Чешская и словацкая драматургия первой половины XX века (1918—1945). Том первый

L. Blatný

SMRT NA PRODEJ

Lev Blatný. Smrt na prodej. Praha. Časopis Plán, 2, 1930—1931.

Перевод с чешского Ил. Граковой.

МАМАША ГАЛДАКОВА.

ГЕРМИНА, ее дочь.

СКЛЕНЯЧКА, их соседка.

КОМИССАР.

ДОКТОР.

ДВА ПОЛИЦЕЙСКИХ.

КОРЧАК, дворник.

ИНДРА ВОБИШЕК, приказчик.

РАХ, веревочник.

ДВА СЛУЖИТЕЛЯ.

I

Бедное жилище — кухня; дверь выходит в коридор. Левая дверь в соседнюю комнату открыта. Г а л д а ч к а стоит, растерянная и испуганная, у плиты. Дверь из коридора открывается, появляется голова С к л е н я ч к и.

С к л е н я ч к а. Ушли уже?

Галдачка делает испуганный жест, чтоб она не входила.

Ну, что? (Входит в кухню.)

Г а л д а ч к а. Тут они, одни полицейские.

С к л е н я ч к а. А чего ждут?

Г а л д а ч к а. Пана комиссара и доктора. (Вздыхает.) Доктор ему уже не поможет. Помилуй его, господи… (Крестится.)

С к л е н я ч к а. Что за церемонии…

Г а л д а ч к а. Тсс! Дверь открыта.

С к л е н я ч к а. А вы закройте.

Г а л д а ч к а. Боюсь. Пошевелиться боюсь. Мне сказали, чтобы я ни до чего не дотрагивалась, чтобы все оставила, как есть. Стою тут, а ноги у меня дрожат. Даже к советнице не смогла сегодня пойти стирать. Двадцать крон потеряла. Наняли кого-то другого.

С к л е н я ч к а. Ну, это только на сегодня.

Г а л д а ч к а. Как знать, Скленячка.

С к л е н я ч к а. А где Гермина?

Г а л д а ч к а. Там — с ними.

С к л е н я ч к а. И не боится… А зачем это все? Повесился — и нет его. Лучше б уж его унести из дому.

Г а л д а ч к а (крестится). Бог с ним!.. Не говорите так, Скленячка.

С к л е н я ч к а (махнув рукой). Ладно, ладно… говорить не будем, а думать будем свое. Кто как живет, так и помирает, а ежели я плачу, так не о повесившемся, а о пропащей жизни. Вашей и Гермины… Вот так, а теперь можете заткнуть мне рот. Уж я-то про ваше житье знаю, да и все мы знаем.

Входит к о м и с с а р с д о к т о р о м.

К о м и с с а р (доктору). Это факт, говорю вам, доктор: нужда — мать всех грехов, а не праздность. Праздность — мать гениальных идей. Это факт.

Д о к т о р. Я бы с вами согласился лишь постольку… пардон! (Галдачке.) Выражаю свое соболезнование.

К о м и с с а р. Вот мы и пришли, пани Галдакова. Мы с вами прекрасно знаем друг друга, верно?

Г а л д а ч к а (как-то стеснительно). Я…

К о м и с с а р. Ну-ну-ну-ну — и не с плохой стороны. (Как бы поясняя остальным.) Уж эта женщина натерпелась, поверьте мне. Из-за него и к нам приходила… мы знаем.

С к л е н я ч к а (поддакивает). Я знаю… Когда вы его посадили за пьянство.

Д о к т о р. Где он?

Галдачка ведет его к двери. Д о к т о р уходит в комнату.

К о м и с с а р. Обождите, пани Галдакова. (Скленячке.) Родственница? Хотите дать показания?

Г а л д а ч к а. Это соседка. (Умолкает, испуганно поглядывая на дверь.)

С к л е н я ч к а. Да что говорить… Прохвост он был, что заслужил то и получил.

Г а л д а ч к а (с горестным упреком). Ну, Скленячка…

К о м и с с а р. Ну-ну-ну, не надо так выражаться, даже если… Ну ступайте, ступайте, пани соседка. Показаний тут и в самом деле не требуется… (Любезно, но решительно выпроваживает Скленячку.)

С к л е н я ч к а (пятится). Я одно хотела сказать: если у Галдачки могут быть какие неприятности, так Христом-богом…

К о м и с с а р. Верю, полностью верю вам…

С к л е н я ч к а (в дверях). Клянусь, спасением души своей клянусь, прохвост он был… (уходит, продолжая браниться и за дверью) прохвост…

К о м и с с а р. Vox populi, vox dei…[149] Выше голову, пани Галдакова, я вас знаю, мы все вас знаем как порядочную женщину. À propos[150], жена просила передать вам — завтра можете прийти к нам стирать.

Г а л д а ч к а. Целую руку.

К о м и с с а р. А это чистая формальность, потому что нам все прекрасно известно. Ничем иным и не могло кончиться. Факт. Теперь по крайней мере заживете мирно.

Г а л д а ч к а. Нет… не говорите так. О покойнике нужно говорить только хорошо.

К о м и с с а р. Покойник, покойник… это факт. А какой он был при жизни?!

Г а л д а ч к а. Должно быть, несчастный. Нужда была.

К о м и с с а р. Нужда была, потому что он пил.

Г а л д а ч к а. А может, он пил, потому что жил в нужде да надрывался на работе.

К о м и с с а р. Ну, нет. Пил — это факт. То, что он пропил, мог бы сэкономить. Факт. Теперь вам будет лучше.

Г а л д а ч к а. Ах, мне уж все равно… Только бы Гермине было лучше.

К о м и с с а р. Гермине! Барышне Гермине! Видите, как вы правильно рассуждаете. Это ваша дочь — факт. И этим все сказано… Она, конечно, возле покойного… Ну, покончим с этим. Покончим быстро и просто. Очистим у вас атмосферу. (Уходит в комнату.)

Галдачка удрученно садится у плиты.

Г о л о с к о м и с с а р а. Готово, доктор? Смерть наступила три часа назад… Ну, разумеется, в состоянии сильного опьянения — белая горячка… иного конца и быть не могло… Какое тут расследование. Это факт… Все ясно…

Д о к т о р (входя). Могу я где-нибудь вымыть руки?..

Галдачка наливает в жестяной умывальник воду и достает полотенце.

И правильно поступил. Знаете, очень часто бывает, что в минуту расстройства берут веревку, а она не годится — или рвется, или узел не затянут как следует.

Г а л д а ч к а. Ах, боже мой!

Д о к т о р. Но он припас новехонькую, отличную веревку.

Г а л д а ч к а. Новехонькую…

Д о к т о р (моет руки). Вообще-то… подобное самоубийство — безумие. Тем более удивляешься, когда все сделано безупречно.

Входят Г е р м и н а с к о м и с с а р о м, за ними — д в о е п о л и ц е й с к и х.

Безупречность в безумии, безупречность всех приготовлений, чтобы не оборвалось, чтобы все произошло своевременно и быстро. А здесь все произошло своевременно. Взгляните — шея! Он даже не мучился.

Г а л д а ч к а. Даже не мучился…

К о м и с с а р (Гермине). Да что там, барышня! Это пустяки. Хотел бы я, чтоб вы присутствовали при расследовании того случая на прошлой неделе… на этой… (Поворачивается к полицейским.)

П о л и ц е й с к и й (почтительно). На Нижней улице, номер пять, четвертый этаж налево, Рейтаржик…

К о м и с с а р. Да, да, правильно… Рейтаржик… Тоже самоубийство. Говорят: самоубийство. Вроде ничего особенного… А я задумался и говорю дома жене: Рейтаржик? Кто такой этот Рейтаржик, с чего бы ему покончить с собой? Рейтаржик, у которого были деньги, положение, почет, к ответственности не привлекался. И нате вам! Выходит, он пошел на кухню, открыл краны, лег и отравился…

Г е р м и н а. Интересно. Почему он это сделал?

К о м и с с а р. Почему он это сделал?.. Да он вообще этого не делал. Его убили.

Г а л д а ч к а. Бог ты мой!

Г е р м и н а. Но как такое возможно?!

Д о к т о р. Мне этот случай известен. Пан комиссар отличился. Но не будь медицинской науки…

К о м и с с а р. О, медицинская наука!.. Она отвечала лишь на наши вопросы. Но кто эти вопросы задал? Юрист. Извините, пан доктор… Короче говоря…

П о л и ц е й с к и й (отдает честь). Пан комиссар… (Хочет уйти.)

К о м и с с а р (не обращая на него внимания). …никакое не самоубийство, а убийство. Его напоили, как следует напоили, пока он не перестал соображать, заманили или затащили в кухню, а когда он, пьяный до бесчувствия, валялся на полу, открыли краны…

Г е р м и н а. Кто открыл краны?

К о м и с с а р. Прежде всего, его жена. Кто еще… увидим…

Галдачка молитвенно складывает руки.

П о л и ц е й с к и й (снова отдает честь). Пан ко…

К о м и с с а р. Супруга арестована… А потом говорят — Рейтаржик! Самоубийство! Но семейные отношения так и остаются тайной, то-то и оно.

П о л и ц е й с к и й. Пан комиссар…

К о м и с с а р. В чем дело?.. Ах, это вы?! Что вы тут торчите? Вам давно уже следовало уйти. Идите.

П о л и ц е й с к и е уходят.

Поразительно, до чего эти люди бестактны. Вы рассказываете, а они смотрят вам в рот, будто вы рассказываете для них. Но так уж водится у малообразованных людей. Пойдемте, доктор. Протокол составим у себя, здесь это (осматривается) даже… как-то…

Г е р м и н а. А теперь уже можно им заняться? Можем мы его уложить как положено?

Д о к т о р. С точки зрения медицины возражений не имеется.

К о м и с с а р. С точки зрения криминалистики — и подавно. Известное дело. Чего иного тут можно было ожидать? Все ясно. Так что можете его уложить и приготовить…

Галдачка начинает тихо плакать.

Ну-ну-ну, пани Галдакова. Я вам верю… и в конце концов, какое тут горе? Вы можете радоваться, только радоваться. Это факт. В конце концов, вам повезло. (Уходя.) Вскрытие — это факт. Оно необходимо… Ну-ну, не надо удивляться или сокрушаться. Уложите его как вам угодно, но подготовьте, чтобы его можно было увезти на вскрытие. Таков приказ. Честь имею кланяться.

Д о к т о р. Мое почтение… И не забудьте проветрить!

К о м и с с а р и д о к т о р уходят.

Г е р м и н а (проводив их за дверь, возвращается. Спокойно, с какой-то циничной деловитостью). Теперь его отвезут на вскрытие. Но это же идиотизм… (Направляясь к левой двери.) Вы мне поможете, мама? Надо его подготовить. (Оглядывается на мать, которая снова удрученно опускается на скамейку у печки.) Или нет. Лучше оставайтесь здесь. Удивляюсь, что вы так близко принимаете это к сердцу. (Уходит налево.)

Г о л о с Г е р м и н ы. Я думаю, оставим на нем одежду, какая была — все равно она никуда не годится… А вот на ботинках только недавно новые подметки поставлены.

В кухню вылетает сначала один, потом другой ботинок.

Жалко. Спрячьте, мама, их еще может кто-нибудь поносить.

Галдачка с трудом поднимается, подбирает ботинки, с минуту смотрит на них с каким-то молитвенным выражением лица, потом ставит под скамейку.

А собственно, какая тут подготовка? И готовить-то нечего.

В кухню вылетает веревка.

Г а л д а ч к а (тихо стонет, пугается, таращит глаза. Чувствуется, что сердце у нее колотится, горло перехватывает, она задыхается. Протягивает руку к веревке, и снова ее охватывает страх). Что… что… что это?.. (Боязливо и с ужасом подходит к веревке, движимая скорее энергией Гермины, нежели собственной волей.)

Г о л о с Г е р м и н ы. В карманах пусто.

Галдачка наконец подходит к веревке, смотрит на нее, видя, должно быть, в ней суть и итог жизни — настолько сосредоточен ее трагический взгляд. И с той же сосредоточенностью, пугливо оглядываясь, поднимает веревку, целует и быстро прячет ее за пазуху.

Г е р м и н а (входя). С похоронами, полагаю, нам возиться не придется…

Г а л д а ч к а (испуганно). С похоронами… (И удрученно идет к скамейке.)

Г е р м и н а. Его наверняка повезут из морга… Схожу завтра узнаю толком… А с работы отпрошусь… Не знаю даже, как мне это сказать хозяину, чтобы не очень стыдно было.

Галдачка тяжело качнула головой.

А в той комнате потом наведем свой порядок, совсем по-другому. Повесим красивые занавески, постель и стол накроем… со временем накопим и на красивую кушетку и на подушечки… ой, мне так нравятся подушечки. Как у Клары Отагаловой… Теперь все получится. Теперь тут никто не насвинячит и ничего не продаст.

Г а л д а ч к а (с горечью, но твердо). Нет, я уж останусь здесь.

Г е р м и н а. Но, мама!.. Ты меня удивляешь. Комиссар сказал: «В конце концов, вам повезло»… И это истина, святая истина. Все же лучше, чем умереть в кутузке.

Г а л д а ч к а. Гермина!..

Г е р м и н а (несколько раздраженно). А что его еще ожидало, как не тюрьма? Чем он мог еще кончить в своем распутстве, пьянстве и хамстве? И ты способна так быстро забыть, как мы ходили, опустив головы и не смея глаз поднять, — ведь так мы жили до сего дня, словно заклейменные, заклейменные позором его… его… брр, мерзости?!

Г а л д а ч к а. Ничего я не забываю, но не забываю и того, что он был моим мужем, данным мне от бога, и твоим… (подчеркнуто) твоим отцом, Гермина!

Г е р м и н а. Для меня это слово чуждо, мама!.. И в данной ситуации — старомодно слезливо!

Г а л д а ч к а (с возмущением). Боюсь, Гермина, что тебя постигнет кара, великая кара. И поделом!

Г е р м и н а (довольно безучастно). Но, мама… думаю, мы друг друга не понимаем.

Г а л д а ч к а. Ох, понимаем, понимаем. То-то и ужасно, что понимаем.

Г е р м и н а. Тогда ты должна видеть, какая я стою — ободранная, сгорбившаяся, пережившая столько сраму, бессильная, сама себе опротивевшая дочь своего отца, который пил, бил и повесился. Я пряталась от людей, словно обовшивевший ублюдок, заплеванная слюнявым милосердием бестактных людей, желающих купить себе вечное блаженство идиотским покровительством взрослеющему человеку, которого нужно спасать! От кого? От чего? От собственного отца, память которого я должна чтить! Почему? Почему я должна чтить его память? Что он дал своей дочери, какие радости, разве он научил меня уважению и любви? Что он мне оставил?

К о р ч а к (постучавший в дверь, пока Гермина говорила, просовывает голову, быстро). Веревку…

Германа и Галдакова ошеломлены. Разве это ответ?

(Входя, продолжает.) Да, веревку, говорю вам, черт подери, веревку он вам оставил или нет?.. А если нет, черт подери, я сам повешусь, чтобы меня оставили в покое… Простите, что в доме, где все опечалены, я так говорю, но иначе дело не пойдет… Я видел, что они ушли.

Г е р м и н а. Ушли… Вам что-нибудь нужно?

К о р ч а к. А раз я видел, что они ушли, хочешь не хочешь, должен был прийти, иначе, черт подери, хозяйка меня замучила бы.

Г а л д а ч к а. Хозяйка, говорите? Да разве мы виноваты?

К о р ч а к. Да ничуть, сохрани и помилуй бог, черт подери! Тут совсем другое.

Г е р м и н а (чуть иронически). Ну, раз другое, то присядьте.

К о р ч а к. Какой тут присядьте, когда хозяйка ждет!.. В общем, так. Зовет она меня и спрашивает: «Ушли уже?» «Не ушли», — говорю, — это насчет комиссии из полиции. «Ну ладно, — говорит, — как только уйдут, сейчас же сообщите мне — я должна вам сказать нечто важное». «Ладно», — говорю и гляжу, когда же, черт подери, эта комиссия выкатится. А хозяйка вскорости зовет меня. «Ну, что, ушли?» «Нет», — говорю. «Вы хорошо видели?» — спрашивает. «Хорошо, с вашего позволения, черт подери». Вот какая напасть: дворник, бездетный, только жена и ость… Извините, что я так в доме, где траур…

Г е р м и н а. Ну а что, собственно, было нужно вашей хозяйке?

Г а л д а ч к а. Не хочет ли она отказать нам в квартире? Мы ведь не виноваты!

К о р ч а к. Нашли о чем говорить, черт подери!.. (Подчеркнуто.) Веревка ей нужна! Кусок веревки! Кусок веревки удавленника на счастье!..

Г е р м и н а (иронически смеется). В таком случае нас это счастье не минует! Оно уже на пороге!.. Куда ты дела эту веревку, мама?

Г а л д а ч к а (испуганно прижимает руки к груди). Я… я… не знаю о веревке!

К о р ч а к (Гермине). А кто знает, барышня, кто знает, может и ждет… Ваш покойный отец всегда говорил: «Когда я умру, к Гермине придет счастье». Ну конечно, при этом он плакал, потому что у него уже… понятное дело, но я вам говорю: в этом что-то есть. Я был, так сказать, его приятель — разумеется, приятель, который его бранил и наставлял на путь истинный. Но есть такие люди, и это уж не их вина, для которых все добрые слова бесполезны.

Г а л д а ч к а. Не ваша вина, верно, верно, пан Корчак.

К о р ч а к. И когда он так говаривал, похоже было, что он хотел умереть, чтобы не мешать вам. Он знал, что мешает любому счастью, он не был в том виноват, это понятно только человеку опытному. И коли он решился на такой шаг…

Г е р м и н а. Какое там! Он повесился, сам того не сознавая. У меня свое мнение, а у вас свое. Не пытайтесь здесь кого-нибудь разжалобить, напрасный труд.

К о р ч а к. Извините, барышня. Не хочу мешаться в личные дела, но повторяю: я его бранил и наставлял на путь истинный: не то чтобы у меня рыльце в пушку, или я хочу снять с него ответственность, или, скажем, вас обидеть — нет, в таком случае я не был бы честным и порядочным дворником. Но, говорю вам, он очень много о вас думал, даже если спьяну и не плакал и вел себя мирно. Он только вздыхал, но мне-то было ясно, что хоть у него нет сил справиться со своими страстями, его все время гнетут тяжкие мысли о вашем будущем. Вот я и говорю, бывают люди, которые поддаются страстям, хотят они того или не хотят, и таким людям лучше уйти, чтобы не мешать другим… И с моим приятелем та же история, дай ему бог… это… как говорится… вечное блаженство… Так вот! Кто знает, что он задумал. К примеру: хозяйке нужен кусок веревки на счастье. Понимаете, она хочет сделать на него ставку, как в ярмарочной лотерее. Понятно, я говорю это просто так, потому что таких лотерей уже не существует, есть только лотерейные билеты.

Г е р м и н а. Так пусть выиграет, если ей мало ее богатства… (Ищет веревку.) Куда ты ее дела, мама?

Г а л д а ч к а (уклончиво, но с оттенком тревоги, смирения и стыда). Оставь, Герми, нельзя быть такой бессердечной! Оставим веревку в покое… ты же знаешь… на ней повесился твой отец, а кто это может понять — из тех людей… за нашим порогом.

Г е р м и н а (строго). Мама, ты ее спрятала?!

К о р ч а к. Спрятали — и хорошо сделали.

Г а л д а ч к а (быстро). Видишь, Герми, я хорошо сделала… Можно сказать хозяйке, что она куда-то подевалась, или мы ее сожгли, или комиссия унесла, или еще что-нибудь… и… нас оставят в покое.

К о р ч а к. А вот тут вы не правы, пани Галдакова. Отказываться не след, и покоя вам все равно не будет, да я бы его и не искал. Если вы спрятали веревку — хорошо сделали, но только не для того, чтобы она сгнила у вас где-нибудь в сундуке — на память… Ну, что вы смотрите на меня с таким недоумением. Дальновидность, дальновидность, осторожность и благоразумие должны быть во всем.

Г е р м и н а (иронический укол). Слово мужчины — скалы пробивает.

К о р ч а к. Не знаю, барышня, о чем это вы… но послушайте: вон Микулка — тут, по соседству — предлагает двадцать крон за кусок. Но — не отдавайте, с него можно содрать и больше. А есть господа и дамы, которые охотно дадут и сто и тысячу.

Г е р м и н а (прислушивается). Да бросьте! Что вы говорите?

К о р ч а к (горячо и убедительно). Богом клянусь! Веревка удавленника — это богатство. Веревка удавленника приносит счастье. И если кто даст вам за нее десять тысяч — он тут же найдет на дороге пятьдесят. Известное дело… иначе, думаете, кто-нибудь гонялся бы за куском такой веревки? А тут — пожалуйста: наша хозяйка ждет не дождется, Микулка желает быть первым со своими двадцатью кронами, пока другие не узнали, — такой плут, хитрый малый, чтоб вы знали, хочет опередить конкурентов. Ничего бы я ему не давал, потому что вдова, которая живет напротив, — я имею в виду вдову судебного советника — прибежит со своими сотнями — и еще упрашивать станет. Да что вдова! У этой в кармане не густо, ее в расчет принимать не стоит. Но есть другие, для которых и тысяча роли не играет, а они все недовольны и мечтают о счастье. А веревка удавленника, говорят, приносит счастье и исполнение желаний, вот они ее и ищут. Мне это известно.

Г е р м и н а. Но не стану же я их искать и предлагать?!.

Г а л д а ч к а. Да вообще — бросьте вы это, у меня сердце, того и гляди, разорвется.

К о р ч а к. О чем я и говорю, барышня. Такое дело нужно организовать. И главное — рассчитать как следует… Сердце от этого не должно разрываться, говорю честно, ко всем чертям. Домовладелице дадим кусочек бесплатно, по доброте душевной, чтоб не ругалась, когда повалит народ.

Г е р м и н а. Какой еще народ?

К о р ч а к. Где торговля, там и народ — разве не так? А хозяйка может начать ругаться, что грязь несут, лестницу затоптали.

Г а л д а ч к а. Бога ради, какая торговля?

К о р ч а к (укоризненно). Как вы можете спрашивать? Что же я — столько времени говорил впустую? Неужто у старого поколения полное затмение в мозгах? А вы, пани Галдакова, честное слово, уж такого старого поколения, что не способны следить за нашими мыслями. Вот смотрю я на барышню Гермину и вижу — она меня понимает. (Гермине.) Я говорю — организовать! Организовать, ко всем чертям! Вот вам моя рука, и как я сказал: толпы будут сюда ходить — только нужно договориться. А тогда можете выбирать и назначать цены.

Г е р м и н а (деловито). В таком случае — договоримся!

К о р ч а к (хлопает себя по ладони). Вот это разговор!

Галдачка, пошатнувшись, опускается на скамейку.

Ну-ну, вам немного не по себе. Верю… отдохните… А мы, барышня, договоримся. Из одного метра выйдет десять кусков, а если спрос будет большой, то и двадцать, а если очень большой, — может, и все сорок.

Г е р м и н а. Там, пожалуй, больше метра. Это была прекрасная, новая, длинная веревка.

К о р ч а к. Тем лучше, тем лучше. Может, и пятьдесят кусков получится. А это принесет несколько тысяч. Голову даю на отсечение, что утром у вас будет десять тысяч.

Г е р м и н а. Десять тысяч… тут вы переборщили.

К о р ч а к. Да что я говорю — десять. Если я за это возьмусь как следует, можно и на двадцать надеяться. Известное дело, разбрасываться не след. Если вы доверите мне организацию, явится столько покупателей, что сможете выбирать. Главное — спрос, а спрос будет такой — устанешь отказывать. Это уж моя забота.

Г е р м и н а (чуть задумчиво, как бы про себя). Десять, двадцать тысяч. Сроду таких денег не видела. Сколько ж можно на них всего накупить!

К о р ч а к (поспешно). Все, что нужно для счастья… Он это знал! Знал! Смотрите-ка! Хе-хе! Говорю вам, ко всем чертям: он это специально подстроил, сделал так, чтобы оставить вам приданое.

Г е р м и н а. Мое приданое!

К о р ч а к. Приданое, приданое и еще раз приданое! Недаром же он, не зря говорил: «Когда я умру, в дом к Гермине придет счастье». (Галдачке.) Ну, видите, вам и полегчало. Вы уже отдохнули. И не смотрите на нас, ко всем чертям, такими глазами, скажите хоть слово. Подтвердите Гермине то, что знаю я, знаете вы и чего не знает она. Что отец любил ее так, как может любить только отец, даже если он и пьет…

Г а л д а ч к а. Любил, Гермина, это правда… Но что вы тут говорили?

К о р ч а к. А раз любил, так только о ней и думал да голову ломал, как он, слабый человек, может принести ей счастье… (Галдачке.) По-вашему, это неправда?

Г а л д а ч к а. Бог мой, правда, правда… Но…

К о р ч а к. А думаете, человек после этого с отчаяния не может запить?..

Г а л д а ч к а. Может, конечно, может…

К о р ч а к. И все же думать о дочери и ее приданом?!.

Г е р м и н а (про себя). Мое приданое… Десять, двадцать тысяч разом…

К о р ч а к. Э, ко всем чертям, пани Галдакова, как вам растолковать! И вы думаете, он не может покончить с жизнью ради приданого для дочери? Что он мог оставить из любви к ней больше этой веревки?..

Г а л д а ч к а (встает, как в дурмане). Нет, что вы говорите?! Я не могу поверить в то… что только ради этого… ради этого он сделал такое? Он вам говорил? Вы сами слышали?

К о р ч а к. Слышал — не слышал! Мы с ним были приятели, а приятелю ничего не надо говорить. Я по его глазам читал. Насквозь его видел, ко всем чертям, как чистый родник. Боже ты мой, только теперь я все толком понимаю, и никто меня не собьет. Замечательный человек, скажу я вам! Замечательный! Когда, бывало, на него взглянешь, так и читаешь просьбу в его глазах: дружище, ты же знаешь. И когда я это сделаю, не откажи вдове и сиротке в своем совете и помощи. Ты знаешь, как тебе поступить… Я это знаю и потому даю вам добрый совет и хочу помочь. Нет, тут меня никто не переубедит, ко всем чертям. Благородство есть благородство… Так где эта веревка? Погляжу на нее — и примусь организовывать сбыт. Как только договоримся…

Г е р м и н а (матери). Где она?

Мать опускает глаза.

(Испытующе смотрит на нее, потом подходит, вглядывается и уверенно вытаскивает у нее из-за пазухи веревку.) Так я и думала.

К о р ч а к. Ой-ой-ой-ой! Вот это веревка так веревка! На ней вчетвером можно повеситься. И пусть мне после этого кто-нибудь скажет, что ваш папа… дай ему бог этого самого, ко всем чертям, не знал, что делал. Позвольте, я пощупаю. Ой-ой-ой-ой-ой, сколько кусков из нее выйдет! Он думал об этих кусках. Ой-ой-ой-ой-ой, э-э, хм… (Цокает языком.) Он нарочно взял такую большую, чтобы у вас приданое было как положено, Герминка.

Г е р м и н а. Так, вы думаете, может получиться?..

К о р ч а к. Ждите.

Г е р м и н а. Я почти начинаю вам верить… А может… (мягче) может, у папы все же было сердце…

Г а л д а ч к а (тронута). Было, Герминка, было. У него было доброе, беспокойное сердце… Наш папочка… (в слезах приближается к Гермине) понимаешь, да иначе и быть не может — только так, как говорит пан Корчак, и даже… (Тихо рыдает, хочет спрятать лицо на груди у Гермины.)

Г е р м и н а (отстраняет ее). Ну ладно, ладно, мама.

Стук в дверь.

Войдите.

К о р ч а к. Войдите.

Появляются д в о е с л у ж и т е л е й из больницы с носилками.

О д и н и з с л у ж и т е л е й. Мы пришли за телом. Отправим его в прозекторскую. На вскрытие… Где он?

К о р ч а к (с готовностью). Тут он, тут. Пройдите.

Г е р м и н а. Вон туда.

С л у ж и т е л и уходят налево. Корчак рассматривает и измеряет веревку.

Так вы думаете, сорок? Или пятьдесят кусков?

К о р ч а к. Пятьдесят, ко всем чертям, пятьдесят… Обегу весь квартал и спущусь вниз, к городу. Зайду в пивную «У льва», к «У семи дев» — сразу посыплются предложения. Вскоре тут начнется давка, говорю вам, давка…

Г е р м и н а. Ну и сколько вы хотите?

С л у ж и т е л и выносят носилки, м а т ь с трудом плетется за ними; выходят.

К о р ч а к. «Сколько», «сколько», «сколько»! Вы продадите тому, кто даст больше… ну, а мне… скажем… ну, по-христиански — десять процентов. Это не много, говорю вам. Ноги собью, время потрачу, красноречие употреблю, лучших заказчиков приведу, честное слово… Так идет? Десять процентов!

Г е р м и н а (с минуту раздумывает, протягивает ему руку). Идет. Десять процентов.

З а н а в е с.

II

Комната у Галдаков, в которой повесился старый Галдак. Бедная, но по мере возможности дешево приукрашенная. Посредине стол, без скатерти, вероятно, вытащенный откуда-то из угла: на нем письменные принадлежности. Наверное, на нем писала и работала Гермина. Выглядит это как-то по-купечески.

И н д р а, скромный на вид и со скромными надеждами в жизни, стоит справа у двери, ведущей в кухню; Г а л д а ч к а озабоченно снует по комнате, наводя где возможно порядок.

И н д р а. Думаете, я дождусь Герминку?

Г а л д а ч к а. Ничего не могу вам ответить, пан Вобишек… Если у вас есть время, присядьте. Расскажи я вам, сколько сейчас у Герминки хлопот, вы бы даже не поняли.

И н д р а. Как это — не понял бы! Что ж, по-вашему, у меня сердца нет?.. И как все это тяжело и мучительно, эти ужасные приготовления к похоронам и… и… поэтому, пани Галдакова, я и пришел. Да что там, пришел. Я чуть из лавки не убежал! Уж как я просил, пока хозяин не отпустил меня. А не отпусти он — честное слово, я бы сбежал. Ведь в такие трудные минуты я обязан быть рядом с Герминкой…

Г а л д а ч к а (протяжно). Ну-у… говоря по правде, ничего вы не обязаны. У нас с похоронами и всем прочим никаких забот. Боюсь, вы только рассердили своего хозяина.

И н д р а. А, пустяки!.. Знаете, пани Галдакова, меня просто обидело, что Герминка не прибежала ко мне сразу же, как это случилось… Я узнал обо всем лишь сегодня утром — и места себе не находил. Я знаю, сколько Герминка страдала из-за отца. А когда еще происходит такое скверное дело, как после этого на люди показаться.

Г а л д а ч к а (выпрямляется, обиженная до глубины души; строго, чуть ли не кричит). Пан Вобишек, как вы разговариваете?!

И н д р а (успокаивающим тоном). Ну-ну, пани Галдакова, не думаете же вы, что я сам принадлежу к числу подобных людей?.. (Радостно.) А знаете, я получил прибавку!.. Ну да, три дня тому назад. Верите, я чуть ли не молился, чтобы это произошло. Набрался храбрости и сказал хозяину: «Послушайте, пан Зильберман, мне уже пора жениться, а как я могу это сделать, раз вы мне так мало платите?»

Г а л д а ч к а. Стало быть, вы думаете о женитьбе?

И н д р а. Не будь я Индра Вобишек, приказчик, если не думаю об этом с тех самых пор, как ухаживаю за Герминкой. Ну, не смейтесь. Я бы еще обождал, пока придет время, но, думаете, меня не мучали угрызения совести, когда я видел, как Герминка страдает?

Г а л д а ч к а. Ишь ты! И отчего же?

И н д р а. Это был ад! Форменный ад — жить под одной крышей с опустившимся, пьяным человеком, с пьяницей отцом!

Г а л д а ч к а (взрывается). Я запрещаю вам говорить здесь подобным тоном!

И н д р а (озабоченно). Но ведь… Герминка сама так говорила!

Г а л д а ч к а. Говорила!.. Говорила, потому что не знала, какое у него сердце! Никто из нас не знал, насколько он благороден. Все мы были слепые, недалекие, жестокие эгоисты! Что вы знаете, молокосос, а еще осмеливаетесь порочить память такого хорошего отца! Вы ничего не знаете и знать не можете, потому что даже мы до последней минуты не знали, каков он… Но теперь нам это известно, и я могу плюнуть в лицо любому, кто вздумает бранить моего мужа, который жизнью заплатил за свои прегрешения да за счастье своей дочери, потому что обеих нас любил, как редко кто любит.

И н д р а (безмерно удивленный). Я… я… я этого не понимаю, пани Галдакова.

Г а л д а ч к а. Да, не понимаете, почему я высоко держу голову, не опускаю глаз и не сгибаюсь перед людьми. Сколько лет весь мир топтал меня за то, что мой муж — пьяница. Но теперь — теперь я горжусь своим мужем, потому что он за все заплатил сполна и никому ничего не остался должен. И знайте: теперь нам плевать на ваши сочувственно вытаращенные глаза… Если это все, что вы хотели сказать, могли бы оставаться в лавке вместе со своей сотней прибавки.

И н д р а (смущенно). Но… я… пани Галдакова… я ничего такого не думаю… Я… я… поверьте… с самыми лучшими намерениями. Я вымолил эту прибавку ради Герминки.

Г а л д а ч к а. Нас это не заботит.

И н д р а. Ну нет, мы только о ней и заботимся. Мы с Герминкой уже все рассчитали. И эта прибавка входит в бюджет. Мы ждали ее. Теперь, пани Галдакова, мы можем пожениться, а когда мы поженимся, никто не посмеет ни на вас, ни на Герминку взглянуть косо. Только тогда мы все заживем прекрасно.

Г а л д а ч к а (ледяным тоном). Да, заживем. Но обойдемся без вашего великодушия. О том, чтобы мы теперь прекрасно зажили, позаботился мой муж и отец Гермины…

И н д р а (непроизвольно). Этот пьяница?

Г а л д а ч к а (оскорбленная, яростно хватает об стол первым попавшимся под руку предметом). Да, этот пьяница!.. Но с меня уж довольно! Довольно этих оскорблений и этого нахальства. Мне надоело!! О нас позаботился этот пьяница, а не вы!

И н д р а. А как? (Наивно.) Разве он вам что-нибудь оставил?..

Г а л д а ч к а (язвительно и торжествующе). Ну, наконец-то вы поняли, наш ангел-хранитель!.. Оставил, оставил, дорогой пан приказчик. И столько, что вы сроду такого богатства не видали… Теперь уж вы не станете задирать нос. Ах, с какой радостью я говорю вам эти слова в лицо. Какое это удовольствие за все унижения, выпавшие на мою долю. Какая ненависть меня точила, а я вынуждена была молчать. Но теперь… теперь… увидите, нахалы, сколько всего я смогу вам наговорить! Плевать нам на вас, плевать! Теперь — теперь извольте обращаться к Герминке с подобающим смирением, а не с той снисходительностью, за которую мне хотелось вас удавить. Вам понятно?

И н д р а (отступает). Я… я… не знаю… Но если она получила такое наследство… (неуверенно) тогда она вправду, наверно, за меня не пойдет. Но я… я… пани Галдакова, я так ее люблю… так люблю… и я думал, что раз она… бедна…

Г а л д а ч к а. Ха-ха!.. Бедна!.. Было, было!.. Только теперь, нам со всех сторон потечет. А мы еще даже не начали делить… Пока записываем… Герминка здесь (указывает на стол) записывает заказы и заявки…

И н д р а (качает головой). Я… я… не знаю, понимаю ли я… но Герминка… она… наверняка обо мне не забудет…

Г а л д а ч к а. Ну что ж — «не забудет», «не забудет». Может, и не забудет. Может, вспомнит и о вас. Только и вы запомните мои слова: шваль те, которые думают, что ежели кто повесился, то опозорил свою семью. И шваль те, которые думают, будто окажут милость, ежели женятся на его дочери… И вот что я вам скажу: мой муж пил и повесился. Но коли он повесился, то знал, что делает, чтобы сохранить добрую память о себе в душе дочери… и выкатывайтесь отсюда, коли не понимаете. Если б он сделал не так, как он сделал, я бы уж никогда не оправилась и никогда не смогла бы указать вам на дверь… Убирайтесь, глупец!..

И н д р а. Вы на меня сильно рассердились, пани Галдакова, но я знаю, как вам больно, я не хотел вас обидеть, я желал лишь добра, Герминка это знает, и она вам объяснит. (Исчезает.)

Г а л д а ч к а (делает глубокий выдох). Впервые! Впервые в жизни я вздохнула и смогла высказаться как свободный человек… (Принимается за свою работу, спокойно и тихо напевая.)

Торопливо входит К о р ч а к.

К о р ч а к. Кто это был?

Г а л д а ч к а. Да так!..

К о р ч а к. Кусок веревки ему понадобился, верно?! Послушайте, пани Галдакова, как бы вы не натворили глупостей! Даже не беритесь за это и не впутывайтесь в наш гешефт и организацию дела! Вы ничего не знаете… ничем не занимаетесь… вот как вам следует отвечать, если не хотите разориться. Таких, кто не прочь бы одурачить старую женщину, ой сколько найдется.

Г а л д а ч к а. Не тревожьтесь, пан Корчак. Я знаю, что мне делать.

К о р ч а к. Вот именно! У нас с Герминкой договоренность на десять процентов, и, голову даю на отсечение, мы все будем довольны… Вот тут… (вытаскивает листок бумаги) у меня клиенты и заказы за сегодняшний день. Двенадцать заказчиков. Каждый — что алмаз. Вчера было девять. Да они уже записаны… Где Герминка?

Г а л д а ч к а. Пошла на работу. Отпроситься.

К о р ч а к. А веревку… спрятала? Знаете, народишко скверный, могут и к рукам прибрать.

Г а л д а ч к а. Спрятала… Да, сегодня мы получили несколько писем. Из деревни. Чтоб и для них оставили кусок… это… ну, знаете, о чем я.

К о р ч а к. Еще чего! Разве что наложенным платежом. Говорю вам, ко всем чертям, — разве что наложенным платежом. Этим людям доверять нельзя. А впрочем, головой ручаюсь, и на своих-то не хватит, на знакомых, про которых мне все известно. С вывозом у нас ничего не получится…

Г а л д а ч к а. Не бойтесь, пан Корчак… Я в Герминкины дела не мешаюсь. Я знаю, ежели она что делает, то делает хорошо, и наследством своего отца распорядится как надо. Какой это был отец, пан Корчак! Вы даже не представляете! Мир видел только его слабые стороны, но мир видит лишь одним глазом. Гляди он в оба — увидел бы и его силу и доброе сердце. Да, теперь он видит, но едва ли может понять, как у нас тут все засияло, когда мы поняли, каким он был отцом. (Утирает слезы.) В самые дурные времена он знал, что нужно сделать, чтобы снова было хорошо. Чтобы Герминке было хорошо… Я что! Мне-то уж все равно! Но Герминке!..

К о р ч а к. Верно, верно, ко всем чертям! Мне об этом можете не рассказывать.

Г а л д а ч к а. И потому пусть Герминка все устраивает сама. Ведь это было для нее — и завет ей и такое великое покаяние, — это должно принести ей счастье. Сохрани меня господь вмешиваться и расстроить Герминкино счастье. Знаете, у меня здесь, на сердце, так хорошо, что он все искупил, и мы не должны больше унижаться, и обе — и я и Герминка — можем поминать его добром. Господь за это наверняка ему все простил.

К о р ч а к. Так. Но теперь нам снова пора за работу. Нечего тут зря тянуть. Вот заказчики — вот веревка. Спрос велик. Нужно хорошенько выбрать, назначить цену, разделить веревку… и… О!..

Входит Г е р м и н а, в пальто и скромной шляпке.

Г е р м и н а. Добрый день!

К о р ч а к. Наконец!.. Наконец-то вы пришли. Где вы так долго пропадаете? Сейчас этак дело не пойдет, ко всем чертям, вы должны заниматься торговлей, пока люди прямо рвутся. Чтоб не раздумали или чтоб кто-нибудь в ваше отсутствие не отнял все у старухи матери, этой наивной души.

Г е р м и н а (раздевается). Да что вы боитесь… Нужно же мне было сходить на работу… отпроситься.

Г а л д а ч к а. Ну и как? Что сказал хозяин?

Г е р м и н а (со смехом). Представь, ему тоже нужен кусок.

Г а л д а ч к а. Чего?

К о р ч а к. Веревки!.. (Поспешно.) Ну и как? Вы его записали… Задаром — ничего! Предупреждаю! Прин-ци-пи-аль-но! Никому — ничего! А то обид не оберешься. Каждому захочется… Вот посмотрите… (Достает списки.) А теперь садитесь и пишите: Алоизия Копистова…

Г е р м и н а (садится к столу). Обождите… сначала подсчитаю, что у меня уже есть…

Г а л д а ч к а. Только хозяина не забудь. Советую тебе — не забудь… Он сам попросил у тебя кусок?

Г е р м и н а. Да. И еще добавил: только не задаром. (Живо, обоим.) А знаете, что он еще сказал? Я с ним поделилась, как мы расцениваем поступок отца и какой большой спрос на счастье от удавленника…

К о р ч а к. Счастье от удавленника — это хорошо, я тоже буду так говорить…

Г а л д а ч к а. Обождите… (Гермине.) Ну, а он что?

Г е р м и н а. Вы, говорит, должны этим воспользоваться. И совершенно по собственной инициативе — вы должны этим воспользоваться. Это исключительная конъюнктура…

К о р ч а к. Ишь ты, ишь ты — конъюнктура. Видали?

Г е р м и н а. А он в таких вещах разбирается!.. Но это не все. Ой, говорю, пан хозяин, можно бы и воспользоваться, да хватит ли нам вообще веревки. Ведь у нее два конца, и мы даже не можем поделить ее на всех, кто предлагает тысячи крон.

К о р ч а к. Браво! Это вы очень хорошо сказали. Вот тут (указывает в свои списки), к примеру, двенадцать новых заказчиков, а это, почитай, еще только начало… и…

Г е р м и н а (перебивая его). …и что вы скажете? Он задумался, улыбнулся и хлопнул себя по лбу: «Но, черт подери, — говорит, — понимаете: по собственной инициативе — ведь это великолепно! Вы можете продать несколько веревок».

Галдачка и Корчак с минуту непонимающе смотрят на нее.

Ну, понимаете?.. Найти еще какую-нибудь веревку, как он считает… разделить и продать ее, будто это та самая…

К о р ч а к (взрывается). А, проклятье!.. (Хлопает себя по лбу.) Только и остается, что хлопнуть себя по лбу!.. Проклятье! Вот это идея, ко всем чертям!

Г а л д а ч к а (озадачена). Как так?!. Что… что… (растерянно) но это было бы жульничество!.. Грех это! Папа этого не хотел! Да как он посмел! Как ему только в голову могло прийти осквернить память отца… (Искренне возмущена.) Герминка, ведь ты этого не сделаешь? Это же никуда не годится!

К о р ч а к. Ко всем чертям! Почему — не годится? Что тут плохого? Разве отец не пожертвовал жизнью ради будущего своей дочери? Не хотел обратить свою смерть в наследство для дочери? И чтобы наследство было как можно больше?.. Ну, так вот, ко всем чертям! Если б он мог, он повесился бы на двух веревках. А будь у него под рукой веревка вдвое длиннее, он наверняка взял бы ее, тем самым вдвое увеличив наследство. Все дело в том, какова была его воля, а воля его — вот она, и это дает нам право на все. Не две, а три веревки можно взять, и на всех на них бедняга Галдак повесился! Раз у нас есть заказчики, которые обеспечат Герминке приданое согласно воле удавленника. Проклятье, великолепная идея, она может возникнуть только у такого человека, как твой хозяин, Герминка. (Потирает руки.) Это, Герминка, сам дух отца подал твоему хозяину, черт бы его подрал, такой знак.

Г а л д а ч к а (опускается на стул). Господи, что вы такое мелете, пан Корчак, просто страх берет.

К о р ч а к. Потому что вы старуха, у которой в голове одни ужасы… Но мой приятель Галдак знал, что делает, и мы должны быть послушны его воле.

Г а л д а ч к а. Нет, нет!.. Я никогда вам не поверю и никогда не соглашусь с подобным мошенничеством.

К о р ч а к. Вот тут двенадцать новых, хороших, повторяю — хороших заказчиков: Алоизия Копистова, вдова управляющего… управляющего… это… какого-то управляющего… Ружова улица, восемь, сорок лет, имеет денежки, хотела бы выйти замуж. Чиновник Жабигоудек, не женат, старый холостяк, имеет желчные камни и играет в лотерею, но еще ни разу не выигрывал и от этого вечно брюзжит… Каролина Якшова… ну, нет, эту лучше сразу вычеркнем…

Г е р м и н а. Дайте сюда, я перепишу… (Переписывает.)

Г а л д а ч к а. Нет, нет! Я до сих пор не могу прийти в себя — неужто вы могли бы так поступить? (Волоча ноги, подходит к столу.)

К о р ч а к (заглядывает в записи Гермины). Вот к этой, Лауренцовой, меня послал угольщик. Но туда нужно было пойти, когда мужа нет дома. Она мне тут же стала совать в руку две сотни, чтобы быть уверенной. Но…

Г е р м и н а. …вы их не взяли, не так ли?

К о р ч а к. Как вы могли подумать, барышня?! Я сказал: «Ко всем чертям, сударыня, я похлопочу, чтобы вас включили в список, но никакого аванса взять не могу».

Г а л д а ч к а (гладит Гермину по голове). Ты этого не сделаешь, Герминка. Как я после смогу смотреть людям в глаза! И опять, как прежде, было бы тяжело, все было бы погублено, и так ужасно, если бы я не смогла смотреть людям в глаза. Если б ты знала, как все это угнетало меня, и если б слышала, как недавно я от этого освободилась, от всего сердца гордо высказавшись и облегчив душу, — тебе такая мысль и в голову не пришла бы.

Г е р м и н а (рассеянно). Какая?.. Да о чем ты говоришь, мама?..

К о р ч а к. Не мешайте нам, пани Галдакова. Видите, у нас важный разговор…

Г а л д а ч к а (Гермине). На одной веревке висел твой отец во имя твоего счастья, а не на двух и не на трех. Вот о чем я говорю. О том, чтобы не замарать обманом ни смерть твоего отца, ни твое приданое. О том, чтобы мне до конца жизни не приходилось стыдиться ни за своего мужа, ни за себя и свою дочь… У меня тоже важный разговор, пан Корчак, коль вы собираетесь осквернить память отца, который знал, что делает.

Г е р м и н а (коротко смеется). Успокойся, мама. Я уже об этом забыла. Да это и не понадобится. Посмотри, сколько их!..

Г а л д а ч к а (в приливе радости). Как… конечно… не понадобится! (Смеется и плачет одновременно.) Извините… извините… я была глупа. Все во мне оборвалось, я будто рухнула в пропасть от этой дурацкой выдумки. Дорогая Герминка! Что за мысль! Ведь это и не нужно! И я смогу… снова… с поднятой головой… потому что… потому что… это… будет так, как хотел он… он не хотел… никого обманывать… (Поворачивается и уходит в глубь сцены.) Теперь… теперь… я уж не буду вам мешать…

К о р ч а к (сухо). Я только говорю, что два или три больше, чем один… но если вы полагаете… (Пожимает плечами.) Все это бабское суеверие… Но что поделаешь, как посеешь, так и… давайте лучше считать…

Г е р м и н а (смотрит в записи). Вот тут не могу разобрать… Ко… Ка… ну и каракули у вас, дружище! Ко… Ка…

К о р ч а к. Это? Да это же Гарванкова… Бывшая мельничиха. У нее тут замужняя дочь, сама она с деньгой и уж до того суеверна! Этой дешево не отдадим.

Г е р м и н а. Значит, Гарванкова. (Записывает; мечтательно.) Шляпка от мадам Пихаловой… видела у нее в витрине. Когда я проходила мимо, у меня было такое чувство, будто эта шляпка уже у меня на голове, так она мне нравится, мама.

Г а л д а ч к а. И она у тебя будет — папочка тебе ее купит.

Г е р м и н а. И как-то приодеться. Знаешь, мама, крепдешиновое платье… а к нему шелковые чулочки и открытые туфельки, ну, такие, без задника.

Г а л д а ч к а. На все тебе папочка приберег, и на наряды, чтобы ты могла в люди показаться.

К о р ч а к. Или, черт побери, посидеть после работы в кафе, у широкого окна, посмотреть на людей, полистать журналы, послушать музыку… а это, ко всем чертям, может себе позволить лишь человек, которому за капиталом стоит только руку протянуть.

Г а л д а ч к а. Одним словом, если человек прилично одет, он во всем начинает разбираться, и люди его замечают. А если тебя замечают — ты уже на полпути к счастью.

К о р ч а к (снова погрузившись в бумаги). А что… вот эту пани Брадачову с супругом… уже записали?

Г е р м и н а (мечта перемешивается с деловыми суждениями). Мама, ты даже не представляешь, насколько ты права. Я оденусь как девушка из приличной семьи, и соответствующим образом со мной станут обходиться. А коли со мной будут так обходиться, я соображу, что надо делать, чтобы не сидеть на одном месте, поверь. Буду продвигаться все выше и выше. Стану бывать в обществе и найду применение своим способностям. Сумею добиться того же, что Отагалова. Она вечно бывает то на танцах, то на загородных прогулках, и у нее такие знакомства, что стоит ей захотеть — она тут же получит место на почте. Только ей это ни к чему.

Г а л д а ч к а. И главное дело: тебе не нужно гнуть спину, стыдиться, сторониться людей, ты можешь всем смотреть прямо в глаза. В чем будешь, в том и будешь — в своем, в своем, честно унаследованном после доброго отца, а не в украденном или вытянутом обманным путем. Это самая большая радость и удовлетворение, говорю тебе, — то, что можешь гордиться собой и своим отцом. (Гордо.) Да, у него были ошибки, но он все искупил. Он думал о своем единственном ребенке и оставил приданое, чтоб ему хорошо жилось.

Г е р м и н а (выдвигает ящик и достает веревку). Да, вот мое приданое (прижимает ее к груди) и мое будущее.

К о р ч а к. Раз уж вы ее вынули, можно и измерить… Постойте! (Прислушивается.) Кто-то стучит?

Г а л д а ч к а. Вроде нет… Но погляжу. (Уходит.)

К о р ч а к. Я бы не хотел, чтоб нам сейчас кто-нибудь помешал. И так уж мы заболтались и потеряли время. Торговлю не откладывают.

Г е р м и н а. А может, это какой заказчик.

К о р ч а к. Возможно… Как по-вашему? Позвать его лучше сюда? А то старая нам всю торговлю испортит.

Г е р м и н а. Взгляните…

К о р ч а к (открывает дверь). А… в чем дело? В чем дело? Барышня говорит, чтоб вы проводили этого господина в комнату, пани Галдакова.

Г а л д а ч к а (входя). Да я не понимаю, что, собственно, ему нужно!.. Входите, вот моя дочь Гермина и пан Корчак. Скажите это им, я ни во что не вмешиваюсь.

Входит веревочник Р а х, неопределенного возраста, спокойный, с профессиональной улыбкой торговца.

Р а х. Мое нижайшее почтение… Я правильно попал, к Галдакам? То есть к наследникам пана Галдака?

Г е р м и н а. Да.

Р а х. Да… вот что важно. Я веревочник Рах… Ну, вы же понимаете: веревочник Рах…

Все вопросительно смотрят на него.

Г е р м и н а. Ну и что?..

Р а х. Ну… и это все. Думаю, для вас тем самым все сказано.

Г е р м и н а. Нам это ничего не говорит.

Р а х. He говорит? В самом деле?.. Я пришел за той веревкой!

Г е р м и н а (машинально хватает веревку и прижимает ее к себе). За какой веревкой?

Р а х. Позвольте… (Подходит к ней и разглядывает веревку.) Да, это она! Пеньковая, дважды моченая, полутора метров. Первоклассная! Другой толщины я не делаю. Это она.

К о р ч а к. С ума вы сошли?

Г е р м и н а (взволнованно). И вы пришли за этой веревкой? По какому праву?.. Ведь это мое приданое!.. Ничего я вам не дам, наглец! Уходите!

Р а х. Приданое? Да не нужно мне вашего приданого, барышня! Мне нужна только эта веревка, вот что важно. Только та веревка, на которой повесился… то есть… на которой окончил свою жизнь пан Галдак. Та самая веревка, вот что важно.

Г а л д а ч к а. Простите, пан. Я простая женщина, но поднимать меня на смех не позволю… Верю. Этак каждый может: прийти, взять да утащить все наследство.

Р а х. Вижу, вы не информированы. Это мне неприятно. Ну, что поделаешь… Не сердитесь, я не шибко образован, чтобы растолковать вам все как следует. Но зато у меня способности к торговле и осмотрительность. Вот что важно… Мне известно, что вы подыскиваете заказчиков на эту веревку, и потому я себе сказал, что должен своевременно прийти, чтобы прекратить это. Да, вот что важно. А то вы продавали бы в мою пользу.

Г е р м и н а. Говорите, говорите! Почему — в вашу пользу?

Р а х (оглядывает всех). Дело в том, что он… пан Галдак… мне за нее не заплатил… Вот что важно.

Все изумлены.

К о р ч а к. Как… не заплатил?!.

Р а х. Вот что важно…

Г е р м и н а (вдруг решительно). Ну, если он не заплатил — заплатим мы. Сколько разговоров!.. Завтра же заплатим!..

Р а х (почесываясь). Ну что ж!.. Эта веревка не просто веревка. Вот что важно. Эта веревка очень дорого стоит.

Г е р м и н а. Ага! Вы хотите, чтобы мы дали вам больше? Ну, нет! Получите столько, сколько она стоит в лавке.

К о р ч а к. Известное дело. Нас не проведешь, пан веревочник, ко всем чертям.

Р а х. Ну, что ж!.. Только я эту веревку не продам!.. Вы и заплатить за нее не сможете.

Г е р м и н а. Ишь ты! Он не продаст!.. Поздно, любезнейший, вы ее продали, она уже не ваша. Не ваша, даже если вы дали ее в долг. Долг наследники вам уплатят, и дело с концом…

Р а х. Ну, что ж, как бы вам это сказать: за веревку не заплачено, но веревка и не продавалась. Даже в долг. Вот что важно… Она остается моей, потому что пан Галдак просто одолжил ее…

Все не сводят с него удивленных глаз.

Взаймы. Вот что важно.

Г е р м и н а (срывается). Лжете! Обманщик! Негодяй! Ничего не дам! Можете рассказывать эти байки кому угодно! Мой отец покончил со своей жалкой жизнью — и думал обо мне. О моем будущем! Вот свидетели! Вот пан Корчак, который вам подтвердит, что вы — мерзавец. Вы хотите заработать на смерти моего доброго отца. Я, только я имею право на цену его смерти — на эту веревку, которая сегодня стоит пятнадцать тысяч и которую отец завещал мне…

Р а х. В таком случае, раз вы так расстроены, я буду говорить с пани Галдаковой. В торговле нельзя расстраиваться, вот что важно… Что она дорого стоит, я знаю, и потому вынужден защищаться. Я не шибко образован, но зато у меня способности к торговле и осмотрительность… Вот (вынимает из кармана бумагу), пани Галдакова, моя осмотрительность и доказательство, что я не лгу. Доказательство! Это, с вашего позволения, важно для всех судов на свете… И если вы не отдадите веревку и станете ее продавать по кусочкам, вам это ничуть не поможет. Все придется вернуть. Вернуть мне… Ну, пожалуйста, вот оно! Читайте.

Все трое приближаются к нему с каким-то ужасом. Гермина, протягивает дрожащую руку к бумаге.

Нет, я буду держать, а вы читайте. Осмотрительность мне, слава богу, никогда не изменяет.

Г е р м и н а (смотрит в бумагу, читает). «Удостоверяю собственноручной подписью, что пан Рах, веревочник, сегодня, двадцать первого марта тысяча девятьсот двадцать девятого года, одолжил мне для определенной цели полтора метра конопляной веревки, и обязуюсь возвратить ее в течение двадцати четырех часов. Если же я вовремя этого не сделаю, пан Рах сам зайдет за ней, и любой член моей семьи тотчас обязан вернуть ему веревку. Эмиль Галдак — собственноручно. Свидетели: Карел Янеш, подручный пана Раха, Йозеф Лебеда, городской посыльный номер пятнадцать».

Корчак тихонько протяжно свистит, отворачивается, чтобы осмыслить создавшееся положение.

Гермина, устремив дикий взгляд в пустоту, пытается уцепиться за что-нибудь бессильными руками.

Г а л д а ч к а (всхлипнув возле Гермины, непроизвольно обнимает ее одной рукой, как бы желая ухватиться за нее). Двадцать первого марта!

Р а х (складывая бумагу). Подписано собственноручно… Я знал пана Галдака и дал ему взаймы полтора метра конопляной веревки — под расписку. Вот что важно. Для определенной цели. Меня не касается, для какой, разве не так? Я веревочник и забочусь о своей торговле и ее процветании. Для этого нужна реклама. Но дарить — дарить я ничего не могу. Даже кусок веревки… Кто меня может упрекнуть, что я поступил неправильно? Я же не говорил ему, чтоб он повесился! Я только одолжил ему веревку для определенной цели. Вот что важно. Одолжил. Веревочник — бедный человек. Он никогда ничего не имеет от удавленников. Несправедливо. Но эта веревка — моя. И если вы не захотите мне ее отдать, суд вас заставит. А если тем временем вы обратите ее в деньги, то сделаете это для меня. Вы продали мой товар, и то, что за него выручили, — выручили для меня. Я в статьях разбираюсь. Вот что важно. (Заметно самоувереннее.) Ну, что?

Г е р м и н а. Бог мой! Бог мой! Зачем вы пробуждаете меня ото сна?.. Я снова вижу отвратительного, пьяного, грубого и эгоистичного отца. Где мы, мама? Мы провалились во тьму, в которой пребывали. (Отстраняет мать.) Нет, уйди от меня… Это был всего лишь опустившийся человек, который повесился в состоянии белой горячки. Ему и в голову не пришло подумать о дочери и жене. Как жил, так и умер, ничего не искупив.

Г а л д а ч к а. Твое приданое! У тебя нет приданого, бедняжка. Нет памяти об отце, доченька моя. А мне остается прежний стыд, невыразимый стыд и жалость. (Убитая, уходит в глубь сцены.)

Гермина, униженная, идет к столу, тупо, покорно складывает бумаги.

К о р ч а к (незаметно приблизившись к веревочнику). Тут у меня список… Все идет прекрасно. Я уже все устроил, обо всем позаботился. Сменю фирму — и дело с концом. Десять процентов мне — и можно начинать торговлю, ко всем чертям… «Только у Раха настоящая, с полной гарантией веревка самоубийцы…» Можем поместить такую табличку в вашей витрине. Впрочем, не беспокойтесь. Я уж сам постараюсь, чтоб это всем стало известно, и разрешите — на ушко: веревка может оказаться длиннее — не полтора, а три, пять, шесть метров! Хе-хе! За сбыт ручаюсь…

Рах понимающе подмигивает.

З а н а в е с.

III

Декорация первого действия. Сцена какое-то время пуста. Потом дверь отпирается и входит Г а л д а к о в а; очевидно, она выходила за покупками и потому надела лучшее свое платье. Но это ей не помогает. Перед нами снова удрученная, запуганная, покорная и униженная, измученная заботами старуха, как в начале первого действия. Только, быть может, в ее смирении ощущается большая трагичность и решимость. Войдя, она первым делом заботливо осматривается, все ли в порядке. Затем поднимает свою сумку с покупками и задумывается. Вероятно, размышляет, куда положить, потому что через минуту принимает решение и семенит с ней в соседнюю комнату. Оставив ее где-то там, возвращается и только тогда снимает с головы платок, который аккуратно складывает и убирает в шкаф. После чего некоторое время осматривает себя, словно желая убедиться, что все в порядке. В этот момент кто-то стучит.

Г а л д а ч к а (быстро приглаживает волосы). Войдите.

Входит К о р ч а к.

К о р ч а к. Наконец я вас дождался, пани Галдакова.

Г а л д а ч к а. Вы ждали меня?

К о р ч а к. Известное дело, ждал, ко всем чертям.

Г а л д а ч к а. Странно, что вы не сидите у веревочника Раха.

К о р ч а к (наивно). Господи, а что мне там делать?

Г а л д а ч к а. Зарабатывать на смерти моего мужа.

К о р ч а к (жалобно). Как вы можете так язвить по адресу невинного и бедного человека!.. Все мы хотели заработать, все хотели исправить и улучшить свое положение, и те десять процентов, что я получил бы, клянусь честью, были бы заслуженными. Все бы мы их заслужили… но этот… этот… эгоист и жмот ничего не заслуживает. Гроша ломаного… и то ему не пожелаю…

Г а л д а ч к а. Это кто ж — не заслуживает?

К о р ч а к. Разве я неясно говорю? Веревочник Рах.

Г а л д а ч к а. Ишь ты! Так быстро рассорились?

К о р ч а к. Ну… рассорились — и не рассорились… Просто я говорю, что веревочник Рах — эгоист, рвач и жмот. Я к нему со всем расположением, а он все подмаргивает, подмигивает, а под конец: нет! Ничего, мол, не дам. Сам все сделаю. Никаких десяти процентов! Что, мол, это такое. Если я согласен на скромное вознаграждение — ладно. Но десять процентов?.. Вот видите. Пусть подавится… Только говорю вам, пани Галдакова: он сам себе вредит!

Г а л д а ч к а. Ну что ж, он ведь торговец, сам все понимает… Зачем ему вредить себе?

К о р ч а к. Лавочник он, а не торговец… (Загадочно.) Вредит он себе, честное слово, вредит. Ему никто не верит. Известное дело — веревочник! Веревок полна лавка, а все теперь боятся, как бы их не надули. Кто может поручиться, что ему продали именно от той самой веревки?.. И чтоб вы знали: я ему тоже подставляю ножку где могу. С вами было лучше.

Г а л д а ч к а (вдруг безучастно и с некоторым несогласием). Вы думаете?.. Да что толковать! Было — и нет, больше мне о том не говорите. Меня не интересует ни пан Рах, ни все ваши заботы. Пока веревка была у нас, здесь был такой… такой… ореол вокруг нашего папочки, нам казалось, что он поднимается на небо… Нет, не говорите мне больше об этом, у меня сердце разорвется прежде… прежде времени.

К о р ч а к. Боже мой, пани Галдакова, как вы огорчены!.. А я скажу… только о том и речь! Может, придет хорошая мысль, идея какая, не надо терять надежду. (Значительно и подчеркнуто.) Разве этот капиталец не стоит того, чтобы договориться? У Раха дело не выгорит, да и вы ничего не можете. Рах не получит ничего или очень мало, поверьте мне, вы не получите ничего, я не получу ничего. А капиталец — вот он… и если мы срочно не договоримся, он растает у нас на глазах, как снег на солнце.

Г а л д а ч к а (чуть внимательнее). Не хотите ли вы сказать, пан Корчак, что мы еще могли бы получить каким-то образом наследство нашего папы?!

К о р ч а к. Вот видите: почти это я и хотел сказать, ко всем чертям… Если не целиком, то хоть что-то.

Г а л д а ч к а. Да?.. И тогда ореол снова…

К о р ч а к. Слушайте, пани Галдачкова, неужели нельзя как-то договориться, чтобы каждый получил свое?.. Вы кое-что уступите, без этого нельзя, — но лучше что-то, чем ничего.

Г а л д а ч к а. Как вы себе это представляете?

К о р ч а к. Я представляю это так: объединимся с веревочником. На паях — пополам. Веревочник дает веревку, вы — патент и все, что к этой веревке относится, я — свой список, организацию и сбыт. Все должно исходить от вас, а не из лавки веревочника. Веревочник не сдвинется с места, говорю вам, а тысячи висят в воздухе, ваши, веревочника и десять процентов моих, — и все из-за глупости. Знаю, Рах поступил некрасиво, и стоило бы ему пожелать, чтоб он погорел… только какая нам польза от его урона? Никакой. Да и нам самим урон.

Г а л д а ч к а (на минуту оживляется от вспыхнувшей надежды). Думаете, после этого вернулась бы слава отца и у нас снова было бы так же хорошо на сердце, как тогда, когда мы считали, что он все сделал ради нас? И… вы думаете… думаете… (буквально умоляюще) что Герминка снова могла бы сказать… что у отца, пьяницы и опустившегося человека… все же было доброе сердце?.. И думаете, что я… я бы… снова могла… пусть даже это будет лишь половина тысяч, тех тысяч, что мы могли бы получить, не будь этого проклятого веревочника… что я снова могла бы ходить с поднятой головой и до конца своих дней радоваться и быть довольной, что Герминка не смеет проклинать отца?

К о р ч а к. Ну, о чем вы! Какой тут ореол и тому подобные разговоры про сердце и не знаю, про что там еще. Будут тысячи — будет все, и голову можно будет держать высоко. Вот как я скажу.

Г а л д а ч к а (бросив на него короткий испытующий взгляд). Так, значит… Только если будут тысячи… (Серьезно.) Ах нет, пан Корчак. Тут нечто иное, нечто совсем иное. Не деньги — нечто иное. Меня интересовали не деньги, а память о добром отце, который ошибался, а потом заплатил за все. Дорогой ценой заплатил, чтобы быть чистым в глазах своей дочери… Но нет. Я ведь уже знаю, прекрасно знаю, что моя мечта была глупой и все в моей голове смешалось из-за этой красивой выдумки. Теперь уж это будет не заслуженное наследство после отца, который благодаря этому в глазах своей дочери и всего света окажется чист. Теперь… теперь… это будет гешефт, жульничество, хамство, а на это мне, пан Корчак, с позволения сказать, — тьфу, хоть я и не смею ходить с поднятой головой, как надеялась…

К о р ч а к (даже рот раскрыл от изумления). Нет… Странный вы человек, пани Галдакова. Тут тысячи на пороге, а…

С к л е н я ч к а (просовывая голову в дверь). Я так и думала, что вы торчите у Галдачки… (Входит.) Пан Корчак, хозяйка вас ищет и зовет уже чуть ли не полчаса.

К о р ч а к. Ну-ну… бегу уж, ко всем чертям. (Уходя, Галдаковой.) Не может дождаться веревки, знаю я… Пораздумайте, пани Галдакова. Я зайду узнать, как вы решили. Не могу, не могу поверить, что это было ваше последнее слово. (Идет, но от двери возвращается.) Или хотя бы обещайте, что не будете мешать Герминке, если она согласится.

Г а л д а ч к а. Ох нет… Герминка этого никогда не сделает!

К о р ч а к. Не говорите так. Разрешите ей действовать по своему усмотрению — и увидите. Герминка — практичная, трезвая девушка и сумеет все взвесить и рассчитать. Только оставьте ее в покое и не портите торговлю. Видите, как я играю вам на руку!

Г а л д а ч к а (почти весело). В другой раз, пан Корчак, в другой раз. Чтоб это не было обманом…

К о р ч а к. Ну, только не пожалейте, ко всем чертям. (Уходит несколько рассерженный.)

С к л е н я ч к а (кивает в его сторону). Понятно! Торопится, а? Насчет гешефта с веревкой… угадала?

Г а л д а ч к а. Вам тоже это известно?

С к л е н я ч к а (точно рассчитывает свои вроде бы невинные фразы; и ехидства в ней предостаточно). Да какая же тут тайна! Когда идет торговля, без людей не обойтись. А Корчак умел поворачиваться, что правда то правда, он был живая реклама. Известно, нам — маленьким людям — он не больно-то много дал, но хоть не скрывал от нас ничего, это так. (Помолчав.) Ну, не беда, что все расстроилось и вам снова придется остаться среди нас, маленьких людей.

Г а л д а ч к а (пытаясь возразить). Да ведь я бы…

С к л е н я ч к а. Ну-ну-ну, не оправдывайтесь. Я знаю, вы с Герминкой видели себя уж бог знает где. Такое может вскружить голову, и сам не заметишь, как задерешь нос…

Г а л д а ч к а. Но…

С к л е н я ч к а (быстро). Я вас ни в чем не упрекаю. Сохрани бог. Эка невидаль, — ну, несколько поспешили. Вы были в таком раже, что мы могли казаться вам недостаточно благородными… но, эка невидаль, я не обиделась, как видите.

Г а л д а ч к а. Нет… вы, Скленячка, пришли не с хорошим намерением… Не с хорошим…

С к л е н я ч к а. Что?.. Я пришла не с хорошим намерением?.. И это мне за то, что я не обиделась и дружески протягиваю вам руку?! (Собирается уйти.) Да ведь я, глупая женщина, могу и уйти… Гордыня — тяжкий грех, а злость — еще больший. Верю, что вы сейчас злы на весь мир. Ну что ж, не удалось вам на нас — маленьких людей — смотреть свысока. А что вы бы тому радовались — верю… Когда этот пьяница жил в вашем доме, вы были вот какие маленькие. И вдруг: видали, ведь он позорил нас только для того, чтобы повеситься и обеспечить нас до конца жизни, — не так ли. Мы ведь сроду были люди деликатные… нам бы только деньги — мы бы вам показали. Мы бы вас послали ко всем чертям… не правда ли, так вы думали? Но у вас ничего не вышло, и теперь я, глупая женщина, по крайней мере узнала, что вы за люди. Теперь можете зазнаваться и задирать нос, коли мы для вас грубы, увидим, к лицу ли это всяким нищим. И не забудьте этому своему… поставить памятник… Вот вам ваше «хорошее намерение»!..

Г а л д а ч к а (с трудом). Да, да… Теперь я вижу и слышу, зачем вы пришли: увидеть меня уничтоженной, обворованной, вдвойне униженной, лишенной последних сил. Так полюбуйтесь и посмейтесь над этой наивной женщиной, которая хотела увидеть свою жизнь совсем новой, в чистоте и сиянии… Но зачем я вам об этом говорю — вы бы ничего не поняли, у вас в душе, кроме злобы да ехидства, ничего нет.

С к л е н я ч к а. Известное дело! Где уж мне — глупой и грубой женщине!

Входит Г е р м и н а.

А вот и барышня пришла. Ну, не буду мешать господам. Барышне… ну, где там! — даже негоже сказать мне «добрый день». (Ухмыляется и уходит.)

Г е р м и н а (вслед ей). Змея!.. И вот так мне ухмыляется весь дом, вся улица. За то, что мы могли уже… могли уже разбогатеть, а очутились снова там, где были. (Зло швыряет шляпу и пальто.) Занятые тупой, каторжной работой, лишенные уважения, убогие. Это их месть за то, что мы отважились поднять голову.

Г а л д а ч к а (собирает и приводит в порядок одежду Гермины). Не обращай, Герминка, внимания, на злобу людскую. Сама успокойся, перестань беситься.

Г е р м и н а. Дождалась… Теперь будет еще хуже, чем прежде, когда был жив… этот… наш…

Г а л д а ч к а (идет к Гермине, ласково берет ее за руку, хочет отвести на скамейку). Ну, Герминка… не надо сетовать. Отдохни хорошенько, ты за день устала, вот тебе и лезут в голову тяжелые мысли. Но не надо больше о том говорить, забудем обо всем, снова возьмемся за работу, ограничим себя… и увидишь, как быстро появятся у нас занавески, кушетка и подушечки…

Г е р м и н а (спокойно высвобождается и садится на стул, словно желая быть подальше от материнской нежности; горько). …и я могу привести сюда пана приказчика Индру Вобишка с восемью сотнями в месяц, делать влюбленные глаза и лгать себе, что мы, лучшие прачки, — самые счастливые люди на свете.

Г а л д а ч к а (запинаясь). Индру… не знаю… он уж, думаю…

Г е р м и н а. Но ты ошибаешься, мама. Это совсем другое дело. Теперь уж это совсем другое дело. (С горьким возмущением.) Я была на пороге счастья. У меня возникла такая неожиданная надежда, что я стала совсем иной. Собственно, я никогда не знала, что такое надежда, я не думала, что может случиться нечто удивительное, что разом превратит нищету и гнусность в благосостояние и красоту. Это ужасно — вкусить однажды надежду. Я никогда по-настоящему не понимала, в каком, собственно, животном страхе мы постоянно пребываем и что нигде не написано, что мы вечно должны так жить. И вдруг случилось поразительное. Вдруг — мой отец! Я впервые услышала, как по-настоящему звучит слово «отец»! В душе я умоляла его простить меня, словно тяжко провинилась. Мне казалось, я обижала его, потому что не понимала. Это было настолько поразительно, мама, что у меня нет слов выразить. Я просила у него прощения и сама его простила. Все его гнусности казались мне лишь испытанием неразумной дочери, а его смерть — великой, небывалой любовью, которая, по крайней мере в душе, толкает ребенка в объятия отца. Я никогда не знала, что отец может принести себя в жертву, поэтому была просто ошеломлена. Этот чужой, пьяный человек стал вдруг для меня действительно отцом, и этот мой отец в моих глазах и в моем сердце был героем. Героем — понимаете, мама, что это значит?

Г а л д а ч к а (кивает). Герой, который освобождает…

Г е р м и н а. Да, герой, который освобождает свою дочь. Герой, который приносит себя в жертву ради ребенка. Герой, который своей смертью наполняет протянутые пустые ладони ребенка, которому жизнь ничего не хотела дать. (Опускает голову на ладони; быть может, она впервые подавлена массой причудливо перемешавшихся чувств.)

Г а л д а ч к а (гладит ее, задумчиво кивая). Никто тебе ничего не давал в протянутые ладони, никто…

Г е р м и н а (опомнившись, спокойно). А было уже больше пятнадцати тысяч. Пятнадцать тысяч давал мне в руки отец, и количество денег должно было еще возрасти… Я все время держала ладони открытыми, пятнадцать тысяч — только сжать пальцы и мысленно поцеловать отца, которого я никогда в жизни не целовала… это была чудовищная надежда, которую в качестве приданого дал мне своей смертью отец… И вдруг я сжимаю пальцы… и все исчезает. Надежда, отец, герой… Ах, мама, никогда, никогда мне не освободиться от этого ужаса разочарования, никогда уже я не увижу отца-героя… Лишь какой-то безобразный удавленник станет пугать меня во сне, и всю жизнь я не смогу избавиться от стыда и животного страха тех маленьких людишек, которые боятся посмотреть другим в глаза.

Г а л д а ч к а (подойдя близко к ней). И все-таки он любил тебя. Я это знаю… Он ушел, чтобы не мешать тебе, чтоб тебе не приходилось за него стыдиться. Только он не умел рассчитывать. Поэтому не оставил приданого. Не сумел рассчитать, что и смерть мог бы обратить в деньги. Он сроду не умел рассчитывать… Когда ты родилась, он истратил все наши сбережения на твои детские вещички. Накупил всяких кружев, ленточек, чепчиков, распашонок, пеленок — и чуть с ума не сошел от радости, когда тебя в это наряжал. А на другой день нам даже не на что было купить приличную еду… Видишь, как плохо он умел рассчитывать.

Г е р м и н а. К сожалению, мне об этом ничего не известно.

Г а л д а ч к а (как бы вспоминая). Но мне известно, Герминка, верь своей старой матери… Я знаю также, как он тебя нянчил, щекотал своими усами, и вы оба умели смеяться. Тогда мы все умели смеяться… А потом… потом… не знаю, как это произошло. Не знаю, откуда родилось пьянство. Его глаза горели огнем, — может, в них родится пьянство, в таких глазах, которые жаждут жизни… Наш отец был жаден до жизни… ну а если эта жизнь проходила мимо и все время нас отталкивала. При его жадности ему этого было мало. Я могла бы быть довольна… но он… у него были великие замыслы и планы… а ты росла, и он смотрел на тебя и на ту жизнь, которая проходит мимо, и ничего из нее не удается для тебя урвать. Возможно, потому он и начал пить — ведь выпив, так красиво мечтать, все кажется таким легким и простым… Тебя он видел принцессой или знатной дамой, а сам был помещиком, депутатом, министром и бог знает кем, и, казалось, все это должно произойти прямо завтра. Вначале я смеялась над тем, как он приходит, покачиваясь, и бормочет… счастливо смеялась, потому что радовалась, мне это нравилось, и я готова была поверить… ради тебя готова была поверить в это вместе с папой.

Г е р м и н а. Но, мама, у вас хоть что-то есть, вы вспоминаете о чем-то хорошем. А я ничего не знаю… кроме грязи и стыда… (Вскипев.) Не могу вас понять — не надрывайте душу, не вспоминайте, не расслабляйте меня. Я пойду своей дорогой. Она вдруг передо мной открылась, и я по ней пойду… пойду! Без оглядки. Пойду — да еще буду над всем насмехаться. Глупо было бы оглядываться.

Г а л д а ч к а (с затаенным страхом). Храни тебя бог, Герминка… только… хорошо ли я тебя понимаю…

Г е р м и н а. Один раз я оглянулась — и голова у меня пошла кругом. Это все твой «ореол» наделал. Дурацкий ореол, выдуманный и фальшивый, который завел меня в чужой мир… пусть в надеждах и мыслях. Но я увидела этот чужой мир — и уже не могу от него оторваться.

Г а л д а ч к а (с чувством глубокого убеждения в своей вине). Ореол… дурацкий ореол… он и тебя одурманил. И я виновата в том, что он тебя так одурманил, потому что упорно желала, чтоб это оказалось правдой. Обе мы желали, чтобы это оказалось правдой: что у нас был отец — настоящий отец, который ошибался, но не забыл, что он отец и муж, имеющий жену и ребенка… Дурацкий ореол… Прости, Герминка, что я его создала.

Г е р м и н а. Вы его создали. И уже не сможете уничтожить то, что создали.

Г а л д а ч к а. А дочь будет проклинать отца…

Г е р м и н а. …и продолжать жить в грязной нищете.

Г а л д а ч к а. И жить в грязной нищете… с протянутой ладонью. Ох, этот Корчак!.. Зачем он сказал первое слово! Я бы не произнесла следующих — и не засиял бы свет. Но теперь он погас…

Г е р м и н а. …только чад остался да глаза ест…

Г а л д а ч к а. А все я! Я… мать… создала… Дурацкий ореол… Как ты будешь вспоминать свою мать?..

Г е р м и н а. Как наивную женщину, которая ни в чем не виновата и ничего не может сделать…

Г а л д а ч к а. Мать ничего не может сделать. Он мог оставить своей дочери ореол…

Г е р м и н а. И пятнадцать тысяч.

Г а л д а ч к а. И больше.

Г е р м и н а. И больше… Но он не думал ни о том, какая память о нем останется, ни о дочери. Не оставил ничего, кроме унижения.

Г а л д а ч к а. А мать?.. Всему она виной, всему она. Что я оставлю?

Г е р м и н а. Мать ничего не может сделать… Эх, лучше помолчим… Я увидела девушку, жаждущую жизни, и в ее протянутые руки платили золотом — вот в чем дело. Платили, чтобы она очнулась… Нет, мама… это отвратительно, быть такой плаксой. Я уже очнулась.

Г а л д а ч к а (с искрой надежды). Видишь, Герминка… Стоит очнуться, и все будет хорошо. Да, может, и не нужно, чтобы… (запнулась) мама…

Г е р м и н а. Ну… мама?

Г а л д а ч к а… чтобы ты упрекала маму… за этот ореол… (После паузы, неуверенно.) А может, Индра… может, Индра вернется.

Г е р м и н а. Не вспоминайте про Индру, мамочка… А раз уже вспомнили… ну чего ему возвращаться? Он же никуда не уходил.

Г а л д а ч к а (опустив голову). Не уходил. Но… но… я его выгнала.

Г е р м и н а. Выгнали?! А почему?..

Г а л д а ч к а. Так… в этом ореоле… и в гордыне… Герминка…

Г е р м и н а. А, понимаю. В глубине души он вас раздражал, так же как и меня. И когда вдруг появился этот блестящий мыльный пузырь, вы отвели душу за свое унижение. Знаю, знаю… Ну, что ж. Он мог быть хорош, если б я во всем обманулась. Мог быть хорош, если б мы вместе хотя бы смотрели на этот чужой мир, который поманил меня. Я стояла у его ворот… Мог быть хорош для самых дешевых мест в кино… возле экрана… Но его уже нет. Вы его выгнали. Он больше не вернется.

Г а л д а ч к а (оцепенев). Нет, он больше не вернется… В этом тоже моя вина. Во всем — моя вина… Как ты поступишь, Герминка?!

Г е р м и н а (коротко смеется). Пойду своей дорогой. Той дорогой, которая мне открылась в вашем фальшивом ореоле.

Г а л д а ч к а. А что это за дорога?

Г е р м и н а. Вы хорошо сделали, что выгнали его. В один прекрасный день мне пришлось бы это сделать самой.

Г а л д а ч к а. Герминка?..

Г е р м и н а. Ну да… Мы еще посмотрим… мерзавцы. Посмотрим, мир и все наглые и угодливые приказчики его. Вы вытаращите глаза и облизнетесь, когда увидите Гермину в золотых туфельках, в шелковых чулочках и в автомобиле — она только промелькнет мимо вас. У моего хозяина есть автомобиль, и стоит мне сказать «да» или просто мигнуть — я поеду в этом автомобиле на прогулку, а потом уж вся моя жизнь превратится в изумительную прогулку — с музыкой, вином, автомобилем, драгоценностями, красивыми людьми, смехом, кушаньями и танцами. У моего хозяина есть автомобиль, есть автомобиль, автомобиль…

Г а л д а ч к а (испуганно). Господь с тобой, Герминка… не собираешься же ты…

Г е р м и н а (грубо). Вы не поняли? Все, что вам сейчас подумалось, все, чего вы так испугались, — я все сделаю, потому что я — Гермина, которую уже не удастся отогнать, которая тоже хочет когда-нибудь пожить, которой вы подали мысль и надежду, что вот так — в достатке, роскоши и наслаждении — она могла бы жить… и у которой ничего нет в протянутой ладони.

Г а л д а ч к а (рухнув, зарыдала). Ужас!.. Моя дочь!.. Вот до чего ее одурманил мой ореол. Что делать, что делать! Моя во всем вина, и случится то, что должно случиться. И все же я еще надеялась!..

Стук в дверь — раз, другой, третий.

(Поднимается на ноги.) Это он!.. Корчак!

Г е р м и н а. Корчак?.. Что ему еще нужно?

Г а л д а ч к а. Услышишь, услышишь. Чтобы ты наплевала на отца. Чтобы обманула мир. Чтобы устраивала гешефты из смерти отца и лгала, лгала, лгала — бесстыдно лгала и брала деньги и поделилась веревкой своего отца, который забыл про расчет… Нет, я не могу при этом присутствовать… (С трудом плетется в сторону комнаты.) Не хочу при этом присутствовать. Поговори с ним, но моего согласия не добьешься. Ты услышишь, услышишь, как этот мир зовет тебя.

Г е р м и н а. Войдите.

Входит К о р ч а к.

Г а л д а ч к а. Дай тебе бог счастья, Гермина, и не умножай позор нашего рода. (Уходит налево.)

К о р ч а к (услышав последние слова). Не надо никаких громких слов, пани Галдакова. И никаких сентиментальностей. (Гермине.) Верно, уговаривала вас, чтоб вы меня не слушались. Я это знал. А ведь обещала! Ко всем чертям, обещала, что не станет вам мешать и уговаривать вас.

Г е р м и н а. Ну, хватит. Что вы пришли мне предложить?

К о р ч а к. Послушайте, барышня Герминка. Вы человек трезвый, умный, умеете рассчитывать и присматриваться. Не слушайте мать. Она очень мягкосердечна и из-за слез ничего не видит. Из-за пустых слез… Послушайте меня. Бели мы не можем иметь все, можем иметь половину, а половина лучше, чем ничего. Это мое честное предложение.

Г е р м и н а. Но каким образом?

К о р ч а к. Вот видите. Так оно со старыми людьми бывает. Хныкала, мешала вам, умоляла в слезах — я так и слышу ее, — а толком ничего не объяснила, не растолковала, не обдумала, не обсудила. Придется это сделать вам, и лишь потом скажите, есть в этом какой обман и бог весть что или нет.

Г е р м и н а. Мама плакала, а я должна обдумать. Без жалоб и слез. (Живо.) Я уже многое обдумала без жалоб и слез, пан Корчак.

К о р ч а к. Ежели вы обдумали, так послушайте меня, ко всем чертям… Так… Рах забрал у вас веревку. Ну, хорошо… Но у Раха веревку никто не купит.

Г е р м и н а (заинтересованно). Почему — не купит?

К о р ч а к. Как же, — говорят. Веревочник хочет продавать нам веревку удавленника. Ну да, ну да! У веревочника веревок много… Прежде ему самому следует на одной повеситься… Так говорят умные покупатели. Хе-хе!.. (Торжествующе.) Рах взял веревку, Рах имеет веревку, а она сгниет у него в магазине. Без вас она у него сгниет.

Г е р м и н а. Продолжайте. А что — мы?

К о р ч а к. У Раха есть веревка, и больше ничего. Хе-хе! У вас есть удавленник и покупатели, а веревки нет. Так объединимся?

Г е р м и н а. Рах и компания.

К о р ч а к. Рах и Гермина Галдакова, ко всем чертям. Нет! Вот как: Гермина Галдакова и компания.

Г е р м и н а (задумчиво). И тогда, возможно, мне не пришлось бы… все-таки мне не пришлось бы жить в страхе и унижении. И тогда я, возможно, и не… с этим хозяином…

К о р ч а к (поспешно). Гермина Галдакова и компания… Компания, связанная с веревкой, чтоб она не сгнила без пользы. А я постараюсь, ко всем чертям, постараюсь, как никогда в жизни. Будет двадцать… я говорю, двадцать тысяч, если я приложу все силы и поищу самых благородных заказчиков. Десять вам, и десять Раху… а мне — всего десять процентов, и ни на йоту больше. Ради вас, Герминка, ни на волос больше — и ради будущего.

Г е р м и н а (сама с собой). А может, это спасет нас от самого худшего, и, может, я все же буду похожа на барышню из хорошей семьи. И тогда со мной станут обходиться иначе, а я уж позабочусь о том, чтобы подняться выше… И мама, мама тоже поднялась бы выше и стала бы не прачкой, а матерью барышни Гермины из хорошей семьи… и… и…

К о р ч а к (поспешно). Вот-вот, верно, верно. В том-то и дело, ко всем чертям. Обдумать все хорошенько — и сделка готова. Ну, идет?.. Ко всем… известное дело, идет, а теперь живо давайте сюда мать, пусть слышит, пусть образумится, а если вы душевно с ней поговорите, она образумится. Нужно, чтобы она образумилась… К чему эта болтовня, которой она занимается, и эти слезы, и эти жалобы. Какой обман, какое надувательство, и позор, и ложь?! Так она нам, ко всем чертям, всю торговлю испортит… Ну, давайте. Пани Галдакова! (Бежит влево.) Пани…

Г е р м и н а (задумчиво). Ореол… Пятнадцать… двадцать тысяч… автомобиль… шлюха…

К о р ч а к (выбегая из комнаты). Господи Иисусе!.. Барышня, барышня… Гляньте… там… там… она повесилась!..

Г е р м и н а (с минуту стоит в оцепенении, потом вскрикивает, не в силах сдвинуться с места). Мамочка!..

Минута ужаса.

К о р ч а к (бормочет, в страшном замешательстве). Но я не знаю… Как это можно, ко всем… странно… Ну, идите, идите, Герминка, к своей матери…

Г е р м и н а (с трудом тащится к двери, падает около нее). Не могу, Корчак… бегите к ней, спасите мою мать…

К о р ч а к. Ну, ну. (Приходя в себя.) Только спокойно… (Поднимает Гермину.) Повесился отец, повесилась мать. Тяжело это… Верно… Вы сирота, маленькая сиротка… Ну, пойдемте, положим маму и позвоним в полицию. Это нужно сделать.

Г е р м и н а. Нет, нет! Идите, идите, богом вас молю, один. Разбудите, ее, воскресите ее!..

К о р ч а к, пожав плечами, уходит в комнату.

(Шепчет.) Мама, мама, что вы наделали?.. «Не умножай позора нашего рода»…

К о р ч а к (выходит с бумагой в руке). Конец… Все кончено. (Качает головой.) Ну и ну! Посмотрите!.. Вот что она пришпилила на грудь… Там, где сердце… Сальдированный счет… Полтора метра веревки номер три. Оплачено с благодарностью двадцать четвертого марта тысяча девятьсот двадцать девятого года. Якуб Рах, веревочник. (Трет себе лоб.)

Г е р м и н а. Боже, боже, что это, Корчак!

К о р ч а к (взрывается). А… ко всем… это… Золотая мать! Золотая! (К нему возвращается жизнь.) Барышня Герминка, говорю вам, золотая мать! Вот она — веревка! Это уж ваша. Только ваша! Вот будет денег! Вот будет денег! (Решительно.) Теперь с Рахом все кончено! (Вынимает свои бумаги.) Вот заказчики, которые ждут, — ничего не дадим Раху. Пусть у него веревка сгниет в подвале или в сейфе. Так. Хе-хе!.. Теперь мы — господа.

Г е р м и н а (выпрямившись). Корчак, что вы такое говорите?

К о р ч а к. Я вижу тут, на столе двадцать тысяч… Ах, боже мой, какая это была мать! А что, если б они оба повесились на этой веревке!

Г е р м и н а (вскипев). А что, если б мы висели на ней все трое…

К о р ч а к. Ой-ой-ой… и не говорите!

Г е р м и н а (орет). А что, если б на ней висел весь мир!..

К о р ч а к (отступает). Ну-ну-ну… не кричите, а? Это была золотая мать! Она знала, что делает, раз так неудачно вышло с отцом… У нее был (стучит по счету) иной кругозор. И у вас он должен быть…

Г е р м и н а (рыдает). Мамочка! Вот как вы меня окликнули!

К о р ч а к. Я свое слово держу… Десять процентов… барышня Герминка, я говорю: десять процентов.

З а н а в е с.