбородок, поворачивает ее лицо к Йоганику). Чистые глаза, ой, мамочки! Право, чистые, как… родник!

Тоничка ударяет его по руке, отталкивает.

Х о з я й к а (появляясь в дверях). Пан Валента, что тут происходит? (Входит.)

В а л е н т а (отпускает Тоничку, с иронической усмешкой показывает на Йоганика). Чистые глаза — опасайтесь его! Он опасный человек! (Смеется.)

Хозяйка смотрит на Йоганика, Тоничка тоже.

Йоганик смотрит на Валенту, переводит взгляд на Тоничку, роняет хлеб.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Й о г а н и к сидит за столом, читает. Топится печка. Зимний день. Сумерки. На столе горит лампа. Некоторое время все тихо. Затем из кухни доносится голос Фрайта.

Г о л о с Ф р а й т а (за дверью). Нет, сегодня уж не придет. Они только по утрам разносят.

Ф р а й т открывает дверь, входит.

Г о л о с х о з я й к и (за дверью). Целый день никто не заглядывал.

Х о з я й к а (появляясь в дверях, Йоганику). Правда ведь, не было? Почтальона с денежным переводом?

Й о г а н и к. Не было.

Ф р а й т. Да, что-то заросла его дорожка к нам. (Смеется, закрывает дверь, подходит к печке. На нем легкое пальто.) Вот и ссужай после этого деньги приятелям. Обещал прислать к рождеству. На дворе сочельник, а денег черт ма. Если б еще чужой… У-у! Собачья погода. К вечеру обязательно снег пойдет. Ба́рана не было? Что читаешь? (Забирает у Йоганика книгу из-под носа.) Брось ты это! Все торчишь здесь, за порог не выйдешь! Что за радость? Прямо монах какой-то. (Греется у печки, снимает пальто.) Юзла тоже не было? Встретил я его — сказал, придет…

Й о г а н и к. Не было.

Ф р а й т. И где шляется? В прошлый сочельник весело было. Послали за пивом, покутили. Еще покойный Шимечек с нами был. Тоже философ. Умер — чахотка. (Ходит из угла в угол.) Нет, досадно, что денег не прислали. У тебя есть?

Й о г а н и к. Ни шиша.

Ф р а й т. Дожили. За переписку не получал?

Й о г а н и к. Пока нет.

Ф р а й т. И талоны на обед мы давно продали… (Машет рукой.) А, ладно, обойдемся! Надо мне еще хоть рубашку какую купить… (Выкручивает фитиль в лампе.) С уроками этими — тоже одна мука мученическая. По всему городу бегай — то в Голешовице, то в Коширже{10}, а то и вовсе к черту на рога, на один трамвай не заработаешь, когда же мне еще учиться? Занять бы где-нибудь пару сотен. Немцы в нашем университете хорошо это дело организовали, а что ж мы-то зеваем? Ведь таких студентов, как мы, — верная половина. На разные работы зазывать умеют или на танцульки, а кормись сам, как можешь. Был у меня приятель, знаешь, чем питался? Сварит рису, размажет по газетине и ест целую неделю. Надо иметь желудок утки, а то за один год испортишь. (Идет к двери, открывает, кричит.) А мне дворничиха говорила, что почтальон приходил, посылочку принес!

Х о з я й к а (появляясь в дверях). Принес, принес, только это маленький секрет. Ну-ка, Тоничка, похвались!

Ф р а й т. А, рождественский подарочек Тоничке?

Х о з я й к а. Не хочет. (Скрывается, потом появляется снова, входит в комнату, в руке у нее маленькая коробочка.) Серьги, очень красивая вещь.

Ф р а й т (смотрит). От кого? Красиво.

Х о з я й к а. От кого? Сколько они могут стоить?

Ф р а й т. В жизни не покупал, не знаю. (Вдруг.) Уж не от Валенты ли?

Х о з я й к а. Вот именно! Пан Валента к сочельнику прислал.

Ф р а й т (не сразу). Я бы тоже что-нибудь подарил, да денег нет. А вот вы бы взяли, да сделали нам тоже подарок… например, долг простили бы. А то уже до двадцати четырех гульденов вырос.

Х о з я й к а. Я вас не тороплю.

Ф р а й т. Это — чтоб мы не сбежали. Что ж, поздравляю Тоничку. (Выходит вместе с хозяйкой.)

Дверь остается открытой, в кухне слышен смех.

Йоганик сидит за столом, снова раскрывает книгу; потом идет к печке, помешивает угли кочергой.

Ф р а й т (возвращаясь, смеется). Рада девчонка. Еще бы! Только мы сами должны бы ей подарить, а не он… Сколько стоят такие сережки? Гроши, наверное. Неужели б мы не наскребли? Она у нас убирает, чисто стало, как никогда прежде…

Стук в дверь.

Входи! Нечего стучать, все равно ты как медведь!

Б а́ р а н (появляясь в дверях). Привет! (Под мышкой у него сверток, кладет его на стол.) Вот, принес. В семь часов начинаем. Прочтешь стихи?

Ф р а й т. Естественно!

Б а́ р а н. Ребята задумали сыграть что-то фантастическое. Говорят — вечером сочинят и сразу — на сцену.

Ф р а й т. Должно быть, здорово будет!

Б а́ р а н. Мы для всех только книжки купили — достал за полцены. Чтоб не задерживаться… (Йоганику.) А вы что будете делать? Нас соберется человек тридцать… Весело отпразднуем рождество!

Ф р а й т. Можешь одолжить мне монет? А то я на нуле.

Б а́ р а н (весело). Сколько?

Ф р а й т. Гульден!

Б а́ р а н. Погоди, я всю мелочь истратил. Крхняк не приходил?

В дверях появляется Ю з л.

Ф р а й т. Ты? Значит, тоже домой не уехал?

Ю з л. Вы куда?

Б а́ р а н. Свой сочельник устраиваем.

Ю з л. Будет время — загляну к вам.

Ф р а й т. Ты что задумал?

Ю з л. Так, чепуха, в общем, ничего.

Б а́ р а н. Яркая программа.

Ю з л (весело). А вы опять станете декламировать всякое старье и дурака валять — знаю, знаю. Сегодня мне что-то не хочется.

Ф р а й т. Идем с нами!

Б а́ р а н. Покажешь сценку — с куклами из картофелин.

Ю з л. Да вы ничего не заплатите, а я так не могу. Я играю только для графинь и кавалеров. При них могу молоть что вздумается.

Ф р а й т (обхватывает его за шею). Я давно знал, что ты аристократ духом и сердцем!

Ю з л. Бац! Вот так номер! Ступайте пока сами. Согреюсь вот и тоже приду.

Б а́ р а н (весело). Значит, вдвоем остаетесь? А не станете распевать «Родился Иисус Христос»?

Ю з л (распахивает дверь). Ступайте сеять разумное, доброе, вечное! (Кланяется.) Вас ждет весь мир! Вы — мессии. Помогли бы уж как-нибудь миру на ноги-то встать… Мое почтение! Мое почтение!

Ф р а й т (забирает со стола сверток, смеясь, Ба́рану). Просить не станем! (Кланяется, иронически.) Мое почтение!

Ф р а й т и Б а́ р а н уходят.

Ю з л (машет им вслед). И ступайте, ступайте! Мне уже с вами кашу не варить, чувствую. В прошлом году — еще да. Но в нынешнем — не получается.

Й о г а н и к. А мне почему-то захотелось с ними…

Ю з л. Ну и пошли бы, многое бы повидали. Председатель их кружка — горбун, и знаете, что они читают? Индивидуалистическую литературу! (Смеется.) Звучит не так глупо, когда об этом говоришь. Но видели бы вы их! Все равно как если бы молочница взялась толковать о Рубенсе. По крайней мере такое у меня впечатление от их председателя. У Фрайта в голове вообще все перепуталось. Вы его знаете только с одной стороны, а я — со всех. Он, может, самый талантливый среди нас. Но как-то его все влево заносит. Сколько я думал — почему? А впрочем, что мне за дело? Он лишь недавно перестал читать приключенческие романы и хочет быть героем. Может, в этом вся и штука. Давно ли и все-то мы были мальчишками? Вчера!

Й о г а н и к. Бумм!

Ю з л. Все люди — бородатые дети…

Й о г а н и к. А женщины?

Ю з л. Бабы — те…

Й о г а н и к. Почему вы говорите «бабы»?

Ю з л. А я иначе не умею. Впрочем, «бабы» — отличное выражение, баб-то я изучаю. Мужик и баба — не мужчина и женщина. Послушайте! Может, мы додумались до того, над чем философствуют мудрецы! Мужик да баба — это комедия жизни, мужчина и женщина — что-то торжественное. И в то же время как-то это все переплетено, так что и дьявол не разберет… (Неожиданно.) Слушайте, пойдемте ко мне в ателье. Возьмем отсюда угля, затопим, у меня есть немного чаю, ром…

Й о г а н и к (спокойно). Я углей брать не стану.

Ю з л. В этот праздник мне всегда грустно, словно старой кобыле.

Й о г а н и к. Почему вы домой не съездите?

Ю з л. Хорош был бы номер. Да я рад, когда вообще не вижу родного гнезда. На каникулы езжу, потому как иначе нельзя. Сами понимаете, что поднялось бы дома! (С некоторым озорством.) Ко всему прочему, у нас есть бабушка, совсем уже глухая, а меня заставляют забавлять ее.

Й о г а н и к. Ну, не очень-то вы ее можете позабавить.

Ю з л (озорно). Трубка у уха, всю семью тиранит — нет, я недруг всем моим родственникам! Шайка лжецов и лицемеров, разве что встретится хорошенькая кузиночка, а вообще — подложить бы динамит под всю компанию да шарахнуть! Они уже моего старика подзуживают, дескать, ничего из меня не выйдет… Ей-богу, за одно это взорвал бы! И потом, знаете — именно в такой праздник ввалиться к ним, ощипанному, как петух, хмельному, как старый солдат, — хотел бы я когда-нибудь так подшутить, вот был бы номер! Чертовски люблю ушибленных — с ними не соскучишься. Жизнь с ними не церемонится — стукнет человека по спине так, что тот нос расквасит и чувствует это всю жизнь. (Усмехнулся.) Видно, поэтому мне нравятся глаза старых дев. Поверьте, у них — самые красивые глаза. То, что в них читаешь, прекраснее всякой любви и мало ли чего еще… У этих глаз — окраска долгих лет, они совершенно черные, как жизненный опыт, и погасшие, как… Я начал было писать их, это будет вещь… (Вдруг озорно.) Ну что — сядем благочестиво в уголок да заведем трогательное «Родился Иисус Христос»? Шесть… Кафе открывают только в девять. Везде закрыто — открыто только в известных заведениях. Ходили мы туда в прошлом году с елочкой — девки ревели как овцы, так я их растрогал…

Й о г а н и к. Странный вы человек. Но я верю — из вас выйдет толк. Когда вас жизнь хорошенько отлупит.

Ю з л. Славик вон предсказал, что я присмирею еще в этом году. А, черт… (подбегает к стене, стучит) наверняка дрыхнет дома. Где ему еще быть?

К р х н я к (входя). Добрый вечер, ребята! (Прямиком идет к печке, греется.) У, холодина! Весь промерз. Проклятое пальто такое легкое… Какой-нибудь пижон выдумал, не человек!

Ю з л. А я думал, ты с Ба́раном пошел.

К р х н я к. Надо пойти, у них хоть деньги есть.

Ю з л. А у тебя?

К р х н я к. А у тебя? Черти рогатые! Веселенький сочельник! И это уже третий в Праге. Пока что ни один мне не нравился.

Ю з л. Повторяю: можно пойти ко мне.

К р х н я к. Да у тебя там, поди, собачий холод.

Ю з л. А мы щели тряпками заткнем.

К р х н я к. Уголь за один час сожжем, у тебя там даже постели нет — замерзнем.

Ю з л. Зато в газетах сообщение напечатают.

К р х н я к (Йоганику). А вы что? Все штудируете? По вас прямо видно, до чего ума накопили. (Смеется.) А не побрились! Бритвы, что ли, у вас нет? Я вас и намылю и обрею — будете как красна девица.

Ю з л. Пожалуй, слишком много крови потеряет.

К р х н я к. Я скольких приятелей брил!

Ю з л. И что тебе за это платят?

К р х н я к. А вот приходи, новым клиентом будешь. (Подходит к Юзлу.) Э, да у тебя подбородок-то гладок, как колено!

Ю з л. Не беда — послезавтра сразу такая борода вырастет, что тебе щетка!

К р х н я к. Пора бы!

Ю з л. Стараюсь как могу — и ничего. Эге, что это за фигура к нам прет?

С л а в и к входит неверным шагом, споткнулся о порог; он без пальто, без шапки, воротник пиджака поднят, руки в карманах.

С л а в и к (недовольным тоном). Слышал сигнал. Ну, чего вам?

Юзл разом понял его состояние, скорчил гримасу.

(Смотрит на Крхняка.) Тебе чего тут? Почему домой не поехал? Или у вас в Моравии Христос уже не родится? (Йоганику.) Приветствую тебя, трудолюбец! (Присаживается на край кушетки, смотрит на Юзла.) Смотришь, да?

Ю з л. Смотрю.

С л а в и к. Что, не нравлюсь?

Ю з л. Нравишься.

С л а в и к. Правильно.

Ю з л. Это ты уже с утра?

С л а в и к. С утра. Моя обычная программа в сочельник — моя и еще одного перса. Хлещет вино, ругает гяуров, а я — буддистов, эсперантистов и кавалеристов… Ja! (Вдруг лицо его светлеет, и он начинает обычную комедию — морщит лоб, наигранно хохочет, забывая об этом лишь изредка — опьянение дает себя знать.)

Х о з я й к а (открыв дверь, тоже играет комедию). И не стыдно вам? Вам это вовсе не к лицу — такой солидный пан, и так портит себе жизнь!

С л а в и к. А рюмочки можжевеловой не найдется? Прежде-то находилось!

Х о з я й к а. Я и ждала, что вы спросите. (Закрывает дверь.)

Ю з л. Доброта-то! Мне вот сроду не подносила.

С л а в и к. Ты еще юнец! Тебе еще «не следует». А как будет «следовать» — смотри, старайся быть таким же приличным человеком, как я сегодня.

Х о з я й к а при последних словах входит с подносом, на нем рюмка; ставит поднос на стол.

Х о з я й к а (шутливо). Что, приличный? Я давно говорю, вы — самый приличный человек на свете! Кем бы только могли стать, коли б захотели…

С л а в и к. Раз как-то приезжала ко мне одна принцесса из Австралии…

К р х н я к. Принцесса — и из Австралии?

С л а в и к. Не порть мне шутку, даже если она глупа. (Берет хозяйку за талию.) Ну, как — еще одну, а? Раз уж я самый умный на свете?

Х о з я й к а убегает, скоро возвращается с второй рюмкой.

Да, детки. Я самый умный мужик на свете, только не просите, чтоб я вам это доказывал. Pro primo[50], мне не хочется, pro secundo[51], это будет ужасающе глупо, а в-третьих, я в ваших комплиментах не нуждаюсь. Вот мамаша Линцова — другое дело! (Выпивает рюмку.) Она-то знает, зачем меня поит. И я говорю, слышите… (хозяйке) когда вам будет очень плохо, увидите, я приду вас утешать. А вы и не догадаетесь… Еще рюмашечку?

Х о з я й к а. Будет с вас. Не то еще начнете утешать меня прямо сейчас, и на потом не останется. (Уходит.)

С л а в и к (протирает глаза, поправляет подушку на кушетке, растягивается). Развлекайте меня, голубки!

К р х н я к. Вот теперь тебе хорошо, правда?

С л а в и к (спокойно). Хорошо. Добрые люди позаботились.

Ю з л. Интересная у тебя нынче компания: перс, старуха…

С л а в и к. Ты еще не знаешь всех! Вот возьму тебя с собой… Я теперь хожу в одно место… там собираются одни калеки да нищие — отлично там веселишься!

Ю з л. Понял: в голове у тебя опять маячит твой роман. Что-то ты давно о нем не говорил.

С л а в и к. И вообще не буду о нем говорить.

Ю з л. Не напишешь ты его!

С л а в и к. Ого! (Поворачивается.) А вот же напишу, и напишу, и напишу!

Ю з л. В таком случае этот год — крайний срок, только я думаю, ничего ты не напишешь — тут, сударь, работа нужна, не одни идеи!

С л а в и к. И работа и идеи!

Ю з л. А где они у тебя?

С л а в и к. В чемодане. Целая кипа бумаги.

Ю з л. Завтра придешь домой пьяный, все сдуру в печку побросаешь, и дело с концом.

С л а в и к. А я так и сделаю.

Ю з л. Ты не художник.

С л а в и к. А ты кто? Впрочем, роман мой все равно трактует одни глупости… К чему? Завтра он имел бы еще какое-то значение, а уж послезавтра — никакого.

Ю з л. Почему?

С л а в и к. Этого ты не поймешь. Писание таких вещей не проходит для автора безнаказанно!

Ю з л. Что-нибудь криминальное?

С л а в и к. Что́ криминальное! Подобные книги пишутся так: человек напишет — и застрелится.

Ю з л. Ты никогда не застрелишься.

С л а в и к. Как знать!

Юзл пристально вглядывается в него.

К р х н я к (тихо смеется). Ну и заботы у вас! Мне бы дома ничего такого и в голову не пришло. А с тех пор, как я среди вас, — уже сколько раз об этом слышу, чуть ли не сам об этом толкую…

С л а в и к. Ну, ты — исключение.

К р х н я к. Исключение — из чего?

С л а в и к. Из этих бессмыслиц. Не путайся в них! Впрочем, никто не говорит всерьез.

Ю з л (быстро). А если?

С л а в и к. Да нет — ты слишком горяч. (Повернувшись на кушетке, смотрит на Йоганика.) А вы? Как учеба? Из всей тутошней голубятни я больше всего думал о вас, правда. Все дома сидите? Ну и характер — или черт знает что там… Как вы только можете, господи! Говорят, вы даже на лекции не ходите. Фрайт их вам приносит, а вы целыми днями перепиской занимаетесь.

Й о г а н и к. Приходится.

С л а в и к. Почему?

К р х н я к. Да деньги нужны…

С л а в и к. Деньги, деньги! Мог бы уроки давать мальчишкам-девчонкам… Впрочем, если смотреть с известной высоты, это одно и то же. Старая истина: новой руки никто себе не приделает, и вообще смешно, что люди иногда хотят кем-то стать.

Ю з л. Вот тут я тебе верю — твой идеал…

С л а в и к. Что ты знаешь о моих идеалах? Да и нет у меня никаких. Смотрю на вещи просто и забавляюсь. Вот и все. Для меня что люди, что огородное пугало — зрелище равноценное. Я не преклоняюсь перед ними — разве что заинтересуюсь ненадолго. Да, если смотреть с известной высоты — закрою один глаз и вижу не людей, а то, что хочу. С известной высоты — и никто пускай не болтает вздора бог весть о каких вещах, когда я вижу только движение — и ничего больше… С известной высоты глядя — нет у меня ни к кому никакого отношения, и крыса, пробегающая через двор, в моих глазах — самое красивое из всего, что я в тот день видел… если хочешь наконец понять меня! Так я смотрю на мир, на тебя и на всех в этой дыре. Фрайт давно перестал меня забавлять, все вы неинтересны, кроме вот этого господина… (Поворачивается к Йоганику.) Почему вы не говорите?

Й о г а н и к. О чем?

С л а в и к. Да, вам место не здесь, совсем не здесь! (Возвращается в прежнее положение.) Может, место вам — под землей, потому что вы еще и не человек. (Смеется.) Право! Хотите проспать зиму? Как медведи и летучие мыши — они славно устроились… и жуки… жуки… Это была моя страсть в мальчишеские годы. (Вольготно раскидывается на кушетке.) Всех жуков знал, по лапкам мог определить — и куда все это подевалось? Между прочим, точно так же и… с людьми. Если смотреть с известной высоты… (Юзлу.) Видел ты голенького сверчка? Когда он меняет мундир… (Смеется.) А ей-богу, еще две-три недели, и ты будешь похож на него! Знал бы ты, какой он мягонький, миленький, честное слово! А голова словно налилась этакой фиолетовой мудростью… Такой, понимаешь, мудростью, которая, говорят, возвышает человека… А крылышки — как шелк, желтенькие… Схвати тебя холера или что-нибудь вроде — сразу станешь похож! А как уютно он свернулся в своей норке, и вылезать не хочет… (Пауза.) Один раз я тоже так вот менял шкуру… и смеяться тут нечему. Думаю — для рака, скажем, это, может быть, самые страшные минуты в жизни, для него — так же как и для других. Это пронзает до… до… (не знает, как выразиться) словом, до самого мозга куда-то… (Пауза.) А впрочем, все это можно понять — возьми, к примеру, майского жука — и станешь в тупик.

Ю з л. Майского жука?

С л а в и к. Да. В жизни не видел другого такого загадочного отшельника, и сколько раз по ночам смеялся над этим… Понимаешь, его бытие на воле, когда он вылетает, — это уже просто проза. Ты ведь тоже гонял их веником, правда? Но что происходит прежде, чем такая тварь выберется на свободу! Три года жрет, жрет, что попадется. Потом вдруг найдет дырку в земле, вычистит как следует, замотается в кокон — и лежит… В августе он уже готовый жук, только вылететь — а думаешь, вылетает? Говорю тебе — вполне взрослый жук, а между тем все сидит в своей норе, сидит как миленький! Рождество — он еще под землей, пасха — он еще дрыхнет, месяцев девять лежит в земле, совершенно готовый, — и вдруг как схватится, процарапается, прогрызается из-под земли — и вылетает… И вот скажи мне, что он там, под землей-то, делает? Он ведь вполне оформился! Мировоззрение свое формирует, что ли? Молится или что?

Ю з л. Молится…

С л а в и к. Но почему он сразу не вылетает? (Пауза.) Это — как у людей, точно так же! Только у человека это длится порой годами, случается даже, такой человек-жук и вообще не вылезает… (Смотрит на Йоганика.) Вот вы и есть такой майский жук.

Й о г а н и к. Спасибо. Я-то уж вылезу.

С л а в и к. Э, нет, э, нет! Это не от вас будет зависеть, тут одно за другое цепляется. Жук-то тоже, может, когда под землей сидит, хочет наперекор пойти, вылезти раньше времени, но, думаю, он бы за это жестоко поплатился — и вообще это не выйдет, не выйдет!

К р х н я к. А я вот как думаю: заводит его господь бог, словно будильник, на лучшее время года — и жук послушно вылетает. Видел бы ты их у нас в дубраве, когда они вылетают в первый вечер! Уличная демонстрация против них — детские игрушки. Весь воздух гудит, и только слышно — шлеп-шлеп по листьям!

С л а в и к. И это есть жизнь! Понял? Не идеалы, не мечты… Юзл у нас еще в сверчка превратится, Йоганик — майский жук, а остальные… (Машет рукой; Йоганику.) Видел я вас во сне, будто вы с Тоничкой поженились, только происходило это где-то на небесах, ха-ха-ха!

Ю з л. Хорош муж — майский жук! (Подсаживается к Славику.)

С л а в и к. А ты этому не веришь?

Ю з л. Конечно, нет. Это вино в твоей голове играет.

С л а в и к. И вовсе не вино.

Ю з л. Ладно болтать.

С л а в и к. Я не болтаю, цыпленок! Впрочем (иронически), ведь красиво, правда?

Ю з л. Отстань ты со своей красотой!

С л а в и к. Ты не художник!

Ю з л. Они гнусны! Не художник я!

С л а в и к (ловит его руку). Ты прав, прав, но — будешь им. В тебе уже есть зародыш здорового презрения. Что нам до хорошеньких личинок? Знаем мы, что за ними кроется. Что нам до энтузиастов? Мы-то знаем, как мало в них человеческого… Земля вращается, и все остальное — следствие этого вращения. (Смеется.) Может, оно-то и определяет и любовь и известные моменты в жизни каждого человека — хе-хе-хе! Вращаюсь не я — но вращение земли заставляет меня что-то делать, не я приказываю — мне приказывают, не я увлекаю — меня увлекают… Неплохая философия!

Ю з л. Философия бессилия.

С л а в и к. Да? Так вот, перед тобой — майский жук. Спорим — он вылетит только в мае! А ты поменяешь шкуру и будешь жить дальше — но увидишь, как тебе будет больно… Я все это ясно вижу. А сегодня можешь делать что хочешь — тебе и камешек под ноги не упадет. В этом известный героизм. Но мало кто его замечает…

Ю з л. Я знаю, о чем ты.

С л а в и к. Не знаешь. Это надо испытать.

Ю з л. Каким образом?

С л а в и к. По системе Лермонтова — «Герой нашего времени».

Ю з л. Что?

С л а в и к. Я уже испытал.

Ю з л. Теперь я тебя не понимаю.

С л а в и к. Хочешь, сыграй? Я сегодня все так ясно вижу. Ты висишь в воздухе, ничего с тобой не случится. (Встает, слегка пошатываясь, вынимает из кармана револьвер.)

Ю з л. Ты что это? (Усмехается.)

С л а в и к. Видишь? В барабане пять патронов. Вынимаю три — остаются два. Это уже подлинный Лермонтов, я-то пробовал с одним пустым. Теперь слушай (протягивает ему револьвер): закрой глаза, поверни барабан…

Ю з л (смотрит на Славика). Думаешь, испугался? (Проворачивает барабан.)

К р х н я к (спокойно). И выстрелит.

С л а в и к. Нет!

К р х н я к. Да!

С л а в и к. Не будет выстрела! (Юзлу.) Не играй!

Ю з л (весело). Мой привет всем! (Славику.) Ты прав… (Еще раз проворачивает барабан, приставляет револьвер к виску, улыбается.)

Славик спокойно смотрит в пол.

Крхняк смотрит на Славика с некоторым презрением.

Йоганик глянул на Юзла, вдруг вскакивает, хватает его руку с револьвером, отбивает в сторону — и тут грохает выстрел.

Юзл медленно опускает руку с револьвером, оглядывается на Славика.

К р х н я к. А пуля-то была!

С л а в и к (с иронической улыбкой). Была…

Все как-то странно переглядываются.

Х о з я й к а (вбегая). Что здесь происходит? Что случилось? Иисусе Христе! Весь дом на ноги поднимется! Что вы делали?

С л а в и к. Так, ничего. Заряжали вот…

Х о з я й к а. Пан Юзл, немедленно уберите это!

Ю з л (медленно кланяясь). Пожалуйста, пожалуйста… (Отдает револьвер Славику.)

Х о з я й к а. Не умеете обращаться, так нечего в руки брать!

С л а в и к. Был бы не первый случай, что кто-то бабахнул в себя в сочельник.

Х о з я й к а. Но не в моей квартире! (С намеком на улыбку оборачивается, как если бы за спиной у нее стояла Тоничка.) Сумасшедшие! Марш в кухню! (Уходит, закрывает дверь.)

Долгая пауза. Юзл смотрит на Йоганика, кажется, насвистывает; машет рукой. Славик ухмыльнулся, прищурил один глаз и посмотрел на Юзла; тот — на Крхняка, Крхняк — на Славика. Лицо у Крхняка серьезное, у Йоганика равнодушное.

К р х н я к (резко, Славику). И ты взял бы это на свою совесть?

С л а в и к. Что именно?

К р х н я к. Что? Еще спрашиваешь!

С л а в и к. Да ведь ничего не случилось.

К р х н я к. Но могло!

С л а в и к. Я знал, что он (жест в сторону Йоганика) в последний момент вмешается. И вмешался!

Й о г а н и к. Я не хотел…

С л а в и к. Вы не могли не вмешаться.

Й о г а н и к. Мог — просто мне показалось так глупо…

С л а в и к. Это одно и то же! Потом обычно так и говорят. (Юзлу.) Поздравляю.

Ю з л (чешет в затылке). А правда, ей-богу: с полным барабаном без одного патрона — вот бы попробовать!

С л а в и к (Крхняку, торжествующе). Слыхал? Ну, плохо я его знаю?

К р х н я к. Оба вы психи, оба!

Ю з л. А ты умник-разумник.

К р х н я к. Не понимаю, как ты можешь этим шутить? Видали — «всем привет» — и бац! И ничего больше?

Ю з л. Да — больше ничего.

К р х н я к. Разве что в пьяном виде…

Ю з л. Вот и нет — тут и напиваться не нужно!

С л а в и к (торжествующе). Видишь — мой человек! И оставь его мне! Зачем хочешь отнять? Ведь, может быть, я один смогу сделать из него человека, а больше никто на свете. Я, и никто иной, быть может, проведу его по таким местам, по которым неизбежно должна провести его судьба, — а ты-то что так об этом хлопочешь? (Юзлу.) Пойдешь со мной?

Ю з л (весело). Ей-богу, пойду!

С л а в и к. Я покажу тебе людей, каких ты еще не видывал, — у тебя от ужаса волосы дыбом встанут. Долго надо брести вброд, пока почувствуешь твердую почву под ногами! (Шатается.) А вы оба, что вы знаете о жизни? Ничего, как есть ничего! Дети… Майский жук еще баинькает под землей, а ты (Крхняку) — ты просто переодетая лирическая девушка, не более. (Подходит к Йоганику.) А вот вы — вроде ангела-хранителя… (Смеется.) Может — ангел-хранитель всей квартиры! Фигура, лицо, весь ваш облик подходит для этой роли. Не будь вас — лежал бы сейчас Юзл на полу, а послезавтра были бы похороны. Ха-ха! (Смеется.) Конечно! Я чуял, это висело в воздухе — наконец-то передо мной человек! Но как вы к нему бросились — прямо как в хрестоматии… Не выползай еще наружу, майский жук, рано еще! Сиди себе в своей норе, молись! Ты еще глуп, жалок и бесполезен, безымянный предмет, пан Йоганик… Йо-га-ник! Йо-га-ник! Совершенно не для мира сего… Майский жук… (Берет Юзла за локоть.) Пошли, сверчок!

Ю з л (весело). Вот это номер! (Как ребенок.) Иду! (Смеясь, убегает.)

С л а в и к, шатаясь, выходит следом.

К р х н я к (молча походив по комнате). Что скажешь? Давай-ка на «ты»!

Пожали друг другу руки.

И это они называют весельем! Идут сейчас по двору и как пить дать хохочут. Славик-то ладно, под мухой он — но Юзл! Честное слово, до чего глупо! А все — пражская атмосфера, только она. Ты тоже ей поддашься: я уже поддался. Попробовал бы кто раньше баловаться при мне револьвером! Я бы вырвал у него, да еще морду бы набил. А сейчас — что? Стою, как лунатик… (Разозлился.) А, черт возьми! Что будем делать?

Й о г а н и к. Не знаю.

К р х н я к (не слушая). Фрайт из того же теста.

Й о г а н и к. Наверное.

К р х н я к. Точно! Все — одна шайка. Что будем делать?

Й о г а н и к. Не знаю.

К р х н я к. Дома останешься?

Й о г а н и к. Да.

К р х н я к. Прогуляться бы, например, по Градчанам{11}, какая бы ни была погода. (Усмехнулся.) Но, конечно, майские жуки в мороз не летают! (Долго смотрит на Йоганика.) Придет же такое в голову… Вот человек! (Внезапно.) Пальто нету? Стрела тебе в бок, сейчас бы нам батькину шубу, батькину мужицкую шубу! Завернулись бы в нее вдвоем, и пошли — хоть на полюс! Но откуда у студента шуба? И на пальто-то не наскребешь! У меня до сих пор пальто не было, и лет пять еще пройдет, пока обзаведусь.

Т о н и ч к а (входя, вносит на тарелке часть рождественского пирога). Тетушка посылает…

К р х н я к. Передайте — спасибо, мол!

Йоганик садится на кровать.

А что вам принес младенец Иисус?

Т о н и ч к а. А вам?

К р х н я к. Мне? Точно то же, что и ему! (Показывает на Йоганика.)

Тоничка, засмеявшись, уходит.

Й о г а н и к. Получила она.

К р х н я к. Что?

Й о г а н и к. Серьги, от Валенты. (Встает, прохаживается.)

К р х н я к (удивленно). Ай-яй-яй! (Берет с тарелки кусок пирога.) О, Валента — большой пан! По воскресеньям носит цилиндр и перчатки. Вот студент, не то что мы! Богатая семья… Его батька — второй человек в городе, мой — второй после попа: церковный сторож. Это, брат, разница! Бери же.

Й о г а н и к. Ешь, ешь.

К р х н я к. Не успеешь оглянуться — все проглочу. Тут всего три куска.

Й о г а н и к. Ешь.

К р х н я к. У нас бы не так подали! Целый бы поставили! (Ест.) Только… (пауза) будь я на месте девчонки, черт… Серьги от Валенты?.. Я-то его знаю!

Х о з я й к а (появляясь в дверях). Чаю не хотите? Я вскипятила.

К р х н я к. Давайте, давайте! (Смотрит на Йоганика.) Да бери же!

Й о г а н и к. Что заставляешь?

К р х н я к. А то ведь сам съем!

Й о г а н и к. Ну и съешь.

Х о з я й к а вносит два стакана чаю, ставит на стол.

Т о н и ч к а приносит сахарницу.

Х о з я й к а. Вот и чай. Хороший. На Малой Стране{12} покупала. (Тоничке.) Ну, что рот разинула? Ложечки!

Т о н и ч к а убегает, тотчас возвращается.

(Подходит к печке.) Горит как-то не так… Уголь плохой. Золы много — тепла мало. А денег дерут столько же, как и за хороший. Жулики. (Помешала в печке, выпрямляется.) Ну, вот, так вроде лучше.

Тоничка переводит взгляд с тетки на Крхняка, потом на Йоганика.

Йоганик опускает глаза.

Тоничка невольно тоже.

Крхняк, усмехнувшись, накладывает себе сахару, помешивает чай.

(Йоганику, шутливо.) На постель не садиться! Помнете! Хорошо еще, не валяетесь на кровати с башмаками, как пан Фрайт. Вот ужо́ поймаю его… (Тоничке.) Пошла в кухню! Пойдем, заглянем к соседям…

Обе уходят.

К р х н я к (кричит от стола Йоганику). Чай!

Й о г а н и к. Не хочу.

К р х н я к. Ну и мне не хочется.

Й о г а н и к. Да ты пей.

К р х н я к (долго смотрит на него, внезапно). Ты что же? Еще не сказал ей?

Й о г а н и к. Чего — не сказал?

К р х н я к. От меня, брат, не скроешь! Я уж месяц, как догадался. Любишь ты ее. Смотри, уведут ее у тебя из-под носа!

Й о г а н и к. Сдурел?

К р х н я к. Скажи, что я не прав!

Й о г а н и к. В чем не прав-то?

К р х н я к. Значит, правда. Но она о тебе и не думает.

Й о г а н и к. Пускай думает о ком хочет.

К р х н я к. О другом она думает, а тот времени не теряет… Ты не умеешь, что ли? А жаль! Девушка доброй закваски.

Й о г а н и к. Зачем ты об этом? (Подходит к столу.) Сахару положил?

Пауза.

К р х н я к. Неохота мне.

Й о г а н и к. Они хорошо заваривают. Иногда приносят нам.

К р х н я к. Не надо мне было есть пирог.

Й о г а н и к. Почему?

К р х н я к (медленно). Голодный я. Три дня не ел. Нет ли у тебя лучше куска хлеба?

Й о г а н и к (медленно). Нету. Со вчерашнего пощусь.

К р х н я к (саркастически). Прямо хоть христаради проси…

Й о г а н и к. Пей чай.

К р х н я к (саркастически). «Роскочная» жизнь! Знаем мы это. Две булочки да сигарка на весь день. И так — уже третий год. Свалюсь когда-нибудь, и стащат меня в больницу — другого конца не будет.

Оба садятся за стол друг против друга.

Т о н и ч к а (входит, ставит на стол тарелку с рыбой, улыбается). Карпа кусочек… (Уходит.)

Долгая пауза.

Й о г а н и к (сдавленным голосом). Бери!

К р х н я к (смотрит на него, вдруг разражается рыданиями). Старуха поняла! Не хочу! Ведь я так уже целый месяц! Эх, сволочная жизнь, брат, я уже сыт по горло! Ехал в Прагу, воображал… а вышло так, что и сказать стыдно! Распрекрасная студенческая жизнь! Рождество, а мы с тобой сидим голодные, а выйти не в чем, и милосердие к нам в дверь лезет… А дома у нас — хоть хлеба, да зато каждый день, и одежка приличная, и у каждого парня своя девушка, и есть к кому пойти, а мы — сидим тут как нищие… И ты со своей любовью прячешься в уголок… Ой, нет, не жизнь это! И ну их к черту с их револьверными играми, хватит с меня! Какой мне прок от того, что я студент? Утешают: мол, через несколько лет станешь барином — а доживу ли я эти несколько лет? Мол, через пару лет тебе улыбнется счастье — так чего ж оно не улыбается мне теперь? Почему оно улыбается всем, кто, к примеру, мешки таскает, каждому приказчику в лавке, только не мне? Что я за обезьяна в клетке и зачем играю в эту игру? Молодость проходит, а все остается по-прежнему, скоро уж и на люди показаться не смогу, а шляться тенью по улицам?.. (Внезапно.) В прошлом году ставил опыт в лаборатории, нужна была платина, а где ее взять? Украл! Тот парень, у которого я стащил со стола немножко платины, что-то подозревает, в любой момент может показать на меня пальцем, крикнуть: «Вор! Вор!» Ей-богу, хоть учебу оставляй! А куда пойдешь? Домой нельзя, заедят, а так жить — не могу, не могу больше. Руки на себя наложу! Когда-нибудь найдешь меня там, в углу… (Вскакивает, хватается за горло, вскрикивает так, словно петля уже захлестнула его.)

Йоганик, встав, пристально смотрит на Крхняка, пока тот говорит, потом усмехается, становится серьезным, несколько раз негромко стучит костяшками пальцев по столу.

Крхняк ходит из угла в угол.

Йоганик отходит к окну, и оба останавливаются там рядом.

(Просто.) Бедняки мы, вот и все. Трудненько нашему брату до барина дорасти! А кто дорастет — должен как-то за это поплатиться. Телом или душой. Не мое там место, да и не твое тоже. Ты — только начинаешь. На твоем месте я бы сбежал.

Й о г а н и к (с тонкой иронией). Позволь уж и мне поплавать в этом!

К р х н я к. Хотел бы я сейчас дома очутиться! Яблоки нареза́ют, орехи щелкают, старушка принесла сушеных ягод терновника… Нет, эта жизнь где-то далеко… (Пауза.) Бежали мы от работы, а ведь только там — наше место. Многие бегут от работы, но увидишь — придет час, и будут они кричать, как, мол, им хорошо живется, как они отлично все рассчитали и всякое такое, а в общем-то, ничего они не совершили, и жрать им нечего — ничего! ничего! И так все человечество… Зачем наши не оставили меня в старой жизни?

Й о г а н и к (медленно). Я со своей старой жизнью еще крепко связан. Все еще снится мне по ночам, будто помогаю дяде в мастерской, и так хорошо мне во сне…

К р х н я к. Да, может быть, только в той жизни и был ты счастлив и не потерял ни секунды своего времени. А я уже три года убил…

Й о г а н и к (медленно). Да… но чего-то тут не хватает. Вернуться? (Иронически усмехается, и с каким-то азартом.) Зачем и к чему? (Пауза.) Ради кого?

Т о н и ч к а (вносит блюдо с рулетом. Увидев нетронутую рыбу, удивляется). Почему ж вы не едите? (Смотрит на обоих.)

К р х н я к (глядя на Тоничку, ласково). Ради кого?

Йоганик, положив руку на плечо Крхняка, смотрит в пол.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Й о г а н и к сидит у стола на кушетке. Он так захвачен чтением, что почти не шевелится в течение всего последующего монолога Фрайта.

Ф р а й т (лежит на кровати в нише, в ботинках и одетый, только пиджак снял; смотрит в потолок; поворачивается к стене, потом лицом к комнате, наблюдая за Йогаником, затем, повернувшись на живот, глубоко вздыхает). Давно говорю — воскресенье самые дурацкие дни. Еще кто работает в поте лица — ну, тому, может, приятно, а я уже десять лет готов по воскресеньям кусаться от тоски, да еще весной! Правы были древние греки, утверждая, что весна — самое дурацкое время года. Всюду цветочки, цветочки, а на зуб положить нечего. Вероятно, все древние греки были студенты, коли знали это так хорошо… У нас, правда, еще ничего не цветет, еще только первое апреля на носу, но… (Поворачивается навзничь, поет.)

(Забавляясь.) И чего я на сцену не пошел — такой голос! (Смотрит на Йоганика.) А и тоска же с тобой, брат, ангелочек ты мой светлый! Все торчишь за столом, все читаешь… Дождешься, швырну я в тебя сапогом! Поумнеть хочешь за год, что ли? (Снова ложится ничком.) Поумнели мы! Еще парочка дурацких коллоквиумов да семинар — и прости-прощай, любимый край! Что читаешь? Я спрашиваю, что ты у меня стащил?

Й о г а н и к (буркнул). «Основы социализма».

Ф р а й т. Смотри, читай как следует. Не бросай на половине! А то так все делают. Любопытно им, дразнит аппетит, как перец или черный кофе, — и больше ничего! А вещи-то куда как важные! Люди же обычно просто развлечения ищут — этого я никогда не понимал. Им бы капельку рррреволюционности плюс грамм двести анархизма — вот что им надо! А между тем есть на свете бедняги, гибнущие именно ради этих двухсот грамм, — толпы бедняг, которые и пальцем не в состоянии шевельнуть, потому что человечество — это какой-то сплав высокомерия и жажды развлечений… Эй, слышь, давай подеремся! А то тут тихо, как в могиле… Будто за стенкой гладят дамское исподнее… (Смотрит на Йоганика, потом тихонько тянется под кровать рукой, достает башмак и кидает в Йоганика.)

Йоганик, усмехнувшись, отклоняется.

(Соскакивает с кровати.) Иди, подеремся! Давай, говорю, драться! А то тут прямо как в богадельне! (Хватает Йоганика за плечо.)

Й о г а н и к. Слабоват ты драться.

Ф р а й т. А увидим! Давай! (Становится в воинственную позу.)

Й о г а н и к. Я только двину — под кровать отлетишь.

Ф р а й т. А вот и нет!

Й о г а н и к. Отцепись.

Ф р а й т. А вот не одолеешь!

Й о г а н и к. Кой черт в тебя вселился?

Ф р а й т. И вселился, о передовая личность! Желаю драться, как дрались древние греки, римские легионеры и мальчишки на нашей улице, и вызываю тебя на богатырский поединок! (Обхватив Йоганика, пытается стащить его с кушетки.)

Й о г а н и к. Не отстаешь, да? (Поднимается.)

Ф р а й т. Хоп!

Й о г а н и к. Хоп! (Изготавливается к драке.)

Ф р а й т. Хоп!

Й о г а н и к. Хоп!

Начинают драться.

Ф р а й т (наседая). А я еще не под столом! (Наносит удар — драка пошла всерьез.)

Й о г а н и к. Ах ты вот как? (Стискивает Фрайта.)

Ф р а й т (отбивается). Пусти! Черт… Ага! Теперь уж я… Главное — за шею… И не отпускать! Что скажешь? Ага! (Хватает Йоганика за шею, виснет на нем.)

Й о г а н и к (весело). Пусти!

Ф р а й т. Чья взяла?

Й о г а н и к (весело). Твоя! (Отшвыривает Фрайта так, что тот летит под стол, с улыбкой смотрит на него.)

К р х н я к (в этот момент открывает дверь). Это что?

Ф р а й т (из-под стола, иронически). Не видишь — я дерусь!

К р х н я к. Странно ты как-то дерешься!

Ф р а й т. А до этого я победил! (Вылезает из-под стола, смотрит на Йоганика, подает руку Крхняку.) Ну и силушка у малого — на двоих!

К р х н я к (жмет руку Йоганику). Здорово, малый! (Идет к столу.) А я из больницы.

Ф р а й т. Ну, как там Юзл?

К р х н я к. Плохо.

Ф р а й т. Уже оперировали?

К р х н я к. Как раз сегодня. Лежит теперь, как покойник.

Ф р а й т. Дорого поплатился, бедняга!..

К р х н я к. Я с врачом говорил. Он сказал — в общем, ничего особенного, просто организм совсем подорван. С таким диагнозом сотни людей таскаются по земле и как-то живут — все зависит от натуры.

Ф р а й т. Юзл — сильная натура.

К р х н я к. Собратья из Академии художеств прислали ему цветочки. И письмо. Он читал, и слезы текли у него по лицу. А письмо — сплошная галиматья, на которую только художники и способны, будто детишки малые…

Ф р а й т. Надо к нему сходить.

К р х н я к. Слушай, я его не узнал, когда его привезли из операционной. Весь белый, глаза как у мертвеца, только волосы — только по растрепанным волосам и узнать нашего Юзла! И руки на груди — хоть в гроб укладывай. Через часок он, правда, малость очухался, и все-таки какой-то он не такой, как всегда…

Ф р а й т. Чего ж ты хочешь — уж так он загуливал, прямо не по-человечески.

К р х н я к. Да, заходил я как-то к нему еще до больницы — так он уже третью ночь не спал, и вид соответственный. А на языке одно: Славик да Славик… По-моему, этот Славик действительно такое ему показал, от чего волосы дыбом встают! Так ведь он и обещал…

Ф р а й т. Да ну, это Славик просто трепался. Тоже мне демон!

К р х н я к. Но он разбудил демона в Юзле!

Ф р а й т. У Юзла рано или поздно должно было начаться нечто подобное.

К р х н я к. У нас дома это назвали бы — «конец».

Ф р а й т. А у нас — «начало». Ведь Юзл еще и человеком-то не успел стать!

К р х н я к. И тебе его не жалко? Черт, тебя бы на его место!

Ф р а й т. Он мальчишкой был — теперь человеком станет.

К р х н я к. По-твоему, дети именно таким образом становятся взрослыми? Через туберкулез да сифилис? Странная у тебя теория!

Ф р а й т. Я считаю — только катастрофы могут исправить человечество.

К р х н я к. А после катастрофы явишься ты и скажешь: ну, что я говорил? Теперь будьте паиньками! Как школьный учитель! Катастрофа! Нет, ей-богу, по мне, так уж лучше было Юзлу кокнуть себя тогда, на рождество! Идейки же у тебя… (Садится.)

Ф р а й т (засунув руки в карманы). Чем богаты, тем и рады. (Ходит по комнате.) Впрочем, мои идеи я держу при себе.

К р х н я к (кланяется). Будьте любезны, руководствуйтесь ими сами.

Ф р а й т (кланяется). Увы, не представилось случая.

Пауза.

К р х н я к. Что будем делать? Собирается дождь.

Ф р а й т. Сходим в кафе?

К р х н я к. Газеты почитать? В них ничего нового. Как будет новое — куплю.

Б а́ р а н (входит; заметно, что он приоделся ради воскресенья, среди студентов он кажется прямо-таки элегантным, хотя ничего элегантного в его одежде нет). Здорово, цыплята! (Жмет руки.) Ну, что?

Ф р а й т. Дождик будет.

Б а́ р а н. Неважно. Пошли куда-нибудь?

К р х н я к. Когда свадьба?

Б а́ р а н. Свадьба расстроилась. Я опять свободен, как птица!

Ф р а й т. А хороша была девчонка!

Б а́ р а н. Хороша! Вообразила, будто может меня обманывать.

К р х н я к. Какие-нибудь сплетни?

Б а́ р а н (махнул рукой). Что Юзл?

Ф р а й т. Оперировали.

Б а́ р а н. И как?

К р х н я к. Удачно.

Б а́ р а н. Надо пойти к нему — всем вместе. Пускай порадуется! (Хлопает себя по карманам.) Ах, черт, сигары забыл! Сбегать в трактир, купить…

К р х н я к. Я с тобой.

Б а́ р а н. Пошли. Пусть нам будет хорошо! (Фрайту.) Мы скоро вернемся.

Уходят.

Ф р а й т (угрюмо). Говорила, что любила… Куда же нам-то пойти? (Идет к кровати.) Пиджак на локтях продрался…

Й о г а н и к. Иголку дать?

Ф р а й т. Ну ее к черту!

Открывается дверь, входит с важным видом В а л е н т а; он в цилиндре, в перчатках.

Ф р а й т. А! Пан Валента!

В а л е н т а (небрежно). Привет! (Ставит цилиндр на кровать, стаскивает перчатки.)

Ф р а й т. Ну, как там, на проспекте?

В а л е н т а. Приехал бы сам — увидел бы.

Ф р а й т. Мой экипаж не подали…

В а л е н т а. Видно, лакей плохо понял по телефону.

Ф р а й т (продолжая игру). Я его тотчас прогнал. Прекрасная парижанка обо мне справлялась?

В а л е н т а. Как же, как же. Слыхал я — ищет тебя с полицией.

Ф р а й т. А я, неблагодарный, забыл ее!

В а л е н т а. Появись хотя бы на суаре. Ведь она уверена, что ты умер.

Ф р а й т. Может, ты за меня сходишь?

В а л е н т а. Отчего же? (Прячет цилиндр в картонку.) Дашь мне свой фрак, и дело в шляпе!

Ф р а й т. Мой фрак у портного: помяла она его, видно, в припадке великой любви, пришлось отдать выгладить.

Входит х о з я й к а, за ней Т о н и ч к а.

Х о з я й к а (в дверях). Вот это я люблю! Все дома, как миленькие. А то один ветер в голове, являетесь когда кому вздумается. Надо же ведь и учиться, правда? Пан Йоганик, пожалуй, всех вас обгонит, а вы (Валенте) каким франтом! Ничего не скажешь… Пан Фрайт, кто вам будет опять кровать-то застилать? (Идет к нему, в шутку гонит его перед собой.) Сколько раз я вам говорила, не валяйтесь в сапогах на постели, или у вас дома так принято?

Ф р а й т. Да я поверх одеяла.

Х о з я й к а. И одеяло запачкаете! Вот уж подарочек вашей будущей супруге!

Ф р а й т. Что-то вы нынче веселы. К обеду не пироги были?

Х о з я й к а. Картофельный салат.

Ф р а й т. И не позвали!

Х о з я й к а. Забыла! (Тоничке.) Что смотришь? Вытри стол!

В а л е н т а. Нынче воскресенье. Работать не полагается.

Х о з я й к а (с важностью). Вы в мои дела не вмешивайтесь, я же не вмешиваюсь в ваши. Слыхали про дворничиху Андулу? Скандал был — прямо стекла дрожали. Заявилась домой под утро… Вот доверяли ей все, и вдруг такой срам! (Оглядываясь на Тоничку.) Под столом подмети!

Т о н и ч к а убегает.

Меня не проведешь! Я все по носу угадаю, и тогда разговор короткий…

Т о н и ч к а возвращается, подметает, слушает.

Вот, скажу, твоя одежонка, рубашонка — и ступай вон, чтоб я тебя больше не видела! Ох и хитры же девки! Родная мать не уследит! Застели кровать! (Берет с кровати пиджак Фрайта.) Рукав-то протерся, а вы и не скажете!

Ф р а й т (с невинным видом). Да я как раз собирался заштопать, но поскольку вы нынче в таком любезном настроении…

Х о з я й к а. Какое там настроение! Да и вы могли бы себя больше в порядке содержать. Я понимаю, вы не можете быть как пан Валента, но хоть как-то надо — лишнюю работу мне задаете! (Уходит.)

Ф р а й т (ей вслед). Да не нужно ничего, не горит, подумаешь, дыркой больше, дыркой меньше… И пиджак-то старый… (Уходит.)

Тоничка оправляет кровать Фрайта.

Йоганик стоит у комода.

В а л е н т а (стоит возле чемодана у окна, смотрит на улицу, потом подходит к Тоничке, непривычно ласковым тоном). Жаль, погода неважная, а то взяли бы мы тетушку и пошли прогуляться…

Т о н и ч к а (робко). А куда? (Не смотрит на Валенту.)

В а л е н т а (не слыша ее). Хорошей-то погоды еще не было…

Т о н и ч к а (взбивая подушки, тихо). Я на вас пуху напущу…

В а л е н т а. Ничего! (Подходит к ней.) Как вы сегодня хороши! Видно, выспались, да? Когда хорошо поспишь — будто заново рождаешься.

Тоничка хочет уйти.

Валента будто нечаянно загораживает ей дорогу.

Т о н и ч к а (чуть приподняв глаза). Пропустите…

В а л е н т а (гладит ее по руке). Очи мои, очи, звезды полуночи! (Заглядывает ей в лицо.)

Тоничка на мгновение поднимает на него глаза; есть в них что-то страдальчески покорное.

Йоганик кашлянул.

Валента смотрит на Йоганика, прищурив глаза, тот на него — гневно.

Ф р а й т (входит, видит всю сцену). Что происходит?

Тоничка проходит через комнату к двери.

(Ловит ее за руку.) Бросьте вы их обоих, лучше на меня взгляните! Из них никто так искренне вас не полюбит, как я! А я — хороший человек, денег заработаю, сколько нам понадобится…

Т о н и ч к а, мягко высвободив руку, уходит.

Йоганик отходит к окну.

Валента насвистывает.

Долгая пауза.

(Подходит к стене, стучит.) Эй, Славик, соловей-разбойник, дома? Куда бы ему уйти? И где эти двое? Наверняка пиво хлещут… (Валенте.) Что пишут ваши? Говорят, у вас землетрясение было?

В а л е н т а (ехидно). А пострадали Юзлы!

Ф р а й т. Да ну? Вас сторонкой обошло?

В а л е н т а (язвительно). Сам знаешь, нашим всегда везет!

Ф р а й т. Это конечно. Когда нашим худо, ваши в постельке нежатся, а как вашим худо пришлось, наши их вывози, так? Ты, хорек, не пропадешь! Ты отшлифован, как драгоценный камень. Правда, не шибко драгоценный — сойдешь за булыжник, мостить дорожку нации…

В а л е н т а. Опять охота припала вздор молоть!

Ф р а й т. Стоит тебя увидеть — охота тут как тут.

В а л е н т а (закурив сигару, ходит по комнате). Писали мне из дому, спрашивали — что с Юзлом.

Ф р а й т. И ты ответил?..

В а л е н т а. Не писать же, что…

Ф р а й т. Почему же? Пан староста, может, тоже через это самое прошел.

В а л е н т а. Прости, но я бы себе такого не позволил.

Ф р а й т. Прости, но если ты не позволишь себе такого, то позволишь себе кое-что похуже.

В а л е н т а. Поживем — увидим.

Х о з я й к а (сначала за сценой, потом открывает дверь, не входя, подает Фрайту пиджак). Пиджак!

Фрайт берет пиджак, бросает на кровать.

Можете красоваться! (Смеется, пропуская Славика.)

С л а в и к, войдя, останавливается у двери. Костюм на нем выглажен — вещь неслыханная — и бутоньерка в петлице.

Ф р а й т. С пира или на пир?

С л а в и к. С пира. Целое блюдо лапши.

В а л е н т а. Выиграли, что ли?

С л а в и к. Как назвать. Развлекал я позавчера некого кавалера, под конец он взял меня к себе в дом, и пошли мы с ним кутить по городу. Ели, пили, потом он велел еще костюм мне сшить, и я уехал.

Ф р а й т. А служба?

С л а в и к. О, завтра там будет шуму! Однако на свое жалованье я не смог бы так одеться, а посему — пропади она пропадом. Как дела Юзла?

Ф р а й т. Не так уж скверны.

С л а в и к. Вокруг подобных дел вечно поднимают шуму больше, чем они того стоят. Особенно если это в первый раз… (Идет к столу.) Если смотреть с высшей точки… (Садится, Йоганику.) Что поделываете? Давненько я вас не видел!

Ф р а й т (с легкой иронией). А что ему делать? Учится, зачеты сдает, теперь вот еще решил фокусником стать.

С л а в и к. Что?

Ф р а й т. Один такой шесть недель носил под мышкой яйца черной курицы, причем ему нельзя было ни пить, ни молиться… А Йоганик выдержал бы! Мне бы его терпение — сел бы в затвор да выдумал новую философскую систему.

С л а в и к. Уж ты бы выдумал!

Ф р а й т. Не хуже тебя!

С л а в и к. Да ты бы от скуки сдох. А вот он, пожалуй, нет!

Ф р а й т. У него это вовсе не терпение — это инерция, от бабушки передалась.

С л а в и к (хохочет). Хо-хо-хо! Удачно сказано! Бабушкина инерция! А у меня — чья? Работать люблю, идей полна голова — а достичь ничего не могу…

В а л е н т а. Этим болеет большинство человечества.

С л а в и к. И в первую голову — студенты. Впрочем, кое-кому из них гладенькую дорожку проторили, не так ли, пан Валента?

В а л е н т а. А кое-кому — нет. Это еще не значит, что один лучше, другой хуже.

С л а в и к. С высшей точки зрения все мы немного дети и жульничаем в жизни — разница лишь в оттенке.

Ф р а й т. С высшей точки зрения и оттенков никаких нет!

С л а в и к. И это любопытнее всего. Солнце светит и праведным и неправедным.

Ф р а й т (раздраженно). Вот именно! (Нахмурясь, ходит по комнате.) Это-то, может, и есть главное во всей социальной проблеме. Ни на небе, ни на земле нет пока такой власти, которая задавала бы верное направление. Это как-то сбивает… Вот о чем следовало бы больше всего говорить! Что проку, если я схватил негодяя за руку, когда он все равно как-нибудь да вывернется в философском смысле слова? Как угорь, как угорь!

Входят Б а́ р а н с К р х н я к о м, оба с сигарами в зубах, с видом гуляк. Фрайт расхаживает по комнате. Валента стоит у окна, остальные сидят.

Славик подмигивает вошедшим, те сейчас же садятся на кровать, ухмыляясь.

С л а в и к (шепотом, иронически). Проповедь!

Фрайт останавливается возле Валенты, глядя в пол; Славик делает знак Ба́рану с Крхняком, и все трое начинают мычать церковный мотив.

Ф р а й т (поднял глаза). Комедианты!

С л а в и к (тоном проповедника). Евангелие от Матфея, глава шестая!

Ф р а й т. Ты старше всех, а ума у тебя меньше, чем у них.

С л а в и к. Что следует доказать, прежде чем обрушивать брань на неверующих!

Ф р а й т. И докажу! Вот: носишь в петлице цветок, словно ты юноша или, скажем, лорд, а между тем ты ни то, ни другое!

С л а в и к (подает ему бутоньерку). Возьми!

Фрайт засовывает ее себе в петлицу.

Продолжайте, милорд!

Ф р а й т (пристально глядя ему в глаза). Ты сказал, что с твоей высшей точки зрения, — право, пора бы уж придумать что-нибудь поумнее, — все люди — дети и жулики, а я скажу, что ты малость глуховат, если не можешь понять по их словам, кто они на самом деле. Я-то уже додумался…

К р х н я к. Воры!

Ф р а й т (презрительно). Воры?

Б а́ р а н. Бездельники!

Ф р а й т. Допустим…

С л а в и к. Все носят маски!

Ф р а й т. Старая истина.

С л а в и к (очень иронично). Тогда вот нечто новенькое: как слышно, люди — отчасти еще потомки падших ангелов.

Ф р а й т. Ну, нет, я ставлю их не так высоко. Ангелы? Да ты оглянись вокруг! Но — серьезно: знаешь, что такое любой человек прежде всего?

Б а́ р а н. Трус!

Ф р а й т (поражен). Да! Трус! (Становится очень серьезным.) Видишь, видишь, мы оба это поняли, значит, в этом что-то есть, меня не разубедишь! Все люди — трусы, все мы — трусы, вот почему все на свете так торжественно тянется ввысь… Ставят мачты, на них вешают знамена, и это — все! Спроси первого же прохожего, что он больше всего любит? Покой! Спроси нищего, почему не добивается он куска хлеба побольше? Оставьте меня в покое! Все человечество выкрикивает это, как только кому-нибудь вздумается поднять голову да оскалить зубы — соответственно выглядит и наш мир. Послушай, ведь это, в сущности, страшно… Был я недавно на Малой Стране, смотрел — улицу одну там мостят. И заметил я, что мостят-то ее впервые как следует! А Малая Страна насчитывает уже немало сотен лет. И за все это время улицы ее не удосужились замостить хорошенько, только сейчас — да и то, может, случайно! Проклятье какое-то! В переводе на наш язык это означает, что люди — такая неповоротливая скотина, что, может, и дышать-то ради них не стоит. Говорят — делу помогут темпы работ. Эдак по-американски: пишущая машина, счетная машина, двадцать миллиардов брючных пуговиц в год — и?..

С л а в и к. И?

Ф р а й т. И — что? Может быть, кто-нибудь, большой человек, сядет за свой письменный стол и скажет: «Барышня, пишите: в мире вводится новый социальный порядок…» Так, что ли?

К р х н я к. А почему бы и нет?

Ф р а й т (с яростью). Потому что не будет этого! Неужели не понимаешь — нельзя, чтоб так было, потому что это равнозначно глубочайшему унижению для человечества! И — не будет этого, потому что все мы трусы с головы до ног! Все, без единого исключения!

С л а в и к (с улыбкой). Так уж и все?

Ф р а й т. Мы об этом с Юзлом спорили, до того как он попал туда… Есть у них художник, пишет, как господь бог, — разумеется, в современной манере. Приходят к нему: теперь, мол, как будешь писать? — Современнее! Через год: как теперь будешь? — Еще современнее! — Но ведь ты в своем искусстве уже постиг то, чего не постигли другие, куда же ты гонишься? — Понимаешь, отвечает, надо постоянно бояться, как бы… не отстать! (Пауза.) Вот в чем дело! Даже такой художник — трус. Вот оно! Боится, как бы не оказаться где-то в стороне! И милостиво позволяет течению уносить себя… Ни за что на свете из лодки не выпрыгнет! Не дай бог, попадет на остров, где, может, три года голодом просидит! Хотя мы-то знаем — как-то уж всегда продержишься. Пускай бы он три года премий не получал, зато нашел бы что-то новое — так нет, трусливая душонка! И торчит дома, догоняет всю упряжку, та догоняет какого-нибудь безумца, а безумец гонится за видением, — нет, братцы, эдак человеку не подняться! Юзл тоже уже заразился. Все твердит: надо ко всему подходить принципиально! С этого обычно и начинается. Принципов полны карманы, и за пазухой принципы, и в шапке принципы, а скажи такому «добрый вечер» — не услышит: глух из принципа. Эх, взять бы всех этих марионеток да так тряхнуть, чтоб все принципы выскочили! Кнутом, кнутом их, да не жалеть!

С л а в и к. Э, старая история: от революционера до автократа — один шаг!

Ф р а й т. Что? Да нет, я не о кнуте, не о форме — я о трусах говорю!

С л а в и к. Это я-то — трус?

Ф р а й т. Ты — тоже. А что ты за человек? В приживала превращаешься — и прощаешь себе, эдак по-студенчески. А разве ты студент? Давно перестал быть им! Шляешься к нам, тебе с нами хорошо, душенька отогревается, — мол, все на свете по-прежнему… А — нет, не по-прежнему!

В а л е н т а. По-прежнему! (Открывает окно, чтобы выпустить дым.)

Ф р а й т. Слыхал? Вот он весь тут. Только бы никаких перемен! Начнутся перемены — еще неизвестно, как-то получится. Ради бога, братцы, только б поезда не ходили по траве! Несчастья — исключения, семейные катастрофы — глупости, самоубийцы и грабители — сумасшедшие, а в остальном на свете полный порядок! Только не ковыряйте вы нашу прекрасную постройку! А уж коли необходимо ковырнуть — делайте это как-нибудь романтически, не взаправду… И нам хорошо, ах, как хорошо! Господи, как свиньям в огороде!

С л а в и к. Ладно, ладно! Стало быть, все мы трусы, но кто же герой?

Ф р а й т. Никто!

К р х н я к. Ну, Фрайт, хоть ты-то! Черт…

Ф р а й т. Ты! Ты! Ты! (Передразнивает.) «Черт, ребята, монетки не найдется? На булку с сигаркой?»

К р х н я к (затягиваясь сигаретой). Найдется!

Ф р а й т. И все, ты и доволен! Вот это и есть то самое, и жить тебе сразу приятно, и смотришь ты на меня как на дурачка и думаешь… думаешь… (Машет рукой.) Вообще вся наша жизнь, как мы живем… (Снова загорается.) Я еще как-то уважаю жизнь, понимаю ее значение, но заранее требую: чтобы я вполне ее признал, пускай ее сначала признает небо! А этого-то я пока и не замечаю… (Стоит посреди комнаты с каким-то действительно величественным видом.) Вот это была бы абсолютная категория, как раз по моим силам! Но…

Со двора доносятся звуки граммофона.

С л а в и к (встает, кладет руку Фрайту на плечо). Однако нет никакой необходимости, чтобы пан (поклон) Фрайт обзаводился такой абсолютной категорией!

Ф р а й т (в раздражении подбегает к окну, закрывает его). Этого еще не хватало!

С л а в и к (снова кладет ему руку на плечо). Существование граммофона, быть может, тоже оправдано, и — поскольку его заводят — он, в силу своего значения, быть может, и тебя переживет, и, если так случится, ни один дьявол не ахнет от удивления. Мы, стало быть, трусы: что же такое ты? Что такое Валента, Ба́ран или вот — Йоганик? Надо же дать им какую-то оценку?

Б а́ р а н. Фрайт, ты обвиняешь?..

Ф р а й т (резко). Оценку дать необходимо. Иначе мне и жить бы не стоило! И уж если ты указал на него (показывает на Йоганика), то это типичный трус, тип труса! (Тычет в него пальцем.) Я-то думал, это создание чего-то стоит, когда он стоял дома у тисков, помогал дяде в мастерской, учился днем, а потом все вечера, все воскресенья гнул спину за работой. Сдал за полный курс гимназии — и остался дома. Мол, денег на учебу нет, займусь ремеслом. Это с гимназическим-то аттестатом! Меня просто заело: должен парень учиться дальше! Мы из него что-нибудь путное сделаем! Иду к нему, уговариваю, сколько труда положил, пока уломал… Привез в Прагу — и что же? Торчит в углу, наши радости ему не в радость, наши дела ему безразличны — (яростно) вон, сидит, в поте лица чужие бумаги переписывает! Дайте тысячу таких Йогаников — и народ может закрывать лавочку! Миллион таких — и сам ангел наподдаст по земному шару, как по футбольному мячу, потому что весь он не будет стоить и понюшки табаку! (Идет к Йоганику.) Да, да! (Смотрит на него с какой-то ненавистью.) Не они, а ты, да, ты, ей-богу, ты — трус, трус!! Трус, трусливое отродье, и я говорю тебе: теперь я жалею, что вытащил тебя в Прагу!

К р х н я к (резко, иронично). «Мы из него что-нибудь путное сделаем»! (Йоганику.) Ты его об этом просил?

Б а́ р а н. Ты прав! (Фрайту.) А ты, брат, хватил через край!

Ф р а й т. Лучше через край, чем умолчать, о чем я думаю.

К р х н я к. Есть люди, которые вовсе не просят, чтоб их «чем-то сделали», потому что они — уже «кто-то».

Ф р а й т (иронически). Ты, к примеру?

К р х н я к. Кто дал тебе право судить?

Ф р а й т. Сам взял!

К р х н я к. Ну и катись с этим правом в болото, а тут не очень-то ори. И тем более — на Йоганика. Я его знаю, я за него поручусь!

Ф р а й т. Уже, сошлись!

К р х н я к. Он не строит из себя бог весть что — я тоже! Вот что тебя злит! И ты, может быть, никакой не социалист, просто выискиваешь интересненькое. Через год, может, в спорт ударишься.

Ф р а й т (почти весело, но все еще бурно). А, черт возьми, Йожко, давай драться!

К р х н я к. Как можно, когда пан — трус!

Все смеются.

Ф р а й т (с неподдельной злостью). И трусы вы, трусы, бабы, портянки, тряпки, тряпки, не люди! И жизнь студенческая — дерьмо, комедиантство!

Х о з я й к а (входит в шляпке, одетая для выхода, полушутя, полусерьезно). Что за шум? Неужели, молодые люди, как сойдетесь, так сразу ругаться? Из дому уйти нельзя, не то еще разнесете мне тут все! Пан Славик, вы-то посолиднее, присмотрели бы за молодежью!

С л а в и к. Я?

Б а́ р а н. Да он порой хуже всех!

С л а в и к. Куда путь держите?

Х о з я й к а. В город собралась.

С л а в и к (показывает на всех, фамильярно). Хороша компания, а? У вас, может, никогда больше такая не подберется! Но это ничего, ничего. Все равно что сороки на дубу, стрекочут — здоровье пророчат!

Х о з я й к а. А пепла-то сколько опять будет!

Ф р а й т (коротко). Подметем.

Х о з я й к а уходит.

С л а в и к. Ну, что теперь, господа трусы?

Все смеются.

Ф р а й т. Я говорил всерьез.

Б а́ р а н. А никто и не сомневается. Говорил ты всерьез — и по-своему был прав.

Ф р а й т. А вы смеетесь!

С л а в и к. Отчего же нам не смеяться? Вступил бы ты в какую секту, что ли, — карьеру бы сделал.

Ф р а й т. О секте я подумывал, о карьере — нет, вот какое дело.

Б а́ р а н. И которую же, скажи на милость, выберешь? Ведь ты и там невдолге все разнесешь.

Ф р а й т. А вот же примкну когда-нибудь к таким и молиться с ними буду, потому что такие хоть во что-то верят. А во что верите вы, подонки? Ни во что!

С л а в и к. В собственный нос, и то не верим.

Ф р а й т. Отлично! Батраки тоже вон собственному носу не верят.

С л а в и к. Далеко ли ты от них ушел?

Ф р а й т. Пожалуй, все же на несколько километров — согласен? И разве я какой-нибудь идиотский демократ, чтоб руководиться собственным носом? Да еще ставить себе это в заслугу?

С л а в и к. Не заносись! От одного человека до другого никогда не бывает такого расстояния, чтоб километрами мерить. Тебе стыдно воровать, но, коли прижмет, ты и воровать сумеешь. Тебе стыдно лгать, но будешь лгать!

Ф р а й т. Не буду, не буду!

К р х н я к. И все-то — слова, слова…

Б а́ р а н. Господа развлекаются.

К р х н я к. А Фрайт разошелся…

С л а в и к. Он будет лгать! Через несколько лет: это и есть развитие, ход жизни… Но он до этого еще не дорос.

Ф р а й т (вскипает). Все-то ты понимаешь! Вычитал из книжек!

С л а в и к. Потому-то и понимаю все — и ничего.

В а л е н т а. Молотят солому. (Направляется к двери.)

Ф р а й т. Для тебя, сдается, все и всегда будет соломой! Хорош! Кому от тебя какая польза?

С л а в и к. А могильным червям?

В а л е н т а. Я велю сжечь свой труп.

С л а в и к. А, крематорий! Кто бы подумал, что ты так современен? Раз так, то я нарочно велю похоронить себя в земле, да с музыкой, с попами!

Б а́ р а н. И будет в тот день лить как из ведра…

С л а в и к. Непременно. Дождь будет моей последней радостью на этом свете.

В а л е н т а. Психи! (Открывает дверь, но не уходит.)

Й о г а н и к (Фрайту). Ты обозвал меня трусом.

Ф р а й т (твердо). И настаиваю на этом.

С л а в и к (смеется). Он тебя на дуэль вызовет!

Й о г а н и к (Фрайту). Этого я от тебя не заслужил.

Ф р а й т. Будущее покажет.

К р х н я к. Фрайт обожает судить людей — так сразу и клеит ярлыки.

С л а в и к. Все мы хотели бы восседать судьями над человечеством!

Ф р а й т (Йоганику). Что я сказал, то сказал. Свербит тебя — чешись. Ты мне опротивел, сидя в своем углу, видеть тебя не могу!

К р х н я к. Так уйди!

Ф р а й т. А по какому праву мне его морально избегать?

К р х н я к. По праву слабейшего.

Ф р а й т. По-твоему, если кто в четырех стенах сидит, тот — сильная натура? Право, впервые слышу!

С л а в и к. Да ладно, бросьте. Пойдемте куда-нибудь!

Ф р а й т (подходит к Йоганику). Йоганик, бери шляпу, идем с нами!

Й о г а н и к. Не пойду.

Ф р а й т. Йоганик, говорю тебе второй раз: идем с нами!

Й о г а н и к. Никогда не ходил. И не пойду.

Ф р а й т. В третий раз.

С л а в и к. Майский жук… Как он может вылететь? Ему еще пять недель сидеть. Тогда уж и полетит.

Й о г а н и к (невозмутимо). Когда захочу. Я не говорю, что не хочу, — я просто не пойду.

Ф р а й т (плюнув). Пошли!

С л а в и к (взяв Фрайта за ворот). Скажи, малыш, кто тебе велел разыграть эту комедию?

Ф р а й т. Какую комедию? Я что думаю, то и говорю!

К р х н я к. Ври больше! (Подает руку Йоганику.)

Йоганик не принимает руки, садится на кровать.

Б а́ р а н. Привет!

С л а в и к (собираясь уходить). Стоит тебе разойтись, так ты уже целыми проповедями шпаришь — очень умные вещи ты говорил, голубок, посмотрим, когда ты это бросишь. (Уже за дверью.) А так? Что это такое? Ничего, ровно ничего! Студенческая мешанина, и больше ничего!

Г о л о с Б а́ р а н а (за дверью). На Жижков{13}! Сходим на Жижков!

Г о л о с С л а в и к а. Все равно куда, только без болтовни. И так уже полна коробушка!

Слышно, как оба уходят.

Ф р а й т. Чтоб ты знал — я еще не кончил! (В дверях.) Уж теперь-то я возьмусь за тебя как следует! Ты, брат, вечно заменяешь одни понятия другими… (Уходит.)

В а л е н т а (постояв в дверях, словно собираясь уйти, возвращается в комнату, ходит из угла в угол; смотрит в окно, закуривает; опять походив, останавливается около Йоганика). Здорово он вас! А в самом деле, почему вы все дома сидите?

Й о г а н и к (раздраженно). Гм…

В а л е н т а (снова ходит по комнате). Все это идиотизм и комедия. Главное — жить.

Й о г а н и к (глухо). Жить… (Ложится на кровать Фрайта, лицом к стене.)

В а л е н т а. Трус… Посмел бы кто мне так сказать! (Постояв у окна, оглядывается на Йоганика, подходит к двери и медленно, осторожно как-то, выходит.)

Йоганик, полежав немного, встает, забегал по комнате в возбуждении. Успокоившись, садится к столу. Пробует читать — откладывает книгу. Встает, подходит к шкафу, вынимает пиджак, осматривает. Берет щетку, намочив, начинает чистить пиджак. Во дворе заиграл граммофон какую-то веселую песенку. Почистив пиджак, Йоганик снимает с себя старый, надевает вычищенный, отстегивает воротничок, берет свежий, повязывает галстук, вынимает шляпу, чистит. Подходит к окну, выглядывает. Два раза пройдясь по комнате, останавливается надолго. Граммофон заиграл другую песню.

Й о г а н и к (с шляпой в руке, вдруг рванулся к двери). Я? Трус? Майский жук? (Взялся за ручку — дверь не открывается.) Что такое? (Пораженный, смотрит на ручку двери, дернул еще раз.)

Дверь не открывается.

(Остолбенел. Потом вдруг понял, выронил шляпу. Пауза. Серьезным тоном.) Откройте! (Подергав дверь, отбегает на середину комнаты. Пауза. Снова бросается к двери. Уже вне себя.) Открывайте!

Долгая пауза.

Слышно, как с той стороны двери отодвигают задвижку, дверь дрогнула. Йоганик недвижно стоит посреди комнаты.

В а л е н т а (входит, поправляя пиджак). В чем дело? (Смотрит на Йоганика с кривой усмешкой.)

Й о г а н и к (пристально смотрит на него, тяжело выговаривает). Это, конечно, не в первый раз…

В а л е н т а (медленно, с насмешкой). А если и так?

Й о г а н и к (тяжело). Если и так?

В а л е н т а (спокойно). Баба как баба. (Усмехается.)

Йоганик поднимает руки над головой, он весь дрожит. Пауза.

Й о г а н и к (вдруг рванулся к Валенте, сбил его с ног, начал душить, выкрикивая бессвязно, горестно, яростно). Баба как… баба! А я… тут сижу… а ты… а она… Я убью тебя! Убью как собаку! Задушу! Задушу… Господи Иисусе! И ведь догадывался… но чтоб так страшно… никогда, никогда!

Валента отчаянно сопротивляется.

(Вне себя.) За моей спиной!.. Врешь, не уйдешь! Молись… убью! Убью! Все равно… (Издает нечленораздельные звуки.) Аах, я тебя… хххо… хххо… а, ты…

Валента страшным напряжением сил вырывается, вскакивает, рубашка его разодрана.

Йоганик, упершись руками в пол, еще полный бешенства, смотрит на него.

В а л е н т а (с величайшим презрением). Сумасшедший! Нищий!

Й о г а н и к (хрипло). Чт-то? Что? Господи! Я — сумасшедший? Нищий? (Задыхается.) Что со мной? В голове что-то рвется… Иисусе Христе!..

Т о н и ч к а, испуганная и жалкая, появившись в дверях, смотрит на Йоганика.

Й о г а н и к (увидев ее, вне себя). Тоничка! (Падает на пол и горько, безутешно рыдает.)

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Чудесный день первого мая. Окно во двор открыто, весело светит солнце, озаряя в комнате все до мелочей; в такое время тысячи людей в конторах и учреждениях вздыхают, что нельзя им выйти на улицу. Й о г а н и к, как всегда, сидит дома. Трудно, когда на сцене пассивный герой! Едва он заговорит — сразу становится несимпатичным; какой-то он неприятный оттого, что ходит по дорожкам, по каким имеют право ходить только энергичные люди, а этот все сидит и сидит за столом, все пишет. В конце третьего действия в нем, правда, шевельнулось что-то симпатичное — неужели ушло бесследно? Кажется, так. Опять он сидит, уставившись в бумаги, обмакивает перо в чернила, пишет, читает, пишет, откашливается, пишет… Для зрителей это ужасно — но не для человека, понимающего жизнь. Ведь, как мы уже знаем, этот Йоганик вовсе не тряпка, и вот, смотрите: сжав зубами ручку, он таким хорошим взглядом глянул на окно… Но тут же спохватился, спокойно продолжает писать. Послышались шаги пани Линцовой, и вот она уже входит в комнату.

Х о з я й к а ходит по комнате, стирая пыль, разговаривает с Йогаником; видно, что такие беседы им не внове.

Х о з я й к а. Дворничиха тоже ничего про него не знает. Я так думаю — закатился куда-нибудь… А только пять дней домой не являться — пожалуй, чересчур! Здоровье испортит… (с нажимом) желудок! И не спорьте со мной. Мой старик тоже пил как губка, и чем же кончилось? Доктора говорили, сердце у него стало с детскую голову. Засыпал за столом. Это уже подкатывало к нему. Раз как-то лег — и больше не встал… У пана Валенты здоровье тоже не больно-то! (У окна.) А повезло, говорю, этим социалистам! Какое первое мая-то!

Йоганик что-то буркнул.

Говорят, вся Прага на ногах. (Показывает куда-то во двор.) Вон там, за сквером, тоже будет митинг… Против дороговизны. Все дорожает… (Пауза.) Не выходит у меня из головы пан Валента. Как бы с ним чего не случилось! Дворничиха вчера рассказывала… (Заметив, что Йоганик не слушает, замолкает, махнув рукой, выходит, возвращается с половой щеткой, начинает подметать. Дойдя до Йоганика, поднимает на него глаза.) И для кого это вы все переписываете? Встаньте-ка, а то еще вас подмету — тогда не женитесь!

Йоганик встает, отходит, но, едва хозяйка подмела у стола, тотчас садится обратно.

А я все-таки схожу, погляжу на демонстрацию…

Сверху раздаются звуки граммофона — «Песнь труда»{14}.

Слышите, сапожник уже начал!

Ф р а й т (вбегая). Ба́рана не было? Ну как, пани Линцова, пойдем сегодня — как в прошлом году? Тогда мы поздно вернулись, а сегодня и вовсе не вернемся с «парада», так? (Йоганику.) Да брось ты все это к чертям! Первое же мая! Никто не работает!

Х о з я й к а (с укором и в то же время с восхищением). Бывают же такие трудолюбивые!

Й о г а н и к. При чем тут трудолюбие?

Ф р а й т. Пани Линцова права. Нечего тебе нынче пером скрипеть!

Й о г а н и к. Да я сейчас кончу.

Ф р а й т. Сейчас же! (Хозяйке.) А что Валента? Ничего, явится. В субботу видел я его на Виноградах{15}: шел с каким-то господином. Винограды — его район, там он больше времени проводит, чем здесь. Девчонок там что цветов, публика чище — помяните мое слово, на будущий год мы его в нашей дыре и не увидим. Лет через десять будет актрис содержать, вот его идеал. Я по нем не заплачу!

Х о з я й к а (сметая мусор на совок, скорее, про себя). Актрисы, актрисы… (Уходит.)

Со двора слышится свист.

Ф р а й т (подбегает к окну). Есть? Вали наверх! (Бежит к двери, за которой вскоре раздаются шаги, голоса.)

В комнату врывается Б а́ р а н в самом веселом настроении.

Готово?

Б а́ р а н. Готово! (Бросает на стол какой-то сверток.)

Ф р а й т (разворачивает его). Славно!

Б а́ р а н. Четыре метра ушло. Хотели еще какие-то кисти пришить, да я сказал: знамя есть знамя, а не церковная хоругвь, какие кисти на красном знамени?!

Ф р а й т. А где ребята?

Б а́ р а н. Уже там.

Ф р а й т. Все?

Б а́ р а н. Пятеро наших в Либне кашу заваривают.

Ф р а й т. Там мы еще вчера заварили. Домовладелец выбросил на улицу сразу четыре семьи. Мы из квартиры речь держали, настоящий митинг. А как сегодня сделаем?

Б а́ р а н. Наши проберутся к самой трибуне. Пробежим через сквер, древко уже приготовили, гвозди есть…

Ф р а й т. Молоток надо…

Б а́ р а н. Прибьем знамя, и, как дойдет до голосования резолюции, тут-то и ворвемся…

Ф р а й т. Лавиной!

Б а́ р а н. И ты сразу хватай быка за рога: «Граждане! Во времена, когда Первого мая протестуют против вздорожания пива, — стыдно жить!»… Да ты и сам знаешь. Бой будет трудный: люди хотят пива, но — надо! Четыре года ни одна мышь носа на улицу не казала. (Иронически.) Этак люди вовсе драться забудут… (Йоганику.) Эй, жук!..

Ф р а й т (весело). Эх, зададим им жару! Оставь его…

Б а́ р а н. Целый месяц только знай ворчит…

Й о г а н и к. Зато вы не ворчали, — значит, мы квиты!

Ф р а й т. Ишь, черт! Кусается!

Б а́ р а н (весело). У него плохое настроение.

Й о г а н и к. Вам весело — и ладно.

Б а́ р а н. Как же нам не веселиться: жизнь нам еще не обрыдла, и долго не обрыднет, правда? (Фрайту.) А начнет надоедать — мы ее так разделаем, чтоб пикнуть не смела!

Ф р а й т. Мы — это мы, а кто против нас, того… съедим!

Оба смеются.

Й о г а н и к. Ну, я пока только кусаюсь. (Усмехается.)

Ф р а й т. Тебе жизнь не проглотить — это она тебя проглотит!

Й о г а н и к. А что лучше?

Б а́ р а н. Наше, наше! Даже если ради этого камни на дорогах бить придется!

Й о г а н и к. Каждый устраивает свою жизнь по-своему.

Б а́ р а н. Старая истина. По вас этого не видать!

Й о г а н и к. По вас тоже.

Б а́ р а н. Ну, все-таки. Мы хоть людей тормошим, чтоб не плесневели.

Й о г а н и к (с улыбкой). А я — плесневею?

Ф р а й т. Не плесневеешь — толстеешь.

Й о г а н и к. Да ведь я тут похудел!

Ф р а й т (Ба́рану). Пошли?

Б а́ р а н (взглянув на часы). Пора. Через четверть часа начнем. (Берет со стола сверток, идет к двери.)

Ф р а й т (иронически кланяется). Мое почтение, сударь! И до встречи! (Смеется, уходит с Ба́раном.)

Йоганик встает из-за стола, подходит к окну, задумывается; словно отгоняя какую-то мысль, машет рукой, потом закрывает окно, неторопливо подходит к кровати справа, постояв, скрывается в нише; слышно, как щелкает замок чемодана. Й о г а н и к выходит с книгой в руке, садится к столу, начинает читать.

Х о з я й к а (сначала за сценой, потом открывает дверь, но не входит). Вот это гость так гость! Но как же вас скрутило, боже мой! А бледны-то! Вот уж не обрадовалась бы ваша матушка!

Ю з л (появляясь в дверях). Главное, чтоб вы были здоровы… (Входит, закрыв за собой дверь, останавливается.)

Этот живчик опирается на палку! Лицо изможденное, шапчонка как-то дико сидит на голове — Юзл на себя не похож. А зарос как! Щетина — прямо щетка. И голос надломленный; улыбка осталась прежней, но — что за ней кроется?

(Просто.) Храни тебя господь, Йоганик. Дома никого?

Й о г а н и к (бросается ему навстречу). Добро пожаловать! А верно — здорово вас скрутило!

Ю з л. Да уж… (Идет к столу.) А где вся шайка?

Й о г а н и к. Сам не знаю, как-то все рассосались.

Ю з л. Что читаете?

Й о г а н и к. Товарищ книжку дал…

Ю з л (берет книгу). Моторы. (Перелистывает.) Ваш приятель их строит?

Й о г а н и к. Да.

Ю з л. Так и торчите здесь все время? (Оглядывает комнату.) И в больницу ко мне мало ходили… Мне даже читать нечего было. (Просто чтоб не молчать.) А он откуда, этот ваш товарищ?

Й о г а н и к. У нас он жил, в Голешовице.

Ю з л (не слушая, перебивает). Ателье мое закрыли. Где теперь работать, один бог ведает, и жить где — тоже не знаю. Подставку от мольберта, краски, даже ленты с гитары — все украли, струны с гитары, и те… Вот номер-то! Унесли бы уж заодно и полотна, да вот на них-то никто и не польстился! Я словно погорелец, не знаю, с чего начать — застрелиться или утопиться!

Й о г а н и к. Хорошее у вас настроение…

Ю з л. Почему вы не приходили ко мне в больницу?

Й о г а н и к. Да я собирался…

Ю з л. Все дома сидите? Крхняк приходил, а я вас обоих люблю. Вас бы не убыло, если б пришли, сказали: не расстраивайтесь, пан Юзл, все опять будет хорошо… Что поделывает Тоничка?

Й о г а н и к. Не знаю.

Ю з л. Валента?

Й о г а н и к (не сразу). Пять суток домой не показывался.

Ю з л. Ему тут теперь и не выдержать. Не подходите вы к его благородным замашкам — вместо него я тут поселюсь.

Й о г а н и к. Писать как тут будете?

Ю з л. Я на время брошу это занятие.

Й о г а н и к. Ну да!

Ю з л. Брошу, вот ей-богу. Ведь никакого смысла! Мне всего двадцать с хвостиком, под стать ли мне разыгрывать из себя какого-то маэстро? Лучше поступлю куда-нибудь сторожем, фруктовые сады охранять — да что говорить… Вот был номер — слов нет! Доктора — чистые мясники, но как раз это мне импонирует. А какую комедию разводят! Сколько, у меня на глазах, впрыснули да всыпали в пациентов разных солей и ядов, в меня тоже… Как-то сказал я доктору: или я расцвету, или у меня горб вырастет — он посмеялся и рассказал это сестрам, они меня горбатым прозвали. Есть у меня горб? Нету! Значит, должен я расцвести! Как Фрайт?

За дверью слышны шаги.

К р х н я к (входя). Слышь, парень… (Оборвал на полуслове, смеется.) А, Юзл! Выпустили уже? Ну, покажись!

Ю з л. Выпустили. Вчера, неожиданно. Палочку вот дали. Что мне было делать?

К р х н я к. Расставаясь небось плакали?

Ю з л. Все — от старшей сестры до поварихи! И чтобы я всем писал!

К р х н я к (Йоганику). Как ты его находишь? Петух общипанный! И — словно мелом обсыпан. Да, деточки, вот чем забавы-то кончаются! Зато ты теперь кое-что из себя представляешь хотя бы. (Йоганику.) Видел бы ты его месяц назад! Краше в гроб кладут. Кажется, вдобавок ко всему у тебя и воспаление легких было, так? Все сразу!

Ю з л. Я, понимаешь, очень уж усердно за дело взялся.

К р х н я к. А глаза все еще мутные.

Ю з л. Голодный я, как волк.

К р х н я к. Ешь теперь что только можешь и держись, парень, держись! Жизнь у тебя только одна, и, коли черт тебе начихает, — плохо будет! (Йоганику.) Где Фрайт?

Й о г а н и к. Ушел с Ба́раном.

К р х н я к. Куда?

Й о г а н и к. К скверу.

К р х н я к. А! (Юзлу.) А ты куда пойдешь?

Ю з л. Прихватишь меня с собой?

К р х н я к. Мне нужно к ним. Вернусь через полчасика, тогда пойдем с тобой, погуляем на солнышке. Сигарет купишь?

Ю з л. Куплю.

К р х н я к. И не принимай ты ничего близко к сердцу, дай черту в зубы, и все будет хорошо! Привет! (Погладил Юзла по щеке.) Ну, милок-голубок! (Уходит.)

Ю з л (прошелся, садится на кушетку). Этот малый видит меня насквозь, как поллитровку. Зрение здоровое, вот что. Может, если рассказать ему, как это шуруют кистями да красками, он, гляди, через год парочку профессоров бы за пояс заткнул. Только он ни к чему не стремится. Сидит, бывало, у моей койки и говорит, говорит… Напомню ему: «Йожко, ведь уже четыре часа!» — «Э, подумаешь, — ответит, — час-другой не расчет…» Кто его отец?

Й о г а н и к. Церковный сторож.

Ю з л. Как-то это не укладывается в мою систему… А впрочем, именно укладывается! Я ведь теперь ничего на свете не понимаю, ничему не верю, даже собственным глазам. Они-то видят, и видят все интересные вещи, да только черт ли им поверит… Черт! (Смеется.) Как он сказал — дать черту в зубы? Но как? (На секунду задумался.) Но то, что я видел в больнице, — нарисую, никаких полотен: только карикатуры. Я уже сделал набросок: главный врач во время операции. Во будет! И еще там было жутко смешное: паралитик, согнутый в три погибели, на этакой вроде бы лесенке — не могу избавиться от этой картины, может, это и будет у меня первый лист…

Х о з я й к а (входя, кладет на стол газеты). Газеты! (Юзлу.) Моя девчонка, и та обратила внимание, как вы похудели. А только это вам к лицу. Миниатюрненький вы, как куколка, теперь женщины на вас тем более клевать будут!

Ю з л (шутливо). Ой-ой, да я-то буду ли на них клевать? Я бы сказал — мне и не хочется что-то…

Х о з я й к а. Так я и поверила!

Ю з л. Вы тоже уходите?

Х о з я й к а. Вообще-то я дома нужна… Ну ничего, пан Йоганик с Тоничкой посторожат.

Ю з л. Я им помогу.

Х о з я й к а. Вам бы я не доверила — уж такой вы вертопрах! Вам теперь стараться надо, чтоб щечки поскорей зарумянились… (В дверях.) Побольше молока, хлеба с маслом… (Уходит.)

Ю з л. Тоже чертов цветочек! Женщины, мол, на меня клевать будут… Мигом догадалась, что я уже прошел первое испытание! Кажется, супруг ее тоже не ангел был.

Й о г а н и к. Пил он.

Ю з л. «Миниатюрненький как куколка»… Хе-хе, ну и номер! Знаю, может, это мне и к лицу, да внутри-то у меня все будто поломано и разлажено. Выбрался из больницы — реветь хотелось, срамотища. И все же, быть может, это — единственно правильное из всего, что я мог сделать. Но все это висит на каких-то ниточках, а кто эти ниточки дергает — бес его знает. Не то чтоб я чувствовал себя марионеткой, но вот — бьется во мне какой-то другой человек и не знает, как ему себя проявить. А я не хочу выпускать его наружу, не хочу перестать быть старым шутом Юзлом, и в этом вся моя слава… Проклятая жизнь! Когда я валялся на койке, один-одинешенек, и мысленно подсчитывал, сколько раз она меня еще обжулит, как обыкновенный жид, сколько раз укусит, как норовистая лошадь, сколько раз вытрет ноги об мои надежды, как о половую тряпку, — мальчики мои, не очень-то тогда было мне весело!

Й о г а н и к. Может, как раз в этом-то и есть ваша сила.

Ю з л. В чем?

Й о г а н и к. В том, что вы на все смотрите… как бы сказать — с интересной стороны.

Ю з л. Знаю.

Й о г а н и к. Ведь все только об этом и говорят.

Ю з л. Да, и здесь — больше всего. Но все мы, конечно, недалеко еще ушли по пути «на волю». Фрайт — нет, Валента — тем более, а вы? Мне всегда казалось, что вы уже далеко.

Й о г а н и к. Я?

Ю з л. Вы да Крхняк. Этот, может, ушел еще дальше вас, но сам об этом не знает. Впрочем, я в таких материях не разбираюсь.

Й о г а н и к. Я тоже.

Ю з л (берет книжку). А в этом — разбираетесь?

Й о г а н и к (просто). Порядочно.

Ю з л. Сколько тут винтиков!

Й о г а н и к. Вот где подлинная революция. (Забирает книжку.) Видите? Целая серия моделей, одна другой изящнее…

Ю з л. Ваш мир?

Й о г а н и к. Мой мир?

Ю з л (не сразу). Бросьте философию.

Й о г а н и к (отложив книжку, с улыбкой). Бросьте живопись!

Ю з л. Я ведь всерьез. Помните рождество? У-у, сколько раз я вспоминал! (Передергивается.) Что поделывает Славик? Куда теперь шляется привидением? Роман свой он, конечно, еще не начал?

Й о г а н и к. Нет.

Ю з л. Вечный студент, вечный дилетант. Жалко его! В чем дело?

Т о н и ч к а (появившись на пороге, взволнована, не знает, как начать). Простите… Можно мне… пана Йоганика…

Юзл встает.

Пришел… рассыльный.

Ю з л. Что ему надо?

Т о н и ч к а. Он принес… (Умолкает, потупившись.)

Й о г а н и к. Да что ему? (Идет к двери.)

Тоничка впускает рассыльного, сама подходит, встает возле кровати, испуганно смотрит на всех.

Р а с с ы л ь н ы й. Мое почтение! Мне бы пани Линцову. Я обращался к барышне…

Ю з л. В чем дело?

Р а с с ы л ь н ы й (подает визитную карточку). Этот вот пан прислал деньги за май месяц и велел забрать его вещи.

Ю з л. Валента? (Швыряет визитную карточку на стол.)

Йоганик смотрит на Тоничку, та — на него. Пауза.

Р а с с ы л ь н ы й (Юзлу). Может, пан, вы уладите как-нибудь дело, не с руки мне долго ждать. Вот конверт с деньгами, так что извольте, я возьму чемодан. Тележка у меня во дворе. Чемодан и две коробки…

Ю з л. И куда вы это повезете?

Р а с с ы л ь н ы й (смутился). Это я, простите…

Й о г а н и к (внезапно). Хорошо! (Посмотрел на Юзла.) Что делать?

Ю з л. Съезжает.

Й о г а н и к (резко). Вот чемодан! Я сам все сделаю! (Открывает шифоньер.) Тут две его коробки, а корзину и остальное белье вам выдадут там, в кухне… (Помогает рассыльному вынести вещи за дверь.)

Р а с с ы л ь н ы й (вернувшись). Простите, а нельзя ли расписочку, что деньги получены? А то пан…

Й о г а н и к. Расписку? (Садится к столу, пишет, подает рассыльному.)

Р а с с ы л ь н ы й. Стало быть, все в порядке?

Й о г а н и к (просто). Да.

Р а с с ы л ь н ы й. Тогда мое почтение. Извините за беспокойство… (Уходит.)

Т о н и ч к а медленно удаляется еще раньше.

Ю з л. Странно!

Й о г а н и к (стоит, потом открывает дверь, выглядывает, решительно). Выдайте ему все, не задерживайте зря! (Закрывает дверь.)

Ю з л. Что это значит?

Й о г а н и к (холодно). Валента переехал на другую квартиру. Что тут странного?

Ю з л. А Тоничка?.. (Осекшись, умолкает.)

Й о г а н и к (пристально глядя ему в глаза, стоит, расставив ноги, решительный — совсем другой человек; холодно). Что — Тоничка?

Ю з л. Почем я знаю? (Пауза.) Йоганик, здесь что-то случилось.

Й о г а н и к. Ничего не случилось.

Ю з л. Случилось!

Й о г а н и к. Что именно?

Ю з л. Валента…

Й о г а н и к. Скрылся… Исчез по-английски…

Ю з л. Нет, тут что-то большее.

Й о г а н и к (раздраженно). Мне какое дело?

Ю з л. Нет-нет, тут какая-то пакость!

Й о г а н и к (отходит к окну, не оглядываясь). Ну и что?

Ю з л. Знаю я Валенту! (Подходит к Йоганику.)

Й о г а н и к (обернувшись к нему). И что дальше?

Ю з л (в упор глядя на Йоганика). Он и Тоничка…

Йоганик, не отвечая, опускает голову, прошелся, останавливается.

Девчонка неопытная… Бросил ее и пошел себе… Да, брат, этот карьеру сделает! (Свистнул.) Это уж более, чем номер! Так я и знал, я предчувствовал! Как только она появилась, он к ней прилип. Все в кухне сидел, подарочек к рождеству — нет, карьера ему обеспечена! Станет он связывать себя с простой девчонкой! Пока диплом получит, сменит их дюжину, а заделается (презрительно) общественным деятелем — ого! (Взглянув на Йоганика.) Впрочем… (Машет рукой.)

Й о г а н и к (обернувшись к нему, медленно). Что — впрочем? (Смотрит на Юзла в упор.)

Юзл только отмахивается.

(Настойчиво, четко.) Так что же?

Ю з л (иронически повторяя свои слова). Жизнь кусается, как норовистая лошадь…

Й о г а н и к (иронически). Вот как? И другие проходят мимо?

Ю з л (следуя взглядом за Йогаником, который заходил по комнате, с легким намеком). А вы — не проходите?..

Й о г а н и к. Гм…

Ю з л. Бедная девушка!

Й о г а н и к (с очень тонкой иронией). Бедная… (У окна.) Погода-то какая прекрасная — не хотите на воздух?

Ю з л (поняв намек). Да, конечно, пойду посижу во дворе… Хотите, пройдемся вместе?.. Я вас в сквере подожду. Крхняк скоро придет. (Идет к двери, останавливается.) Я так радовался, что уже могу ходить, а эта комедия все испортила… (Уходит.)

Йоганик ходит по комнате в страшном волнении; открывает окно, снова закрывает, хватает шляпу, бежит к двери, да раздумывает, бросает шляпу на кровать, садится, уставившись на печку. Дверь медленно открывается.

Т о н и ч к а медленно входит, опирается на спинку кровати. Разговаривая с Йогаником, не смотрит на него, Йоганик отвечает ей тем же.

Т о н и ч к а. Пан Йоганик!

Й о г а н и к. Что вам?

Т о н и ч к а. Этого не может быть!

Й о г а н и к. Чего — не может быть?

Т о н и ч к а. Чтоб он уехал… (Поворачивается лицом к Йоганику.)

Й о г а н и к (жестко). Кто?

Т о н и ч к а. Он!

Й о г а н и к. Что мне до него?

Т о н и ч к а. Он… уехал…

Й о г а н и к. Знать не хочу. (Встает, идет к окну, делает вид, что смотрит во двор.)

Т о н и ч к а. Почему вы на меня не смотрите?

Й о г а н и к. Незачем.

Т о н и ч к а. А я пришла…

Й о г а н и к. …чтоб я вас утешил? Ни одного слова для вас не найду!

Т о н и ч к а. Не может быть!

Й о г а н и к. Увидите.

Тоничка, пошатнувшись, ухватилась за спинку кровати; Йоганик не двигается с места.

Т о н и ч к а (тихо). Вы ведь знаете: между нами…

Й о г а н и к (с иронией). Ничего я не знаю.

Т о н и ч к а. Между ним и мной…

Й о г а н и к (презрительно). Не знаю.

Т о н и ч к а. Я не виновата!

Й о г а н и к. Это — знаю: виноват он.

Т о н и ч к а. Вы сказали…

Й о г а н и к. …в последний раз: мне до этого дела нет!

Т о н и ч к а. Это не ваши слова!

Й о г а н и к. Я знаю, что говорю.

Т о н и ч к а. Да я и не хочу, чтоб вы меня жалели…

Й о г а н и к. Чего же вы тогда хотите?

Т о н и ч к а (выпрямившись). Ничего… (Устремляет на него свой чистый взгляд.) Пойду я…

Й о г а н и к (жестко). Идите.

Тоничка зашаталась, Йоганик, подхватив ее, усаживает на стул; она горько заплакала, он отходит к окну.

Т о н и ч к а. И отчего люди такие злые? Я еще маленькая была — мама меня била за то, что папа меня любил, а папа меня ненавидел, когда я подросла, и для тети я только обуза, а теперь…

Й о г а н и к. Ни к чему этот разговор.

Т о н и ч к а. Я думала, вы из них.

Й о г а н и к. Какой есть, такой есть, другим быть не могу.

Т о н и ч к а. Нет, вы другой! Скажите, неужели возможно, чтоб он… так вот ушел?

Й о г а н и к. Сами видели…

Пауза.

Т о н и ч к а. Тогда я пропала.

Й о г а н и к (смотрит на нее). Сама садик я садила…

Т о н и ч к а. Мучите вы меня!

Й о г а н и к. Да!

Т о н и ч к а. Не надо…

Й о г а н и к. Поступайте как угодно. Я вам ясно говорю, что мне до вашей истории никакого дела нет. Я все знаю, я ведь не бревно, и когда ночью… Но именно поэтому я поставил на всем крест!

Т о н и ч к а. О чем вы?

Й о г а н и к. О том, о чем я никогда не хотел с вами говорить!

Т о н и ч к а. Я тоже. Вы меня оскорбляете, как все теперь будут меня оскорблять и мучить, все против меня пойдут, и вы первый… А за что? Виновата ли я в своей… (Вдруг встает, с достоинством.) Да что я с вами об этом толкую?

Йоганик смотрит удивленно.

Издевайтесь! Как хотите! Знаю — небу не в чем меня упрекнуть, разве в том, что была глупа… Точите зубы на меня? А я-то про вас думала… Совсем другие глаза у вас были, не такие, как сейчас, и разговаривали вы не так…

Й о г а н и к. Да мы с вами и не разговаривали, так только, несколько слов…

Т о н и ч к а. О них-то я и говорю.

Й о г а н и к (вдруг ледяным тоном). Неприятная история, понимаю, но что поделаешь? Валента сбежал и не вернется, а вы?..

Т о н и ч к а. А я?

Долгая пауза.

Й о г а н и к (заметался от окна к столу, потом рухнул на кушетку, обхватив голову руками). А я?!.

Т о н и ч к а (встает). Это ведь ужасно… Ужасно! Тетка меня выгонит… брошусь в реку!

Йоганик медленно подходит к ней, смотрит в лицо. У Тонички по щекам стекают слезы.

Й о г а н и к (яростно и вместе с тем нежно). Послушайте!.. (Нечаянно открывает дверь, хочет ее сразу прикрыть.)

Т о н и ч к а, горестно всхлипнув, выбегает.

(Так захлопывает дверь, что гул пошел по дому. Бросается всем телом на дверь, чуть ли не с пеной на губах.) Сама садик ты садила, сама будешь поливать!..

Долгая пауза. В дверь стучат.

Й о г а н и к (все еще в бешенстве). Кто там?!

Г о л о с Ю з л а (за дверью). Открой!

Й о г а н и к. Сейчас выйду!

Г о л о с Ю з л а. Открой!

Йоганик медленно отходит к столу, смотрит на вошедшего Ю з л а.

Ю з л. Что здесь происходит? Изволь объяснить! Я так и предполагал…

Й о г а н и к (иронически). Мы же на «вы»!

Ю з л. Мы — на «ты»! У нас пойдет мужской разговор!

Й о г а н и к. Не суйся не в свое дело!

Ю з л. Я видел Тоничку.

Й о г а н и к. Я тоже.

Ю з л. Что с ней стряслось?

Й о г а н и к (жестко). Милый сбежал.

Ю з л (довольно резко). Это я уже слышал, но тут должно быть что-то еще! Девчонка сидит в кухне как мертвая, слово едва выронит — не хватает, чтоб она над собой что-нибудь сотворила! (Выбегает из комнаты, вскоре возвращается.) Запер я ее! Йоганик!..

Й о г а н и к. Я тут ни при чем.

Ю з л. Сказал! Я тоже ни при чем, но мне-то ты зачем так говоришь?

Й о г а н и к. Что тебе от меня надо?

Ю з л. Упрямая башка! Должны мы как-то ей помочь!

Й о г а н и к. Говорится: как постелешь, так и…

Ю з л. Мало ли что говорится! Если кто мерзавец, это еще не значит…

Й о г а н и к. Легко тебе говорить!

Ю з л. Я не позволю обижать девчонку!

Й о г а н и к (иронически). Это почему же?

Ю з л. Нравится она мне, ох как нравится! В этой девушке есть что-то такое, чего, быть может, у сотни баб не найдешь!

Й о г а н и к. А нравится — ступай, утешь ее! Ему она тоже нравилась, а теперь что?

Ю з л. Ты-то что на нее так взъелся?

Й о г а н и к (быстро). Потому что… (медленно) потому что я… любил ее! (Роняет голову на стол, рыдает.)

Долгая пауза.

Ю з л (садится на кровать, смотрит на Йоганика). Да, паршивая история! (Пауза.) Говорил ты ей об этом?

Йоганик отрицательно качает головой.

Откуда же ей было знать?

Й о г а н и к (занятый своими переживаниями, не слушает Юзла, порывисто). Как я мог ей сказать, когда знал про него, когда собственными глазами… (Проводит рукой по глазам и застывает в неподвижности.)

Ю з л. Женщинам в таких случаях всегда хуже, чем нам, сам знаешь — надо быть справедливым!

Й о г а н и к. Что ты сказал?

Ю з л. То и сказал: девчонка, говорю, несчастна.

Й о г а н и к. Не по моей вине!

Ю з л. Об этом тебя никто не спрашивает. Сделает она что-нибудь с собой!

Й о г а н и к. И в этом я не буду виноват!

Ю з л. Никто тебя не спрашивал! Вот ведь что удивительно: я вижу ее сейчас перед собой, а ты — нет… А говоришь, любил, — ошибся, верно. Да, конечно, ошибся! Это было у тебя только так — солома вспыхнула.

Й о г а н и к (повернувшись к нему). Думаешь?

Ю з л. Да ты вообще уже любил кого-нибудь?

Й о г а н и к. Можешь смеяться: не любил!

Ю з л. Чего же тут смеяться?

Й о г а н и к. А коли не смеешься, скажу тебе больше. Как-то сказал я себе, что первой, кого полюблю, останусь верен.

Ю з л. Год назад я бы так расхохотался, что стекла б треснули.

Й о г а н и к. Чего ж теперь не хохочешь?

Ю з л. Потому что… (Пауза.) Твой отец когда женился?

Й о г а н и к. Когда ему было двадцать два года, дед — тоже… Я понимаю, к чему ты…

Ю з л. К тому, что это и в тебе сидит.

Й о г а н и к. Признаю́. Часто по ночам думал об этом… Ты куда?

Ю з л (открыв дверь, выходит, вскоре возвращается, сияющий). Вроде бы уснула… Заплаканная вся.

Йоганик закашлялся, сжимает голову ладонями.

Мой отец женился поздно, я, быть может, вообще не женюсь — вот тебе результат, когда в семье интеллигент появился. С тебя же начинается какой-то распад семьи. Гимназия задержала твое развитие, работа да нужда свою долю внесли, и вижу я по твоему носу: женишься в тридцать пять лет! А между тем есть что-то прекрасное в том, чтобы свить себе гнездо, пока ты молод! Пока еще ничего не покупаешь, пока не отравлен кучей всякой ерунды…

Й о г а н и к. Когда ты до этого додумался?

Ю з л. Теперь я это знаю.

Й о г а н и к (машет рукой). Пусть каждый решает, как хочет. Это такая же история, как с моей учебой. Вижу теперь — не удержусь я в студентах. Я работать хочу, по-настоящему, руками что-то делать. Не хочу красть у себя четыре года жизни, сидя в этом углу! Моторы! Сейчас я это точно знаю, а об остальном не спрашиваю. И как-то стыжусь я этого — и горжусь тоже! (Подходит к Юзлу, кладет ему руку на плечо.) Нет, милый мой, мне уже не хочется и минуты разыгрывать из себя барина! Я не какой-нибудь герой, но…

Ю з л. Понимаю. Хочешь быть сам себе господином. Но станешь ли им?

Й о г а н и к. Стану. В тот момент, когда найду прилично оплачиваемую работу.

Ю з л. Допустим.

Й о г а н и к. За теперешнюю свою работу я получаю гроши — как нищий! Называюсь студентом, а не могу даже книгу купить! Надо на лекции ходить, а у меня приличного пиджака нет!..

Ю з л. Постой-ка… (Прислушивается.) Ходит… По кухне…

Йоганик медленно садится на кровать, тоже вслушивается. Пауза.

Ю з л. Ты ее любишь…

Й о г а н и к. Корни у меня крепкие, как у отца: да, я люблю ее. Бедная девчонка! Господи Иисусе, какой негодяй, какой негодяй!

Ю з л. Она из того же теста, что и ты, — отчего же ты с ней вовремя не объяснился?

Й о г а н и к (прошелся по комнате, презрительно). В этой дыре?

Ю з л. Вот видишь — а черт-то и наплевал тебе в суп!

Й о г а н и к. Сколько раз, бывало, не сплю ночью, слышу ее, слышу ее дыхание за стеной… Скажу тебе: у меня даже планы были!

Ю з л. Планы?

Й о г а н и к. Бежать!

Ю з л. Куда?

Й о г а н и к. Отсюда!

Ю з л. С ней? (Смотрит ему в глаза.)

Й о г а н и к (перевел дыхание). Да!

Ю з л. И сегодня ты этого… стыдишься?

Й о г а н и к. Сегодня это… невозможно…

Пауза.

Ю з л. Знаешь, что ждет ее и тебя?

Й о г а н и к. Боюсь — комедия все это, жизнь меня за нос водит…

Ю з л. Если не ты ее.

Й о г а н и к (встряхивается). Ах, невозможно! Хотел податься в Голешовице — да нет, не выйдет!

Ю з л (подходит к столу, машинально берет книгу). Да, там где-то, в Голешовице, и впрямь начинается твой мир… (Помолчав.) Вот ведь какая штука: давно хотелось мне потолковать с умным человеком — отчего это люди так трусливы…

Й о г а н и к (удивленно). Кто труслив?

Ю з л. Ты!

Й о г а н и к. Почему? Я это уже второй раз слышу…

Ю з л. Я не стою перед решением, ты — да, и колеблешься, уклоняешься!

Й о г а н и к. Ты бы тоже уклонялся!

Ю з л. Если б я по-настоящему любил да передо мной лежал мой мир — никогда!

Й о г а н и к. Но тут есть темное пятно!

Ю з л. Но ты — сильный человек.

Й о г а н и к (вдруг рывком притягивает к себе Юзла). Ты понимаешь, что говоришь?.. И — крестить чужого?

Ю з л (рывком притягивает к себе Йоганика). Да! И это! В этом — подвиг, которого требует от тебя бог, Йоганик, ты заставил меня поверить в жизнь! Ступай же вперед!

Й о г а н и к (помолчав, иронически). Ради тебя!

Ю з л (светло). Ради нее — не ради себя!

Й о г а н и к (вдруг снова заметался по комнате, как умалишенный). Это невозможно! Господи боже, этот… Юзл, ты не понимаешь!.. Я ее любил, любил, но уже не люблю, не могу… Это какой-то подвох, обман, мерзость! (Яростно.) Ох, добраться б до его горла, до горла! Юзл, ты хороший человек, но… (Оборачивается.)

Юзла в комнате нет. Йоганик ошеломленно смотрит на дверь.

Ю з л (тащит за собой Тоничку). Идите же, вам надо это слышать!

Тоничка вырывается, остается на пороге.

Й о г а н и к (Юзлу, иронически). Потолковали?

Долгая пауза.

Т о н и ч к а (просто). Пан Йоганик, скажите пану Юзлу, пусть отдаст ключ.

Й о г а н и к. Зачем вам ключ?

Т о н и ч к а. Я должна уйти.

Й о г а н и к (не сразу). Никуда вы не уйдете.

Т о н и ч к а. Уйду!

Й о г а н и к (Юзлу). Отдай ей ключ.

Ю з л. Он на полке…

Тоничка поворачивается, чтоб уйти.

Й о г а н и к (хватает ее за руку). Куда вы пойдете?

Т о н и ч к а. Не знаю… (Внезапно наклоняется, целует ему руку.) Вы были добры ко мне… (Вскрикивает от боли — Йоганик слишком сильно сжал ей запястье.)

Й о г а н и к (вдруг просто). Возьму-ка я свой сундучок — и с вами!

Т о н и ч к а. Нет!

Смотрят друг на друга — глаза в глаза.

Й о г а н и к (подходит к ней вплотную). Конечно, нет. Это вы возьмете ваши вещи и убежите… со мной!

Т о н и ч к а (в смятении). Куда?

Й о г а н и к. На другой конец Праги.

Т о н и ч к а. А там что?

Й о г а н и к. Там нам придется кое о чем договориться…

Т о н и ч к а (совсем растеряна). А тетя?..

Й о г а н и к (кладет ей руку на голову). Я любил вас… люблю. (Обнимает ее за голову, тихо.) Знаю, вас постигла беда — нельзя вам тут оставаться. Мы оба не останемся — убежим…

Тоничка поднимает на него испуганный взор.

Бежим! Я найду работу в мастерской. Пока поживем у моего приятеля. Хотите?

Т о н и ч к а (совершенно потеряв голову, отступает, прислоняется спиной к двери, стоит неподвижно, долго-долго смотрит на Йоганика). Вы мне никогда не простите…

Й о г а н и к (видя, что игра становится опасной, резко). При одном условии: я беру свой сундучок, вы берете что успеете, но уйдем сейчас же, не оглядываясь! (Подбегает к своей кровати, выдвигает из-под нее сундучок, оглядывается на Юзла.) Видишь, вот и пригодилось, что он такой маленький!

Тоничка стоит, смотрит на Йоганика.

(Взбрасывает сундучок на плечо, Тоничке.) Ну?

Т о н и ч к а (глядя ему в глаза, неожиданно). Пойду в чем есть!

Й о г а н и к (подбегает к двери, хочет обнять Тоничку, да сундучок мешает; тихо). Пальто-то хоть возьми — ночи еще холодные…

Т о н и ч к а уходит.

Й о г а н и к (оборачивается, скромно.) Ну, Юзл?..

Ю з л (ласково). Не надо слов. Дай вам бог счастья! (Подает ему руку.)

Й о г а н и к (все же растроган; обводит взглядом комнату). Прощай, учеба!

Т о н и ч к а возвращается в пальто.

(Берет ее под руку.) Ну, пошли!

Тоничка вдруг кладет ему голову на грудь, всхлипывает от счастья.

Чего же ты плачешь? Пошли?..

Уходят.

Едва все вышли, раздаются знакомые сигналы Славика — стук в стену, но их некому услышать. Спустя некоторое время Ю з л, проводив беглецов, медленно возвращается. Лицо его серьезно; потом оно проясняется. Юзл смеется, подбегает к окну, машет рукой.

Ю з л. И не оглянутся! В этом, господа, целая программа! Будут счастливы.

Быстро входит С л а в и к, с сигаретой в зубах, направляется прямиком к Юзлу.

С л а в и к. Слушай, что тут происходит?

Ю з л (весело). Видал?

С л а в и к. Что это?

Ю з л. Удирают!

С л а в и к. Какая-нибудь романтическая история?

Ю з л. Неважно, как назвать.

С л а в и к. Тоничка — и этот!.. (Вдруг осекся, захохотал.) Ну, ясно же, конечно, — майский жук! Выкарабкался из норы — и летит! Честное слово! Да уж и пора ему было!.. (Смеется.) И сразу — парочкой!

Ю з л. Что ты мелешь?

С л а в и к. Так оно и есть! Точно как я предсказывал на рождество. И у тебя тоже вид — прямо сверчок без панциря!..

Ю з л (смеется). А я теперь сторожу дом!

С л а в и к (с хохотом). Ах ты, пай-девочка, дом сторожишь? Распахни двери настежь, пускай все разворуют! Майский жук вылетел, одна дырка должна остаться! Первое мая… Люди осмелели… (Внезапно.) Да, но ведь Тонка с Валентой…

Ю з л (машет рукой). Э, он уже за тридевять земель. Смылся.

С л а в и к. В таком случае Йоганик или дурак, или…

Ю з л. …или всем нам, болтунам, фитиль вставил!

С л а в и к. Придется придержать старуху-то, как бы не натравила на них судейских с полицейскими!

За дверью слышны быстрые шаги.

Хелло?

К р х н я к (появляется в дверях, запыхавшись). Что вы сидите? Йоганик, где кто? (Одним духом.) Фрайта с Ба́раном сцапали! Народ осаждает полицейский участок, кутерьма дикая! Эх, расшевелились — щепки летят!

Ю з л (в восторге). А, черт побери! Вот так встретили меня из больницы! Ну и встреча, до чего здорово! (Убегает за Крхняком, даже не закрыв дверь.)

С л а в и к. Ну вот, вся квартира карьеру делает, а я сторожи!

С улицы, издали, доносится шум, выкрики, что-то поют, потом на мгновение все смолкает.

Врывается х о з я й к а, задыхающаяся, встревоженная.

Х о з я й к а. Господи боже, что-то будет? Этот ненормальный художник хохочет мне в глаза, а мораванин чуть не сшиб на лестнице, через три ступеньки перепрыгивал!.. Поют!.. И квартира настежь! Где Тонка? Где пан?.. (Не договаривает «Йоганик».) А вы что здесь делаете? Дева Мария, еще обворуют! Поют… А вон и конная полиция… Уж она-то им покажет, почем пряники в Пардубице{16}!.. Тоничка! Тонка! (Выбегает, за дверью слышится ее голос.) Тоничка! Тонка! (Вбегает в комнату.) Что вы на меня так смотрите?

Шум на улице возрастает.

С л а в и к (берет ее за руку). Да вы сядьте. У меня с вами долгий будет разговор.

Х о з я й к а (садится, но сидит как на иголках, смотрит на Славика). Что?

В это время вдали наладилась знакомая песня, возникла из шума и криков. Это — «Красное знамя»{17}. Ее энергичный ритм отчетливо слышен в комнате. Между тем сапожник с третьего этажа вносит в пение некий диссонанс, из энтузиазма поставив на граммофон пластинку «Где край родной?»{18}. Звуки обеих песен переплетаются, прорезают друг друга.

(Испуганно.) Ох, что-то будет?

С л а в и к (комизма ради шепелявит, лукаво щурит глаза). А што ошобенного? Квартира пушта, Тонички шлед проштыл, народ тоже делает карьеру — на улице! Майские жуки роятся! Роятся майские жуки! Ха-ха-ха! (Хохочет.)

Хозяйка в ужасе смотрит на него.

З а н а в е с.