Чешская и словацкая драматургия первой половины XX века (1918—1945). Том первый

F. X. Šalda

DITĚ

F. X. Šalda. Soubor díla F. X. Šaldy. Dramata. Praha, Československý spisovatel, 1957.

Перевод с чешского Евг. Аникст.

ПАНИ ГЕЛЕНА КОСТАРОВИЧ, вдова фабриканта, 53 лет.

РИША КОСТАРОВИЧ, заместитель директора банка, 32 лет.

АЛЕШ КОСТАРОВИЧ, его брат, музыкант, 21 года.

ФРАНТИШКА ЯРЖАБАТА, служанка, 18 лет.

АЛЕКСАНДР КОСТАРОВИЧ, брат покойного фабриканта, 53 лет.

АНЧА БАРТИКОВА, служанка, подружка Франтишки, 19 лет.

Действие происходит в Праге.

Между первым и вторым действиями проходит четыре месяца, между вторым и третьим — шестнадцать дней.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Большая кухня с плитой. Белая мебель мягкого дерева, на стене шкаф, полный посуды, в основном алюминиевой. Кроме того, большие кастрюли и сковороды, сверкая чистотой, висят на стене. В углу, из-за бумажной ширмы, оклеенной картинками из иллюстрированных журналов, виднеется кровать. Небольшая тусклая лампочка освещает стол и на нем — ворох грязного белья, которое Ф р а н т и ш к а, стоя, сортирует, а А л е ш, сидя, записывает в тетрадь.

Ф р а н т и ш к а. Десять мужских полотняных рубашек и две шелковые. Эти не пойдут в стирку с остальными; их надо стирать отдельно, в тазу, душистым мылом. Запишите их особо, паныч. Это рубашки пана Риши.

А л е ш. Риша часто меняет рубашки и доставляет вам много лишней работы.

Ф р а н т и ш к а. Он переодевается четыре, а то и пять раз в неделю; зато вы — только два. Но ему надо. Он много бывает в обществе, ходит на концерты, в театры, на балы… в… в… как это называется? Да, в клуб… знаю я разве, куда еще. А вот вы все дома. Сидите за своими книгами, а еще больше стоите у пульта с нотами и скрипкой под подбородком, а (улыбаясь) когда сударыня уходит из дома, вам нравится проводить время со мной на кухне.

А л е ш. Да; я всегда был… как бы сказать? Как будет мужской род от Золушки? Золушек… да, Золушек. Риша в этом доме с самого детства был золотым фазаном, а я — самым обычным, серым, невзрачным, которого не показывают… (Тщетно пытается улыбнуться) а лишь стреляют и едят. Мать и отец им гордились, когда он был еще совсем малютка. В три года поставят его на стул, и он декламирует гостям стишки или поет песенки и при этом ручкой в такт помахивает. Ему все аплодировали и сулили великое будущее. Дамочки едва не ссорились, кому из них понянчить его, носили ему столько сладостей, что он ими объелся. Потом уж никаких сластей от них не брал, и дамочки очень огорчались.

Ф р а н т и ш к а. Теперь я понимаю, отчего он такой… как бы сказать?.. красивый и нежный, потому, что его уже в детстве любили и ласкали красивые пани. Да, он мягкий и нежный… и вместе с тем такой мужественный и суровый и… как бы сказать?.. и… и… великолепный, как никто из мужчин. Волосы у него, как у женщины… курчавые от природы. Это случайно?

А л е ш (продолжая свою мысль). Меня же всегда прятали, как тайный грех. А почему? Видно, я был им не нужен и появился на свет против их воли? Ничего не понимаю… почему мне выпала такая судьба. Стыдиться за меня они начали рано… это бесспорно, может, даже со дня моего рождения. Должен сказать, что в детстве я долго болел. Стали уже сомневаться, смогу ли я ходить. Собственно, и сейчас я хилый… да… очень, очень хилый. После скарлатины я неважно слышу, долго не говорил и сейчас немного косноязычен… вернее, заикаюсь. Да, заикаюсь… заикаюсь, лишь когда очень волнуюсь и не могу взять себя в руки. Одним словом, злой человек мог бы назвать меня уродом. Но вы, Франтишка, к счастью, не злая. Ведь правда? (Горячо.) Нет… нет… вы безмерно… безмерно добры, вы ангельски добры. (Хватает Франтишку за руку, притягивает к себе и прижимается к ней головой.) Скажите, что я вам не противен; этого мне не пережить!

Ф р а н т и ш к а (вырывается). Перестаньте, паныч. Что подумала бы сударыня, вернись она сейчас… знаете, как она любит заставать врасплох. Говорит: вернусь в десять, хотя в эту минуту уже решила быть дома в половине девятого. И входит на цыпочках, подползает, как ласочка. Дверь вдруг раскрывается — и она уже на пороге.

А л е ш. Это она переняла от покойного отца. Он любил изображать из себя императора Наполеона. Хвалился, что, как Наполеон, знает каждую пуговку на рубашке своего самого мелкого служащего — знает, когда она была пришита и когда оторвется. Он тоже любил появляться на фабрике там, где его меньше всего ждали, и в то время, когда никому и в голову не могло прийти, что он еще здесь. Отец хотел, чтобы я пошел в него, и не мог простить, что я не оправдал его надежд. Мечтал сделать из меня инженера и не мог смириться, что я выбрал искусство. Но и тут хотел, чтобы я преуспел в этом сразу. Отвернулся от меня, презирал, когда успех не пришел так быстро, как он ожидал. Он усвоил особый способ не видеть меня: поднимал брови и устремлял куда-то взгляд, хотя вроде бы смотрел на меня. Даже на смертном одре вел себя так же — в наказание за то, что я все еще не добился славы, был не известен, не знаменит! Да, он был нетерпелив, горд и приходил в исступление, когда жизнь ставила ему препятствия. Проживи он еще лет двадцать, кто знает, может, жизнь ему и покорилась бы, а может, и умер так рано, что ему не удалось обуздать ее. Нет, нет… я не в него, я слишком убогий, несчастный, надломленный, неудовлетворенный, слабый и никчемный.

Ф р а н т и ш к а (гладит его по голове). Ну, что вы говорите, паныч? Во всяком случае, вы так прекрасно играете на скрипке. У меня аж сердце разрывается, когда вас слушаю. Вы то словно жалуетесь — и тут же сразу радуетесь и ликуете… но так странно, как молодой рекрут, который за весельем скрывает свое отчаяние. Ни одна пташка у нас в горах никогда так не надрывала мне душу своим голосом из глубины леса… а может, из своего заклятия.

А л е ш (бросается к Франтишке, всхлипывает). Значит, вы мне верите? Вы чистая, вы добрая! Верьте в меня… верьте, чтобы я не покончил с собой. Здесь (показывает на лоб) и здесь (показывает на грудь) что-то мечется, волнуется, хочет вырваться и обрести форму, чтобы гореть и светить людям. Верьте мне! Верьте! Не могу жить без вашей веры. Я ищу, все время ищу. Наберитесь терпения: я найду, непременно найду когда-нибудь, если только вы не разуверитесь во мне. Я… не могу… вы… вы… выразить: в этом мое мучение. Я пишу трио, квартеты и квинтеты и в один прекрасный день, даст бог, — а он даст, за ним эта минута — я спою свою победную п-п-песню. Вам, только вам, моя добрая фея. Я уже на пути… о да… передо мной маячит кайма ее одеяния: надо только ухватить ее! И я, запыхавшись, мчусь следом… Ч-через камни, ухабы, канавы, п-п-пропасти… (Глубоко вздыхает, после паузы.) Вы не представляете, как я был несчастен полгода тому назад, пока вы не пришли к нам. Не представляете, как без вас было пусто в этом доме. Нет, это был не дом, а склеп, кладбище. Всюду тьма, стужа, распад, хаос. Не было оси, не было формы, не было света. Явились вы, тихая, покорная, лунно-прекрасная, — и сразу все обрело смысл. В глубинах ожили росточки, скристаллизовались вокруг вас, вокруг вашей оси, сосредоточились на вас, стали расти и обретать форму. Это чудо сотворили вы, Франтишка, да, вы, своей добротой, своим целомудрием и святостью, которую несете в себе… уверенностью и надежностью своего существа… Да, таков есть бог, Франтишка: тихонький, тишайший, даже ветерок в нем не повеет, и потому вокруг него вертится весь мир, и потому из него рождается весь мир… Он свернулся в нем клубочком… расположился со всеми своими поздними чудовищными контрастами.

Ф р а н т и ш к а (крестится). Не богохульствуйте, паныч! Я всякий раз стыжусь таких ваших слов. Вы путаете священные и мирские дела, а это грех!

А л е ш (фанатично). Нет, не возражайте. Этим вы лишь доказываете мою правоту. Ведь и бог никогда не считал себя богом, он пренебрегает этим, не ведает этого… именно потому он и есть бог. Ваше влияние ощутили в этом доме все — даже последний камень, что лежит на самом дне фундамента. В тот миг, когда вы пришли к нам, ему сразу стало легче. И тяжко стало ему нести свой груз с той минуты, когда в этом доме вы впервые заплакали.

Франтишка пытается его прервать.

(Отмахивается, так же фанатично.) Нет, нет… оставьте меня. Я безмерно счастлив только в такие минуты. Даже самые угрюмые, древние пауки на чердаке, окутанные плотной паутиной, эти угрюмые бобыли, повеселели с той минуты, когда под нашей крышей впервые прозвучал ваш смех. И с той минуты они стали милосерднее к пойманным мухам. Во всяком случае, один из них, такой потешный, длинноногий, с пестрым задом, который вчера вечером свалился на мою нотную бумагу в тот момент, когда я записывал бурный пассаж, поведал мне, что ради ваших прекрасных глаз он одну мушку отпустил на свободу.

Ф р а н т и ш к а (смеясь). Чего вы только не знаете, вам бы сказки рассказывать детям. Но в самом деле, паныч, почему вы не разрешаете мне убирать у вас в комнате? Не было бы нигде паутины — ни на потолке, ни по углам. А то, запершись, сидите там неделями. Хотя бы мне ключ оставляли, когда идете погулять!

А л е ш. Nicht diese Töne[113]. Разрешите, Франтишка, продолжать мне в том же духе. А дядя Лекса, вы даже представить себе не можете, какой он раньше, при Тоничке и Берте, был брюзга. Он вообще не спускался к нам, вниз. Просил носить ему еду наверх и даже меня к себе не пускал. А ведь, собственно, он меня… я уже вам говорил, Франтишка… он меня воспитал…

Франтишка кивает головой.

(Шепотом.) И спас от самоубийства… тогда… когда случилось то страшное… (Пауза.) Даже я мог простоять у его порога хоть полчаса и прождать зря. А сейчас дядя Лекса сама приветливость, его голубые глаза, которые было уже поблекли, вновь засветились яркой голубизной, словно впитали в себя июньское небо. Теперь он ходит к нам каждый день, и, конечно, только ради того, чтобы заглянуть на кухню, погреться минутку — как и я — в тепле, которое исходит от вас… как от пшеничного поля, зреющего под летним солнцем.

Ф р а н т и ш к а. Да, старый пан любит здесь бывать. Нередко зайдет под каким-нибудь детским предлогом, чтобы как ни в чем не бывало поболтать со мной. То придет за теплой водой помыть руки, хотя минут пятнадцать назад я отнесла ему в комнату полный кувшин, то угли у него в самоваре никак не разгораются, и я должна, как он говорит, воскресить их к жизни, а то попросит пришить ему пуговицу на пиджаке, которую только что сам нарочно оторвал — я сразу вижу по ниткам…

А л е ш. Не смейтесь над ним, Франтишка! Он, как и я, нуждается в сочувствии. Дядя Лекса всю жизнь прожил без любви, всю жизнь его угнетали. И все же: если на древе нашего рода и была нежная и чувствительная ветвь и если кто-то из нашего рода достоин солнца и света, так это только он. Они с отцом то же, что мы с Ришей. Отец все… он ничего. Отец под солнцем, а ему суждено прозябать в тени отцовской славы. А по существу, три патента, которые принесли самый большой доход фабрике, принадлежали дяде, они родились в его голове. Отец только приспособил их к реальным условиям, утилизировал.

Ф р а н т и ш к а. Что значит «утилизировал»?

А л е ш. Использовал, Франтишка… Идею подал дядя Лекса, а в дело ее пустил отец, и денежки, которые она принесла, присвоил себе.

Ф р а н т и ш к а. Это же некрасиво, нечестно.

А л е ш. Разумеется. Но jetzt noch nicht diese Töne…[114] Разрешите мне еще немного идти своим путем. Не заставляйте меня тащиться по колее пыльной дороги. (Пауза. Погружается в воспоминания, дрожит и закрывает глаза ладонью.) Да… ужасно было без вас, ужасно было здесь, пока вы не пришли. Да… страшно даже вспомнить об этом. Я стоял на краю, на самом-самом краешке пропасти. Был на волосок от гибели на ее дне. Ведь я, подумайте только, себя совсем не берег. Постоянно пил, упивался всем. Да, представьте себе, я ходил в скверные места, в публичных домах бывал… хотя делать там мне было нечего. По крайней мере раза два-три напивался… с девками. Это было еще страшнее, чем пить просто одному.

Ф р а н т и ш к а (пытается отвести его руки от лица и поцеловать его в лоб). Бедняжечка!

А л е ш (сопротивляется). Нет… нет… пока нет! Вот когда я одержу победу. Когда стану сам себя уважать! Когда спою вам свою победную песню. Паду перед вами на колени и зацелую всю… от носка туфелек до последнего волоска на голове. Ни одного местечка не оставлю нецелованным. Клянусь вам.

Ф р а н т и ш к а (вспыхнув румянцем). Паныч, опомнитесь, что вы говорите?

А л е ш. Нет, нет, он еще не одержал надо мной верх. У меня свое оружие — м-моя песня. Моя песня тоже что-то значит. Искусство — это нечто, и у него есть, должна быть, власть над чистым с-сердцем. Вы понимаете, Франтишка? Иначе грош ему цена, ведь правда?

Ф р а н т и ш к а (задумчиво). Не знаю, но музыка меня печалит. Когда слышу красивую песню, хочется умереть.

А л е ш. «Печалит». Да это и есть то чистое воздействие, которое одолевает и уничтожает его скверное. Запомните, Франтишка, ведь я все вижу, я наблюдаю. Вижу, что он вам нравится, что вы от него без ума. Недавно я наблюдал, как вы из окна глядели ему вслед, пока он не завернул за угол. А на днях вы вышли из его комнаты… какая-то вся взволнованная… А его дома не было. Я потом проверил: постучал в дверь, а там тихо. В комнате никого.

Ф р а н т и ш к а (зардевшись). Вы правы, он мне нравится. Зачем врать и отпираться? В нем все мне нравится: и как он голову держит, и как ходит, и как сидит, закинув ногу за ногу, и как прищуривается, зажигая сигарету. А в комнате у него так красиво… красиво, как нигде. Только вхожу туда — у меня аж дух захватывает. А в тот раз, когда вы за мной следили, я и впрямь чуть сознания не лишилась… так чудесно повеяло на меня какими-то особыми мужскими духами, пролитыми на столе, запахом перчаток и дымом сигарет.

А л е ш (горестно кивает). Да, так бывает всегда. Он зачаровывает своим взглядом, и никто не может на него сердиться. Кроме меня, у которого он всегда вырывал кусок изо рта. Но в конце концов и я с этим смирился и едва не стал хвалить его. Что за власть у него над людьми? Он идет по жизни, словно по аллее, насвистывая озорной куплетик, и при этом срывает и губит все, что попадет ему под руку: цветы, плоды, улыбки, женщин. И все опозоренное и сорванное им еще благодарит его за то, что он соизволил снизойти к нему… У него есть все, чего нет и никогда не будет у меня: блеск, ореол, внешность, сила, смелость, долгий, здоровый, глубокий сон и спокойная совесть при самых отвратительных подлостях. (После паузы, взволнованно.) Только вами, вами, Франтишка, он не посмеет обладать, с-слышите — не смеет обладать… иначе я не с-смогу жить. (Бросается к Франтишке, умоляюще складывая руки.)

Франтишка отворачивается от него.

Нет, вами он не смеет обладать. Он погубит вас. Использует, высосет и затем бросит, р-растопчет и оп-оплюет. Он жестокий. Идет своим путем, словно чума… словно смерть… словно война.

Франтишка молчит, закрыв лицо ладонями.

(Хватается за голову.) О-о-о… ужас! Он уже обладает вами! Он уже взял вас!

Ф р а н т и ш к а. Нет! Что вы обо мне думаете, паныч? Нет, клянусь вам памятью своего покойного отца… всем, что мне свято: нет!

А л е ш. Хвала богу! Я защищу вас от него. Только доверьтесь мне: я все сделаю. Мне необходима ваша вера, вера ваша нужна. Ведь вы знаете, что моя комната (показывает на потолок) наверху, над вами. Я постоянно буду разговаривать с вами своей скрипкой. В нужный момент она зазвучит, в нужный момент подаст голос. Я проникну к вам, отыщу к вам путь, прожгу его, даже если нас будут разделять более толстые стены, найду вас даже за морем. Я люблю вас, а у любящего есть дар провидения, он знает, что и когда нужно тому, кого он любит. Истинная любовь — творческая, Франтишка. Современная философия этот дар видеть и заглядывать в душу другого называет интуицией. Поверьте в меня, я издали почувствую оп-опасность, что вам грозит, и дам о себе з-знать в нужный момент. О, я сумею охранить… сумею защитить того, кого люблю. Слышится поворот ключа и шум из прихожей.

Ф р а н т и ш к а (испуганно вскакивает). Господи! Сударыня! (Опомнившись, почти кричит.) Пишите же, паныч! Шесть мужских кальсон…

Алеш испуганно бросается к кровати Франтишки, чтобы укрыться за ширмой.

Входит п а н и К о с т а р о в и ч, подносит лорнет к глазам и пытливо оглядывает кухню.

Целую руку, сударыня.

П а н и К о с т а р о в и ч (увидев Алеша на пути к укрытию). Tiens![115] Да, конечно. Где тебе еще быть. Ищу его по всему дому… и не пришло мне, глупой, в голову, что паныч любит развлекаться со служанкой. Раньше ты предпочитал кучера, но das ewig weibliche zieht uns jetzt in die Küche[116]. Теперь, значит, служанку. Делаем успехи, месье.

А л е ш (сконфуженно идет к матери, нервно дернувшись при слове «служанка»). Маман, ради бога, прошу вас, оставьте этот презрительный тон. Франтишка тоже женщина.

П а н и К о с т а р о в и ч. Разумеется, женщина, благородный рыцарь. На ее женственность никто не покушается, — может, вы случайно. (Франтишке.) Поэтому она сейчас пойдет в мою спальню и уложит в шкаф белье, которое я вытащила, когда в шестом часу одевалась и не могла найти чулки в тон туалету.

Ф р а н т и ш к а понимающе кивает и уходит.

Пани Костарович кивает Алешу на стул, сама тоже садится и мерит сына долгим ироническим взглядом.

Алеш садится, смущен, словно школьник.

Prenez place, monsieur[117]. Мне надо с вами кое о чем поговорить, молодой человек. Но прежде, будьте любезны, скажите, когда наконец вы прекратите это плебейство… вашу любовь к челяди? Шокинг, шокинг! Вы сами за себя должны краснеть. Quand allez-vous apprendre enfin les bonnes manières?[118] Зачем я держала для вас бонну с трех лет и с семи — воспитателя?

А л е ш. Прошу вас, маман, не лишайте меня единственной радости в этом доме. Я живу здесь как на северном полюсе — я замерз бы без этого теплого уголка. Столько холода, столько оскорблений и недоверия, непонимания и враждебности повсюду в этом доме!

П а н и К о с т а р о в и ч. Хи-хи-хи… Да, плебейчик всегда сентиментален. Согрей его, нежничай с ним, ласкайся, крутись возле него, согревай дыханием его ручки и ножки, а главное — сердечко, чтобы оно не закоченело. Он такой нежный, бедняжечка, насморк для него — космический предел. А если нас охватывает мировая скорбь, то положите ему компрессик на животик? Fi donc! Plus de tenue[119], смею ли просить. Чуть больше дистанции между людьми и чуть меньше доверия и глупости s’il vous plaît[120]. (Встает.) Послушай, Алексей, серьезно: если уж ты втерся в интимную жизнь дамы, такой как я, то надо соответственно вести себя и быть сдержаннее. Запомни это раз и навсегда.

А л е ш (удивленно поднимает голову). Как это? Я к вам втерся? Проник в вашу интимную жизнь? Ничего не понимаю. Вряд ли еще найдутся такие совершенно чужие друг другу мать и сын.

П а н и К о с т а р о в и ч (жестко). Говорю тебе, Алексей, что ты втерся или навязался в мою интимную жизнь: что может быть интимнее материнства? Того, что я зачала и родила тебя. Пойми, Алексей. Я не хотела тебя, я не хотела второй раз стать матерью… словно предчувствовала, что после Риши все может быть только упадком. Но меня заставили, тебя навязали мне извне. Я была поставлена перед выбором: либо внутренний веред, либо второй ребенок. Я решилась на тебя — и сделала ошибку. Сейчас, наученная горьким опытом, я бы сделала другой выбор. Веред можно было бы прооперировать и удалить, а тебя — нельзя.

А л е ш (горько смеется). Значит, я ваш веред! Веред, извергнутый, принявший человеческий образ. Философ сказал бы — субъективизированный! Ну, думаю, с ним можно справиться. Мы должны, маман, вместе придумать средство, как удалить веред, который разросся и достиг размеров человека двадцати одного года и музыканта… Возможно, и на него найдутся хирургические щипцы, чтобы вырвать его… из чрева общества, коли он не был своевременно удален из твоего чрева.

П а н и К о с т а р о в и ч. Оставь глупые шутки. Я искала тебя не для того, чтобы слушать непристойные остроты. Мне совершенно безразлично, чем ты занимаешься или не занимаешься. Единственно, что меня интересует в этом доме, что делает или не делает Риша. Больше ничего. Он — завоеватель, надежда на продолжение рода, в нем заключена линия развития семьи, гребень ее волны. Он — множитель, он — сеятель жизни. Рядом с ним все мы, и я в том числе, дармоеды… и в первую очередь — ты. По следам льва всегда идут гиены и шакалы. Пусть говорят, что существуют артисты, мечтатели, поэты, все едино: это только красивым словом называют мерзость. В конечном счете они-то и есть дармоеды.

Алеш пытается протестовать.

Дай мне договорить. В сущности, мне было бы безразлично, флиртуешь ли ты с Франтишкой и вообще чем занимаешься или не занимаешься. Но пока ты живешь в моем доме, то должен вести себя корректно, то есть в данном случае — достойно. Я не потерплю, чтобы ты стал посмешищем, ибо, пока ты мой сын — а это, увы, так, — ты сделаешь посмешищем и меня. (Цинично.) Пожалуйста, спи с Франтишкой…

Алеш испускает горестный крик.

(Не обращая внимания.)… если хочешь, но никаких ухаживаний, никаких цветов, не покупай ей перстеньков на ярмарке, не шляйся с ней на прогулки, не сочиняй для нее сонат, не пиши ей стихов, не люби ее, не выкидывай лирических номеров. Это я тебе запрещаю, этого я не потерплю. Если и была когда-либо просвещенная мать, то это я, если и была когда-либо мать без предрассудков, то это я. Я смотрю на вещи трезво, по-мужски, и вижу их такими, как они есть, — редкое качество у женщин. Я всегда держала для вас на кухне красивых девочек, чтобы вы не бегали за ними по борделям. Но, насколько я знаю, этим пользовался и сохранил свое здоровье только Риша.

А л е ш. О… о… конечно, он воспользовался, и другими вещами более… более… как бы это сказать… мужскими. Он сохранял спокойствие и хорошее пищеварение даже в ситуациях весьма щекотливых.

П а н и К о с т а р о в и ч. Да, он сумел использовать все, чтобы развиваться, взрослеть и посвятить себя своей великой миссии. Ему с детства была чужда сентиментальность, и он удивительно рано созрел. Риша всегда ставил дело превыше всего, верно служил ему, а в крайнем случае мог и принести себя в жертву. Он прекрасно владел собой; не церемонился с тем, что большинство людей возносит на алтарь и перед чем лицемерно преклоняется, — свои настроения, чувства, прихоти, которые называют потребностями души, а на самом деле не что иное, как замаскированная жажда удобств, уютного местечка, лень и трусость. В случае чего он мог быть безжалостен к себе и мог беспощадно выкорчевывать и жечь свою душу. Прирожденный повелитель! Я не встречала у людей иного доказательства силы. Только такой человек созрел для славы.

А л е ш. Возможно. Если бы только тяготы этой силы и величия не ложились на плечи другим, слабым и беззащитным. Если бы он не воздвигал памятник своей славе из чужого, награбленного им живого материала! Быть жестоким к себе — пожалуйста. В конце концов, это твое дело. Но к другим?

П а н и К о с т а р о в и ч. Как ты недоверчив! Как близорук, когда речь идет о нем. Какая лягушачья перспектива! Это все лишь ressentiment[121] малодушного. Слабый мстит клеветой сильному только за свою слабость, — он не способен на то, что легко дается сильному. Ты поносишь и унижаешь Ришу, потому что не можешь состязаться с ним.

А л е ш (все больше распаляясь). Ошибаешься, маман! Я буду бороться с ним за редкостный трофей. Я покажу вам всем, кто я, я покажу, кого вы оскорбляли и унижали долгие годы. Чаша терпения п-п-переполнилась. Во мне зреет протест, и я уже не в силах совладать с ним. Вы, м-маменька, всегда л-ломали меня, но не надломили до конца.

П а н и К о с т а р о в и ч. Гнилое дерево нет нужды ломать, оно и так сгниет. Рано или поздно время само с ним сочтется.

А л е ш. О-о-ошибаетесь! Время работает на меня, оно мой союзник, а не в-в-ваш. С каждым днем зреет во мне решение дать отпор вам и Рише, воспротивиться самому духу этого дома, что воплотился в вас и покойном отце. Это не добрый дух, маман, и новое время с ним не уживется. (Возбужденно.) Новое время и-и-изгонит это чудище, растворит, как в царской водке, своим с-с-солнечным сиянием.

П а н и К о с т а р о в и ч (цинично). Ха-ха-ха! Веред взбунтовался! Мой веред вновь встал на дыбы! Но его бунт косноязычен — бунт заики. Научись сначала говорить, мой милый!

А л е ш (сокрушен, сквозь слезы). Вы так боретесь, маман? Можете быть такой жестокой! Родная мать… Ужас! (Закрывает лицо руками.)

П а н и К о с т а р о в и ч. Мне не остается ничего другого. Ты навязываешь мне это оружие своей безмерной ограниченностью. Я всегда считала тебя полоумным… из породы тихих и безвредных. А сейчас вижу, что ты из племени неистовых. Чего доброго, можешь стать и преступником… Впрочем, нет: для этого ты слишком слаб.

Алеш дергается и плачет от гнева.

А л е к с а н д р К о с т а р о в и ч (стучит в дверь). Можно войти, Франтишка? (Приоткрывает дверь.) Уж не плачете ли вы, дорогое дитя?

П а н и К о с т а р о в и ч. Входите, пан деверь, не стесняйтесь! Дорогого дитяти здесь нет, но скоро явится. Господа, как я вижу, собираются на кухне для беседы. Осмелюсь ли спросить, это будет five o’clock или thé dansant[122].

А л е к с а н д р. Добрый вечер, пани Гелена! Это ты плачешь, Алеш? Мальчик, до чего ты дойдешь со своей проклятой чувствительностью. Художник должен быть флегматиком — оставаться спокойным, чтобы волновать других. А если он сам без конца волнуется, то быстро исчерпает себя и у него не останется сил для своего предназначения. Ты уже не ребенок. Искусство — это особое призвание, а каждое призвание требует своей гигиены. А для художника умение сохранять спокойствие, если не постоянно, то хотя бы как можно дольше, гораздо важнее, чем для других. Художник должен быть наблюдательным, а чтобы быть наблюдательным, ты не смеешь становиться жертвой каждого, кому это вздумается. Какой же ты художник, если тебя любой может вывести из себя?

А л е ш. Ах, дядя, я не художник и не стану им никогда — я слаб. А маман этим пользуется и еще добивает меня.

А л е к с а н д р (иронично). Ошибаешься, мальчик. Горячность вводит тебя в заблуждение: ты сразу видишь все в черном либо в красном свете… там, где всего лишь одна серость… цивилизованная серость, не так ли, пани Гелена? Твоя мать все же слишком гранд дама, чтобы иметь замашки мясника на бойне или грубого, пьяного кучера. И садизм не в ее натуре. До этого мы еще не докатились. Наше мещанство еще молодое и находится на подъеме, не так ли, пани Гелена?

П а н и К о с т а р о в и ч. Хватит острить, знаете ведь, что это меня раздражает. Жизнь не словесный турнир в трактире или в клубе. Это не шутка. Только вы, дармоеды, рады превратить ее в фарс.

А л е к с а н д р. Почему мы — дармоеды? Еще при жизни покойного брата я считал и до сих пор считаю себя продуктивным хозяйственным элементом, и прежде всего — одним из создателей благосостояния этой семьи. Стоил я ей немного — гораздо меньше, чем дал.

П а н и К о с т а р о в и ч. На этот счет у каждого свое мнение. Насколько я знаю, вы придерживаетесь теории, что безумцы, мечтатели и утописты — самые плодотворные элементы человечества, его множители, завоеватели, я же, наоборот, считаю таковыми людей трезвых и практичных, которые знают свои возможности и свой предел. Первые для меня — дармоеды, будь то поэты, художники, музыканты или… так называемые изобретатели.

А л е к с а н д р. «Так называемые изобретатели» — это хорошо. К сожалению, не могу ответить вам такой же учтивостью и сказать о так называемых сумасбродах. Итак, сумасброды, пани Гелена, в этом явно ошибаются. Вам это может быть известно хотя бы потому, что, не будь некого безумца и мечтателя по имени Александр Костарович и его мансарды, где он предавался своим мечтам, — не было бы на вашей фабрике и его трех так называемых изобретений, а следовательно, не было бы так называемого процветания, которое они ей принесли, пока этот безумец и мечтатель сидел в каморке и вынашивал свои бредни и вздор. А когда прекратилась деятельность или бездеятельность его фантазии, его мансардное дармоедство, — кончилось и процветание фабрики. Выходит, что эти явления как-то взаимосвязаны.

П а н и К о с т а р о в и ч. Ничего подобного! Процветание фабрики объясняется лишь тем, что покойный муж брал в свои руки бредни и вздор Александра Костаровича и превращал их в нечто практичное, разумное и пригодное для употребления.

А л е к с а н д р (с иронией). В том, что он брал в свои руки и затем — в свои карманы, сомневаться не приходится. Однако должно же быть нечто, что можно брать. А это — идеи безумцев, мечтателей, утопистов, как вы изволите нас именовать. Без них нечего было бы реально осуществлять и практически реализовать.

П а н и К о с т а р о в и ч. Хватит об этом! А то через минуту вы еще докажете, что самым плодотворным в этом доме является не Риша, а, скажем, Франтишка. Вы всю жизнь пытаетесь вывернуть мир наизнанку, а действительность — поставить с ног на голову.

А л е к с а н д р. Да! Этот дом был на грани развала, пока сюда не пришла она. Не будь ее, все здесь давно бы передрались и выбили друг другу зубы. Тихая, спокойная, всегда уравновешенная, терпеливо сносит вашу истеричность, нервозность остальных и сглаживает все своим глубоким гармоничным, здоровым духом. Будь этого здорового духа чуть поменьше — и здесь воцарилось бы смятение, хаос и постоянное нестерпимое напряжение, которое, того и гляди, окончится взрывом. Она — благословение этого ужасного дома, вам, пани Гелена, следовало бы утром и вечером возносить богу благодарственные моления за то, что он послал ее вам. Перед ее приходом здесь уже нечем было дышать.

П а н и К о с т а р о в и ч. Спасибо. А благодарения богу уж возносите вы с Алексеем. Ну, довольно об этом! Не угодно ли лучше объяснить, почему вы взяли его (показывает на Алеша) в союзники против меня? Почему вам нравится вселять в него дух противоречия? Собираться на кухне и строить козни против хозяйки дома?

А л е к с а н д р. К чему эти романтические выражения, пани Гелена? «Строить козни» не говорят уже со времен Прокопа Хохолоушка{50}. Сейчас люди только интригуют, а не строят козни. Но, уверяю вас, что для нас, мечтателей и безумцев, нет ничего более непостижимого, чем радость интриг, и ничего более чуждого, чем пристрастие к ним. Это привилегия весьма практичных ловкачей. А настраивать Алеша против вас? Это означает вливать в него яд. Не такой уж я безнравственный воспитатель. Наоборот, я учу его скромности и кротости, учу все выносить спокойно, во имя своего искусства и благодарности за него. Ради спокойствия и безмятежности своей души, ибо душу свою художник обязан сберечь в чистоте, нетронутой и беззлобной. Я учу его в каждой драматической ситуации уподобляться фотографической или граммофонной пластинке, которая лишь внимает и хранит все, что уловила. А в крайнем случае — немедленно бежать, оставив в руках Потифарихи{51} свой плащ. Черт с ним, с плащом, лишь бы душа осталась невредима.

П а н и К о с т а р о в и ч (взрываясь). Fi donc! Вы старый сводник! Комедиант! Акробат! Человек-змея! Совратитель детей! Педераст! Но зато ваша душа, если она только есть, испорчена вконец. Вы развращеннее самого старого распутника!

А л е к с а н д р. Благодарствую за комплименты! Не попали в цель, как хотели: к сожалению, в искусстве я не преуспел. Вы мне льстите, пани Гелена, хотя и нескладно. (Алешу.) Да, мальчик, дело принимает серьезный оборот. Самое время пуститься наутек, ибо то, что исходит из прелестных уст твоей матушки, предвещает большую опасность для спокойствия и безмятежности наших душ. Но мы останемся артистами и принесем в жертву героев! Из двух выбросим за борт менее значительное! И помчимся во весь дух. (Хватает Алеша за руку, тащит к дверям, выталкивает из кухни, возвращается и кланяется пани Костарович.) Доброй ночи, пани Гелена! Сцена была изумительна, может, только чересчур темпераментна. В другой раз попытаемся сохранить артистическое спокойствие. Тем не менее сцена была великолепна. В памяти, когда резкие тона несколько поблекнут и все утрясется, она будет еще лучше. Спешу в свою мансарду насладиться воспоминанием о ней… (Уходит.)

П а н и К о с т а р о в и ч (в изнеможении опускается на стул, обмахивается платком). Фигляр! Шут! Балагур! Бесстыдник! Наглец! Он меня уморил! И на таких сумасшедших нет управы, нет закона, их даже в Богнице{52} не берут. Мир так несовершенен, а мы до сих пор не обеспечили себя от опасности на этой грешной земле.

Стук в дверь.

Г о л о с Ф р а н т и ш к и. Можно войти, сударыня?

П а н и К о с т а р о в и ч. Это вы, Франтишка? Входите. Пришли весьма кстати.

Ф р а н т и ш к а входит.

Мой мигреневый карандаш, Франтишка. Живо! Этот мерзавец совсем меня уморил. На моем ночном столике в спальне!

Ф р а н т и ш к а убегает и тут же возвращается с мигреневым карандашом.

(Трет виски.) Расшнуруй мне ботинки. Задыхаюсь. Кровь застоялась.

Франтишка разувает ее.

И домашние туфли! Поживей!

Ф р а н т и ш к а убегает, возвращается с туфлями и надевает их на ноги пани Костарович.

Уф! Уф! Как тяжко жить среди чужих людей. Мне, такой предприимчивой и деятельной, — жить среди лентяев, такой работящей и искренней — среди паяцев и недоносков. Риша… Риша — моя единственная надежда, кровь и плоть моя, душа моей души, рожденный повелитель и господин. Если бы не он, я не смогла бы жить в этом лягушатнике. Уф, душно, не вздохну. (Расстегивает блузку.) Франтишка, живо, халат!

Ф р а н т и ш к а убегает.

(Кричит ей вслед.) Не тот, что в спальне, возьми из шкафа в прихожей, направо. Зонтик не урони! Не выношу шума. Уж лучше прикончите меня!

Ф р а н т и ш к а возвращается с халатом.

Пани Костарович встает и задумчиво прохаживается по кухне.

Ф р а н т и ш к а (протягивая халат). Извольте!

П а н и К о с т а р о в и ч (отмахивается). Погоди, погоди. Не надо. Приступ уже прошел. Если вещи нет сразу под рукой, то она уже не нужна. Не стоит волноваться! (Продолжает ходить по кухне; неожиданно останавливается перед Франтишкой.) Послушайте, Франтишка, я давно собираюсь с вами серьезно поговорить. Не смейте соблазнять Алеша!

Ф р а н т и ш к а. Я его не соблазняю, сударыня. Я его отвергаю, не обращаю на него внимания, но все напрасно.

П а н и К о с т а р о в и ч (словно не слышит возражений Франтишки). Вам, по-видимому, льстит, что он сходит по вас с ума, но не принимайте это всерьез. Так можно далеко зайти. Из этого ничего не выйдет. И вы станете посмешищем.

Ф р а н т и ш к а. Сударыня, уверяю вас, я ни в чем не виновата… о паныче и во сне не помышляю.

П а н и К о с т а р о в и ч. Молчите! Девушка всегда виновата, если парень за ней бегает. На прошлой неделе вас видели на прогулке в Трое, мне об этом сообщили. Парень стал невыносимым, а вы — смешной. Этому нужно положить конец.

Ф р а н т и ш к а. Но если паныч иначе не может. Я не могу ему запретить. Он все время грозит покончить с собой.

П а н и К о с т а р о в и ч. Пусть грозит. Кто грозит, никогда ничего не сделает. Перестаньте о нем думать, и он отстанет.

Ф р а н т и ш к а. Уверяю вас, сударыня, я не люблю пана Алеша, я люблю совсем другого. Пана Алеша я только жалею, он такой несчастный, как будто места себе не находит. Порой без жалости на него и глядеть нельзя: лицо такое измученное, а в глазах печаль, печаль невыразимая. Его глаза осуждают, как глаза затравленного зверька — сердце кровью обливается, как только поглядишь в них. Другого чувства у меня к нему нет. Он мне безразличен.

П а н и К о с т а р о в и ч. Ну, так тоже не смейте говорить. Мой сын и вообще любой из нашего круга не может быть вам безразличен. Его внимание все же должно вам льстить. Это для вас честь.

Ф р а н т и ш к а. Сударыня, я его не люблю, я люблю другого пана…

П а н и К о с т а р о в и ч (прерывает ее повелительным жестом). Мне все равно, Франтишка, кого вы любите. Из моей семьи, из моего круга вы не можете любить никого, а до остальных мне нет дела.

Ф р а н т и ш к а. Почему, сударыня, я не могу любить кого-нибудь из вашей семьи?

П а н и К о с т а р о в и ч. Потому что по положению мы стоим гораздо выше вас. Любить… понимаете, любить так, чтобы дело кончилось свадьбой и семейной жизнью, а иначе я любовь не понимаю, могут только люди одного круга. Мой сын может с вами недолго полюбезничать, но любить вас не может, а, следовательно, вы не можете любить его.

Ф р а н т и ш к а. Сударыня, я могу любить каждого человека, и каждый человек может любить меня. И молодой пан может любить меня, а я — его!..

П а н и К о с т а р о в и ч. Смешно. Вы говорите, словно белены объелись. Конечно, любить его вы можете, но безнадежно, это для вас недосягаемо. После чего вам остается только соскоблить фосфор со спичек или взять мой флакон с морфием и отравиться. Надо сказать, что сейчас из-за любви кончают с собой только служанки, женщины нашего круга себе этого не позволяют, а если и бывают такие случаи, то, по заверению одного врача, только с сумасшедшими.

Ф р а н т и ш к а. Сударыня, как сильно вы меня презираете. А почему? Ведь у вас нет причины. Странно, что раньше я этого не замечала, и поняла лишь теперь. (Пауза.) Только любезничать со мной, говорите, может ваш сын… вы серьезно сказали? Нет, это невозможно! (Всхлипывает. Горячо.) Нет! Он будет меня любить, как я люблю его! Он должен меня любить, моя любовь завоюет его!

П а н и К о с т а р о в и ч (пренебрежительно). Ты с ума сошла, глупая шлюха? Белены объелась, что ли? Неужели мне суждено без конца препираться с полоумными? Вначале этот мальчик, затем Лекса и, наконец, ты. Надо быть железной! Мои нервы не выдержат! У меня ужасная мигрень, пойду лягу… у меня нет времени приводить тебя в чувство. Утром не буди меня до девяти! И помни: если Алеш перестанет бегать за тобой, куплю тебе на платье, а то… (Показывает на дверь.) Веди себя как подобает! (Уходит.)

Ф р а н т и ш к а (опускается на стул, кладет голову на кучу грязного белья на столе. Тишина сотрясается от рыданий; временами произносит почти невнятные слова). Ужасно… ужас… не переживу… страшно… Неужто все богатые такие жестокие и злые?..

Слышно, как в прихожей кто-то ставит трость, снимает пальто и насвистывает избитый мотивчик; стук в дверь. Франтишка не отвечает. Стук повторяется, и в кухню входит Р и ш а, в смокинге с сигаретой во рту.

Р и ш а. Франтишка дома? А почему не отзывается? (Увидев ее в слезах.) Что происходит? Она дурит? Уж не плачет ли? Слезы портят кожу и глазки. (Поднимает ей голову и поворачивает к себе.) В самом деле? Что случилось с глупышкой? Кто ее обидел?

Ф р а н т и ш к а. Сударыня меня унижает и порочит. Никогда, сказала она, молодой пан не будет тебя любить. Мол, между вами и мной не может быть любви. (Плачет.) Мы можем только любезничать.

Р и ш а. Она сказала маман, что любит меня? Этого нельзя было говорить, глупая. Ты все испортила. Скверно. Лучше бы я не брал у тебя эти пять тысяч. Я уже не буду тебя так любить — я могу любить девушку, когда об этом никто не знает. Как только об этом кому-то становится известно, я сразу чувствую себя как в кандалах.

Ф р а н т и ш к а. Нет, нет, нет! Я ничего о вас не сказала, паныч. Об этом был разговор вообще.

Р и ш а. Об этом вообще не должно быть речи! Как глупа жизнь! Скучаешь в обществе, нарочно приходишь домой пораньше, чтобы немного развлечься, заранее радуешься, даже курить не тянет — и пожалуйста: дома тебя ждут одни неприятности и скандалы. Здесь еще тошнее, чем в салоне. Разве я не говорил тебе, что при маман даже заикаться об этом нельзя. Пусть говорит, что ей вздумается, пусть провоцирует и дразнит — такова у нее манера. Пусть говорит она, а ты помалкивай и думай о своем.

Ф р а н т и ш к а. Не могла сдержаться, паныч. Это было сильнее меня, моего разума и воли.

Р и ш а. Ловко же ты попалась на удочку! Проклятье! Ты все еще деревенская гусыня, хотя уже два года служишь в Праге. Толку от тебя никогда не добьешься, до самой смерти будешь пакостить и позорить того, кто с тобой свяжется. До добра это не доведет.

Ф р а н т и ш к а (с отчаянием). Простите меня, паныч. Не гневайтесь! Больше этого не будет. Все снесу молча от милостивой пани, только бы знать, что вы меня любите. (Бросается к нему в слезах.) Скажите мне, что любите, повторите еще раз!

Р и ш а. Хватит! Меня это раздражает. Завтра даже обычный бокал шерри не доставит мне удовольствия. Такие сцены для меня хуже горькой редьки. Comme c’est bête![123] Перестань реветь, черт побери! Замочишь мне манишку и изомнешь смокинг!

Ф р а н т и ш к а (падает к его ногам). Простите меня, паныч, ради бога, простите.

Р и ш а (сладострастно). Черт побери, как ей это идет. Такой прекрасной линии спины и бедер я еще не видел. Встань! Не вводи меня в грех! Еще немного — и я не поручусь за себя. (Прижимает Франтишку к себе.) И слезы тебе к лицу — они подстегивают меня, как шпоры — ленивого рысака.

Ф р а н т и ш к а (со слезами на глазах, на губах мимолетная улыбка). Нравлюсь я вам? Вы уже не гневаетесь на меня?

Р и ш а. Помолчи. Ты не то что простого смертного — святого с ума сведешь. (Расстегивает ей корсаж.)

Ф р а н т и ш к а (испуганно). Нет, нет, нет! Ради бога, паныч, пустите меня!

Наверху, над кухней раздаются звуки скрипки, словно выкрик ужаса и страха. Риша и Франтишка поднимают головы и прислушиваются в изумлении.

Р и ш а. Что это? А… этот юродивый Алеш пугает дом и по ночам. Дня ему мало — и ночью не дает покоя, дармоед, зануда. Тяжелый крест для семьи.

Ф р а н т и ш к а. Да, это играет пан Алеш. А… понимаю! Он меня предупреждает, как обещал. Чувствует опасность — и в трудную минуту обращается ко мне. (Хочет вырваться от Риши.)

Р и ш а. Ха-ха-ха! Значит, этот сумасшедший любит тебя. Ну… пусть любит… ты моя! Ему я тебя не отдам. Пусть играет! Сыграй мне… свадебную песню… считай, что я заказал ее тебе. Есть люди, которые поневоле должны служить другим. (Тянет Франтишку к постели.)

Франтишка сопротивляется все слабее и слабее. С шумом падает на пол опрокинутая ширма. Риша толкает Франтишку на кровать и склоняется над ней. Скрипка рыдает и стонет все отчаяннее.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Ранняя весна, воскресенье, четвертый час дня. В кухню через окно проникают лучи бледного холодного солнца и образуют на чисто вымытом полу квадраты и прямоугольники. Ф р а н т и ш к а, с осунувшимся лицом, сидит у стола и пишет письмо, движения ее неторопливы и мягки: перед ней бутылочка чернил, перо и четвертушка бумаги, которую она за неимением линейки время от времени разлиновывает по корешку расчетной домашней книжки в переплете.

Ф р а н т и ш к а (поднимает голову и смотрит на настенные часы). Пять минут четвертого. Анча должна прийти с минуты на минуту, а я написала только несколько строк. Так тоскливо мне еще никогда не бывало. Не знаю, что и писать. А здесь (показывает на грудь) все время теснит. (Плачет.) Что со мной сделал город? Какая я была веселая дома! Еще два года тому назад. А если заскучаю, то поднимусь в горы… там столько неба и света… и всегда ветерок… и сразу все как рукой снимет: домой возвращаюсь легкая, как перышко, и пою, словно птичка. Боже, как давно это было, и что легло между тем времечком и нынешним! (Читает письмо.) «Дорогая маменька, сообщаю вам, что, слава богу, я здорова и живется мне хорошо». Нет… ведь это неправда! Ведь я больна, так странно больна… сама не своя: то поясница болит, то ни с того ни с сего затошнит. Нет, я вру… вру маменьке первый раз в жизни, потому-то и не могу ничего больше написать… А письмо послать надо — что она подумает, когда Анча приедет и не привезет ей весточки от меня… Нет, нет… такое лучше не посылать. Лучше умереть, чем врать своей матери… (Рыдает.) Почему она не здесь? Обняла бы ее и рыдала бы и плакала без устали до ночи, а то и до утра. Может быть, и выплакала бы себе покой или задохнулась от слез.

Быстро входит п а н и К о с т а р о в и ч.

П а н и К о с т а р о в и ч (оглядывает в лорнет кухню). А… Фанда пишет… Это для тебя целый обряд… не так ли? (Смотрит на письмо.) Что это все размазано — окропила водой из водопровода или слезами? А, домой, маменьке. Похвально. Я уж боялась, что любовнику: не бросай, мол. (Смеется.)

Франтишка плачет.

Послушай, Фанда, что с тобой происходит последнее время? Прямо как с луны свалилась. Пришла поглядеть на тебя. Это до некоторой степени dégoûtant[124], но что поделаешь? Нынче госпожа должна быть своей служанке и за доктора. Да и вообще — всем: гувернанткой, профессором всех наук, целым народным университетом. Новое время диктует нам свои требования, и, надо сказать, не такие уж скромные. Стараемся по возможности их выполнять. (Решительно.) Подойди сюда, Фанда, — тебе случайно юбка не стала узка?

Ф р а н т и ш к а (разражается плачем). Господи, оставьте меня, сударыня, не то я с ума сойду.

П а н и К о с т а р о в и ч. Ну, не будь так наивна. Может, вначале я должна прочесть тебе лекцию о половом воспитании? Ведь вас этому учат в школе. Подойди ближе! (Притягивает ее к себе и что-то шепчет на ухо.)

Ф р а н т и ш к а (опускается к ее ногам и начинает горько рыдать). Боже мой, сударыня, что вы говорите? Не унижайте меня так, ради бога. Я не вынесу, я убью себя!

П а н и К о с т а р о в и ч (после паузы). Да, так оно и есть. В тихом омуте черти водятся. Такая девушка… на вид святая невинность… но это еще хуже. Глупы, как ангелы, а страстны, как черти, — вот такие-то и попадают в ямы, хотя другие ловко их обходят. Sacrebleu[125], вот история. (Раздраженно барабанит пальцами по столу.) Скажи мне, кто? (Трясет Франтишку за плечи.) Слышишь, кто он?

Франтишка лежит на полу, сотрясаясь от рыданий.

Уж не с Алешом ли?

Франтишка рыдает сильнее.

Нет, мой веред ее не обрюхатил. Мой веред для этого слишком робок. С него за глаза хватит того, что отравил жизнь мне. Надеюсь, что ничем больше не повредит человечеству. (Пауза. Вновь трясет Франтишку за плечи.) Скажи, кто же? Может, у тебя их было несколько и ты, шлюха, не знаешь, кто тебя начинил?

Ф р а н т и ш к а (корчится в рыданиях). Оставьте меня, сударыня. Не оскорбляйте, не мучьте, не то я из окна выброшусь.

П а н и К о с т а р о в и ч (возмущенно). И ты от этого не избавилась, гусыня. Да мне-то какое дело? Я-то что волнуюсь? Но говорю тебе, бесстыдница: рожать здесь я не позволю. Не позволю пачкать дом. Только этого мне недоставало. Была бы умной, доверилась мне — и я посоветовала бы, придумала, как тебе помочь.

Ф р а н т и ш к а (вскрикивает от ужаса). Молчите, сударыня, ради всех святых, прошу вас, молчите! Лучше возьмите топорик у плиты и убейте меня сразу.

П а н и К о с т а р о в и ч. Ты же была тихоней! Не устраивала скандалов. А в этом нет ничего страшного. Если уж с девушкой случается такая беда, а ее милый не может или не хочет ее взять, что остается делать? Разве это не благо для тебя и для того червя? Для чего ублюдку появляться на свет? И что из него получится, в конце концов? Станет бродягой и преступником, а то — шлюхой. Господь бог о таком выкидыше заботиться не станет. Не хватало бы ему еще с твоим отродьем возиться! Бог наделил человека разумом, дабы тот понял и вовремя свернул ему шею… когда еще не больно.

Ф р а н т и ш к а (затыкает уши). Нет, нет, никогда! Вы богохульствуете, сударыня. Вы безбожница.

П а н и К о с т а р о в и ч. Так будь набожна, гусыня, и подыхай со своим ублюдком с голоду. Увидишь, шевельнет ли твой бог пальцем, чтобы помочь тебе. Ведь наука дошла до этого и рекомендует даже супругам. Иначе вы, бедняки, размножались бы, как кролики. Наверно, и в своей деревне ты замечала, что какой-нибудь бедняк, которому и куснуть нечего и который не знает куда ему податься, народил кучу ребят, а порядочный человек, состоятельный, и рад бы иметь ребенка, да у него ничего не выходит, и все его добро попадает в чужие руки. В жизни как в природе. Скажем, у слона за несколько лет родится только один детеныш, а мыши, тараканы или вши множатся, как пыль на дороге в сухую погоду. Чем беднее и слабее человек, тем больше он печется, чтобы его нищета не исчезла вместе с ним. Словно ему есть о чем тревожиться и за кого бояться… А я рассуждаю иначе: прежде всего ты обязан сам быть сильным и богатым… и только тогда думать о продолжении своего рода. А не наоборот! Если бы все зачатые дети появились на свет божий, то на земле вскоре нечего стало бы есть и люди с голоду пожрали бы друг друга. У меня есть книга об этом — я тебе ее почитаю и просвещу тебя.

Ф р а н т и ш к а. Нет, нет, нет. Не говорите так, сударыня. Вы богохульствуете. Это тяжкий грех… на что вы меня подбиваете. А если такое советуют богатые и ученые, то тем страшнее грех. Неразумного бедняка, который идет на это с отчаяния, бог скорее простит. Уж если он заботится о самой маленькой козявке, о червячке, как же не подумать ему о человеке? Разве не он вдохнул в него бессмертную душу? Ведь человеческий ребенок все-таки дороже и ближе ему, чем детеныш лисы или барсука.

П а н и К о с т а р о в и ч. Тогда черт с тобой, дура набитая! Грех… грех! Я знаю только, единственный грех — человеческую глупость, а у тебя ее хоть отбавляй, в голове у тебя черно от нее, потому ты и не видишь вокруг себя ничего. Это все ваше дурацкое христианство — религия нищих. Все время о нее спотыкаешься. Любая глупость совершается из-за страха перед грехом. Видно, у вас иначе и быть не может, видно, вас должна истребить собственная глупость, чтобы порядочному, разумному человеку можно было жить на этой земле. Кто не слушает совета, тому помочь нельзя. Говорю тебе в последний раз: не рассчитывай, что я ночью побегу за повитухой! С кем кашу заварила, с тем и расхлебывай! (С силой хлопает дверью и уходит.)

Франтишка лежит на полу и горько рыдает. Звонок в дверь. Франтишка поднимает голову и тупо смотрит на дверь. Затем с трудом поднимается, подходит к водопроводу, ополаскивает лицо и идет открыть гостю. В прихожей здоровается с кем-то и тут же вводит в кухню подружку А н ч у Б а р т и к о в у. Анча в шляпке, в туфлях на высоком каблуке, улыбающаяся, одета как ловкая служанка, пользующаяся особым доверием хозяйки.

А н ч а. Хорошее дело! Фанда, у тебя еще письмо не готово, а у меня нет времени ждать. Через полчаса у меня свидание возле «Цанзусы» (имеется в виду Сансусси{53}) с одним красавчиком… кучерявенький… я обожаю таких. Он нервный, ждать не любит. Ты, дорогая, даже не представляешь, какие теперь мужчины изнеженные… difisil[126]… говорит моя новая хозяйка. Ох, такая кокетка, она умеет с ними обращаться. Она бывшая оперная певица, пела в немецкой опере, и теперь каждым пальцем водит десяток мужиков. Я с нее беру пример, от нее я многому научилась и усвоила. А столичные парни такие прожженные — бедной деревенской девушке надо кое-что знать, чтобы перед ними выстоять… Да что я тебе говорю? Ты еще младенец и даже не знаешь, как надо на мужчин глядеть. Тебе еще нужны пеленки и колыбелька, а в рот — соску…

Ф р а н т и ш к а. Сядь, чтобы не унести мой сон, — и так мало сплю.

А н ч а (садится возле плиты). Боюсь смять платье. Ты, младенец, не можешь себе представить, сколько нынче стоят эти тряпки. Не будь вокруг старичков, которые любят ущипнуть тебя за подбородок, а потом и раскошелиться за это, я не смогла бы их даже купить. (Протягивает ноги к огню.) Вот это чулочки, да? А нога просвечивает, как алебастр. Да наши бабки в Тршебани{54} даже не смогут их рассмотреть, если кантор не даст им очки. Хи-хи-хи. Но в них холодно!.. Их надо уметь носить. На такие чулочки мужчины клюют как на приманку. Ну, хватит болтать. Не стану тебя отвлекать — садись и дописывай свое сочинение. А мне дай какую-нибудь газетку, только чтобы на последней странице были письма и предложения о браке, а эту чепуху на первых страницах я никогда не читаю.

Ф р а н т и ш к а (подает ей газету со стола, сама садится за письмо). Читай. А мне надо собраться с мыслями, чтобы дописать.

А н ч а (читает, затем поднимает голову). А что делает ваш паныч?

Ф р а н т и ш к а. Который? Здесь их двое.

А н ч а. Ну конечно же, старший, пан Риша. А младший — тяжелый случай — то ли он горбатый, то ли заика… толком не помню. Видно, твоя хозяйка с кем-то согрешила — впервые или по второму разу: у таких братьев не может быть один и тот же отец.

Ф р а н т и ш к а (в замешательстве). Пан Риша… Последнее время он чем-то расстроен. Его словно подменили.

А н ч а. Иди ты! Наверное, плохо его развлекаешь? Я бы его, голубчика, сумела закружить. Ты понимаешь, младенец, он мне подходит. Я стрельнула в него глазами… вроде бы клюет.

Ф р а н т и ш к а (у нее задрожали руки, не может держать ручку, кладет на стол). Что ты говоришь… Пан Риша? Клюет на тебя? Смешно. Закидывай удочку кому-нибудь другому.

А н ч а. А вот и клюет. Ну… а что тут удивительного? Разве я уродина? Милая… Да сколько мужчин на улице глядят мне вслед. А из тех, что ходят к моей хозяйке, каждый второй норовит тиснуть меня в прихожей. А один из них шепнул, что его дразнит моя ножка… Я не обычная служанка. По мне сразу видно, что я другого сорта — во мне есть какое-то благородство. Любую барышню заткну за пояс, во всем ее смогу затмить… и в постели…

Ф р а н т и ш к а. Но чтобы пан Риша с тобой начинал — это не правда.

А н ч а. А вот и начал, если уж тебе так хочется знать. Когда две недели назад я шла от тебя, мы с ним встретились под аркой. Он поздоровался и остановил меня — минут пять мы болтали и смеялись. Он пожимал мне руки и сказал, что хочет опять со мной увидеться… и как можно скорее. А сам с меня жадных глаз не спускал — вроде как ел меня ими. Он в этом деле мастак.

Ф р а н т и ш к а (тревожно). Молчи и не наговаривай на него. Конечно, ты его не так поняла.

А н ч а (со смехом). Ну и скажет! Не так поняла! Хи-хи-хи! Не так поняла! Скажи кому-нибудь другому. Я тоже в этом деле тертый калач.

Ф р а н т и ш к а (затыкает уши и сердито кричит). Перестань смеяться, ради всех святых… или я с ума сойду. Так я никогда в жизни письмо не закончу.

А н ч а. И то правда. Чего нам ссориться? Все прояснится само собой. Скоро увидим, кто из нас прав. А ты дописывай скорее, утешь маму, чтоб порадовалась за тебя, а я могла бы уйти. Наши старушки сразу слезу пускают, если в письме их тысячу раз не поцелуешь. Они — старое поколение. Man muß sie tolerieren[127], говорит моя хозяйка, и она права. Они не прошли такую школу, как мы. Я к своей отношусь тоже снисходительно, порой на нее глядючи приходится закрывать не один, а оба глаза.

Ф р а н т и ш к а (отбрасывает перо, хватает письмо и бросает его к плите). Нет. Не могу его закончить, сил моих нет. (Начинает горько рыдать.)

А н ч а. Что с тобой? Чего ты мечешься, младенец? Это я задела тебя за живое с этим Ришей? Поглядите-ка… уж не влюбился ли наш младенец в своего паныча.

Ф р а н т и ш к а (яростно). Перестань смеяться! Мне не до шуток.

А н ч а (покачивает головой). Что с тобой? Такой я тебя еще не видела. (Пристально смотрит на Франтишку.) Ты, милая, как-то изменилась. Бледная, под глазами круги. Ты словно мученица! Вроде целый месяц не спала. Уж не он ли тебе выспаться не дает?

Ф р а н т и ш к а (вспыхнула, смущенно). Ты тоже не такая, как всегда. Словно с тобой что-то случилось. Ты похожа на привидение.

А н ч а (становится посреди кухни, самоуверенно). Что — я! Я — другое дело. Я попалась — и сделала аборт. А это не так просто… Ты думаешь, выкинула — и дело с концом… Ан нет — далеко не так… это, моя милая, мука мученическая. У повитухи я от боли подушку кусала и орала до хрипоты как сумасшедшая. Неделю встать не могла. Была словно побитая собака. Уж лучше у нас, в горах, целый месяц полную тачку с бревнами и хворостом из леса на вершину дважды в день таскать, чем такое дело…

Ф р а н т и ш к а. Что ты болтаешь? Опомнись. Ведь это ужас.

А н ч а. Ну, не представляйся такой уж невинной… словно с луны свалилась. Правда, ты не современная… А знаешь, так поступают две трети всех девушек. Мне посоветовала моя хозяйка, и сейчас я ей за это благодарна. Она отвела меня в сторонку, выпытала все и сказала: «Анча, ребенок — это не пустяк. Ребенок, моя милая, — это два зуба вон и две складки на животе». Вот сегодня я была бы такая… Ну, слава богу, все позади… Страшное это дело. Брр… как только вспомню — поверь, убила бы того парня, что мне такое сотворил. Теперь у меня уже был бы большой животик — здорово бы я налетела… пришлось бы уже шить пеленки… либо искать ямку, где его закопать.

Ф р а н т и ш к а (дрожа всем телом). Ужас какой! Это страшный грех, Анча.

А н ч а. Грех… грех. Черт его побери. Глупость. Это несчастье, и больше ничего. Кабы мужчины в двадцать или двадцать четыре года могли жениться, не было бы в этом нужды. А нынче двадцатичетырехлетний парень даже на уличную девку не может заработать, так и выходит — портит девушек, с которыми встречается. Одни после идут на панель, другие попадают в бордель, а третьи избавляются от этого. Хорошо еще, что можно от этого избавиться…

Ф р а н т и ш к а. А почему, если ты не хочешь иметь ребенка, почему… почему милуешься с… с… его отцом?

А н ч а. Почему? Глупый вопрос. Что я, деревянная? Когда он сожмет тебя в объятиях да прижмет к себе и из тебя душу глазами пьет… и ты слышишь ангельское пение и музыку небес, да к тому же черт в аду барабанит… тут плюнешь на все «почему» и «зачем». Господи милостивый! Ты пойдешь на все, что он захочет. И попадешься, не успев и глазом моргнуть.

Ф р а н т и ш к а (после некоторого раздумья, решительно, вполголоса, горячо). Нет и нет! Не смогу. Никогда на это не пойду. Даже если с голоду буду помирать! Даже если на поле или под забором свалюсь! Нет и нет. Не знаю, грех ли это перед богом. Может, бог его и простил бы! Но это истинный грех перед жизнью… перед святой, невинной жизнью ни в чем не повинного человечка. За что он, невинный, должен расплачиваться? Почему он должен расплачиваться за нас, взрослых и испорченных?

А н ч а (испытующим взглядом окидывает Франтишку). Что ты мелешь, младенец? Ты уж не… Нет. Смешно. Так просто наговорила, в воздух… словно проповедь прочитала на площади перед святым Яном{55}. Да?

В дверь стучат.

Франтишка старается взять себя в руки.

(Поколебавшись.) Войдите.

Р и ш а (в домашней куртке, с сигаретой). Servus[128], Фанда. А-а-а… мое почтение, барышня Анча. Как поживаем? Все молодеете и молодеете, возвращаетесь назад… в детство. (Протягивает ей руку.) Фанда, ты нужна маме. Будь умницей, ты, чудачка. Мама свирепая… как тигр, предупреждаю. Иди и не раздражай ее: помни — у старой дамы бывают сердечные приступы. Будешь в ответе, если с ней что случится…

Ф р а н т и ш к а растеряна, медленно уходит.

(Задумчиво расхаживает по кухне.) Просто беда, милая девочка, с глупыми бабами. С человеком произошло обычное дело — все мы слабы, — а женщины расценивают это как преступление. Сразу призывают всех святых с неба, а надо просто все спокойно обсудить и взвесить. Барышня Анча, конечно, рассудила бы все мудро и разумно? Не лишайте меня этой надежды.

А н ч а. Конечно, пан Риша. Барышня Анча очень разумна, очень надежна и очень… как это говорится?.. да, очень деликатна. Все зависит от того, сможет ли пан Риша это оценить. Быть достаточно признательным и благодарным за такие свойства — они теперь очень редко встречаются… у девушек и женщин.

Р и ш а (сидя верхом на стуле против Анчи, непрерывно курит). Ну!.. Можете не беспокоиться. Пан Риша был воспитан как кавалер и знает свои обязанности. Пан Риша ненавидит ссоры и дрязги и больше всего любит людей, с которыми можно найти общий язык. Как, например, вы. С вами приятно поговорить. Я знаю вас всего месяц, а кажется, вот сейчас, когда сижу напротив вас с сигаретой, будто мы знакомы годы: словно говорю со старым, милым другом, от которого у меня нет никаких тайн, с которым мы совершали все юношеские сумасбродные проделки, при котором я выкурил первую сигару и первый раз напился. Мало того, этот друг еще женского пола, прелестная и красивая, словно женщина в костюме пажа… Я всегда мечтал встретить такое существо, в котором непредубежденность друга сочетается со страстью созревающей женщины.

А н ч а (насмешливо). А Франтишка? Она не соответствует такому возвышенному вкусу?

Р и ш а. Не напоминайте мне о Фанде. Это самая большая бука, которую я когда-либо встречал. Ужасно серьезная, как учитель, переодетый в женское платье, — только розог в руке не хватает. И бесконечные нравоучения — без них ни спичку не даст сигарету закурить, ни чашку черного кофе после обеда выпить. Мы знакомы уже год — и по-прежнему чужие, как в первый день. Все-таки мы вместе… (смущенно смеется) ты… стоит ли скрывать — вы умница и понимаете что к чему… все-таки мы были вместе и любили друг друга.

А н ч а (задумчиво). С любовью не так-то просто: она либо соединит двух людей, либо разведет навсегда. Со мной тоже произошло нечто подобное.

Р и ш а. А именно? Расскажите мне.

А н ч а (поколебавшись). Ну, долг платежом красен. Вы уже мне кое о чем намекнули и, конечно, доскажете до конца. Хочу… отплатить вам той же монетой… Но вначале дайте мне сигарету. Что же мне только смотреть, как вы курите? Я видела, как моя хозяйка курит… и очень мне понравилось. Она мне предлагала… но перед ней я робею. А вас я уже не стыжусь. Даже удивительно, но это так: женщины стыжусь, а вас, мужчину, — нет…

Р и ш а. Очень рад, девочка, не будем тратить слов. Мне даже нравится, когда да… (хотел сказать «дама», но на первом слове запнулся) гм… девушка курит. Занятно смотреть, как она смеется, когда закашляется, а когда первый раз берут в рот сигарету — всегда кашляют. (Подает Анче сигарету и подносит зажженную спичку.)

А н ч а. Ну, я-то не закашляюсь. Вот увидите. Когда я была девочкой, меня на пастбище мальчишки научили курить ботву и дубовые листья.

Р и ш а. Ну а как насчет того дела?

А н ч а. Познакомились мы на танцах у Аполло{56}. Он студент-медик, с небольшими, черными как смоль усиками, а руки всегда пахли карболкой. Вначале это меня отталкивало, а затем вдруг я к нему потянулась. Карболка вроде сладостью показалась. Верите?

Р и ш а (кивает). Верю. Я тоже такое испытал.

А н ч а. Он бы женился на мне, да дядя ему не разрешил, иначе лишил бы его наследства. Понимаете, он сирота, родители его умерли молодыми, а дядя одевал его с ног до головы и платил за учение. Без дяди он не смог бы доучиться, и у меня ни кола ни двора. Пришлось ему дядю послушаться. А что мне оставалось?

Р и ш а. Как это — что вам оставалось?

А н ч а (двусмысленно смеется, делая вид, что не понимает, почему Риша повторил ее вопрос). Ну да, что мне оставалось? Мы расстались. (Пауза.) Тут как-то я его встретила — и не узнала. Пальтишко на нем потрепанное, шел под дождем, подняв воротник. Просил десять геллеров, я чуть было ему не подала. Начисто уже его позабыла… совсем чужой стал, а еще и месяца не прошло.

Р и ш а (кивает). Вы правы, так начисто может позабыть только женщина. У мужчин всегда что-то остается в памяти.

А н ч а. А что поделаешь? Такова жизнь: одно впечатление сменяется другим, бесконечные перемены. Сегодняшний день смывает вчерашний, а завтрашний день — сегодняшний. Зачем хотят ее переделывать? Как-то вечером я смотрела с моста в реку. Было ветрено. Волна шла за волной, ничего не стояло на месте, все непрестанно менялось, непрестанно куда-то проваливалось. У меня аж голова закружилась. Да, такова и жизнь. Зачем люди хотят ее переделать? Из воды ведь землю или скалу не сделаешь? И зачем что-то громоздить на нее, когда на ней ничего не держится?

Р и ш а. Вы правы. Надо быть разумным и не требовать от яблони апельсинов или фиг. В этом и заключается жизненная мудрость.

Заплаканная Ф р а н т и ш к а вбегает в кухню, падает на постель, зарывается лицом в подушку; вначале она не в состоянии вымолвить ни слова, затем с трудом поднимается и, серьезная, приняв решение, подходит к Рише, который тем временем встал со стула и отбросил недокуренную сигарету.

Ф р а н т и ш к а (пристально смотрит на него, тихо, торжественно, четко произнося каждое слово). Итак, вы знаете, пан Риша, чего требует от меня ваша мать?

Р и ш а (испуганно). Знаю.

Ф р а н т и ш к а. И одобряете? Согласны с ней?

Р и ш а (смущен, хочет превратить все в пародию). А зачем эти огромные, трагические глаза? К чему эта скорбная дева Мария? К чему этот пафос и торжественный тон? Прекрати — это уже не модно, даже на сцене.

Ф р а н т и ш к а (в ее лице появляется решимость, от которой у Риши сразу пропадает желание шутить). Отвечайте на мой вопрос: вы хотите, чтобы я ее послушалась?

Р и ш а. Ну да. Как же быть, если другого выхода нет? Не могу же…

Ф р а н т и ш к а (взглядом вновь заставляет его замолчать). Хватит. Я больше ни о чем вас не спрашиваю. Отвечайте только на вопросы. С меня достаточно одного. Это все, что я хотела знать.

А н ч а (постепенно приходит в себя от удивления). Так, значит… С ума сойти. Кто бы мог подумать… такой младенец. Ну, уж если ты попалась, милая девушка, соберись с духом и избавься сразу — чем раньше, тем лучше. Это как большой, испорченный зуб… не страшнее. Надо это сделать. Вспомни, что я тебе только что рассказывала.

Р и ш а. А что вы ей рассказали?

А н ч а (с легкой улыбкой). Это женские секреты. Не для мужчин. Может, и для мужчин, но тогда без дам.

Ф р а н т и ш к а (Рише, как судья — ответчику). Вы все обдумали? И то, что я должна послушаться вашей матушки и убить нашего ребенка в утробе?

Р и ш а (вновь впадает в шутливый тон). В утробе… нашего ребенка… Кто нынче так говорит. Сейчас уже не говорят так ни с амвона, ни в школе.

Ф р а н т и ш к а (вновь обезоруживает его взглядом). Я говорю: и убить нашего ребенка в утробе?

Р и ш а (после колебания, тихо). Да.

Ф р а н т и ш к а. Спасибо. Мне достаточно. Угожу вам — исполню ваше и ее желание.

Р и ш а. Фаненка, это правда будет лучше всего. Наступит день, когда мы оба будем благодарны маман за ее совет. Она желает нам добра, поверь. Уверяю тебя от чистого сердца…

Ф р а н т и ш к а. Хватит. Молчите, ни слова больше. Я вас ни о чем не спрашивала. Мне уже не о чем с вами говорить, все кончено. Теперь уходите отсюда, быстрее. Немедленно вон! А то убью вас. (Показывает на дверь.) Если пробудете здесь еще полминуты — я за себя не ручаюсь.

Р и ш а поражен, послушно медленно и молча уходит.

А н ч а (испуганно идет следом за ним; уже в дверях спохватывается). До свидания, Фанда. Опомнись, будь умницей. Криком ничего не исправишь. Что же сказать маме?

Ф р а н т и ш к а. Правду, только чистую правду. Все, что ты видела и слышала, и как ты это видела и слышала. Ни больше ни меньше.

А н ч а. Ну, не очень-то она обрадуется.

Ф р а н т и ш к а. Дело не в том, чтобы она радовалась, а в том, чтобы знала, до чего докатилась ее дочь. Может, завтра я опущусь еще ниже.

А н ч а молча уходит.

Франтишка бессильно опускается на стул, дышит тяжело, руки висят вдоль тела; взгляд устремлен в пустоту. В дверь кухни стучат, стук повторяется. Проходит какое-то время, прежде чем Франтишка опомнилась.

(Безучастно.) Кто еще идет меня мучить? Я и так дух не могу перевести. Войдите!

В кухню бесшумно проскальзывает А л е ш и пытливо оглядывается. Понимая, что опасности нет, начинает, как всегда, фантазировать.

А л е ш. Мама за мной следит, но я сумел ее обмануть. Ну… все в свое время. Все — в свое время!.. Пишу последние такты своей победной песни. Как только окончу ее, стану совершенно самостоятельным. Оправдаюсь сам перед собой, стану непобедим. Посвященный для борьбы со злом во всем мире. Затем отряхну прах сего дома с ног своих и убегу отсюда, даже если придется — из окна на улицу. Да, затем я скажу свое слово, и меня будет слышно долго и далеко. Маман и брату скажу не откровенно. А вы, Франтишка, должны уйти со мной… даже если мне придется унести вас силой. Нет… нет… вы здесь лишнего часа не должны пробыть… после того как в партитуре появится последний такт. (Пристально смотрит на Франтишку.) Что с вами, дитя мое? Вы плакали. Вас кто-то обидел?

Ф р а н т и ш к а (гладит его по голове). Нет… нет, молодой пан. Обо мне не беспокойтесь. С вас хватит своего горя. Со мной ничего. Я просто по привычке иногда плачу. По дому скучаю.

А л е ш. О нет. Любовь не обманете, она ясновидяща. Я ясно вижу вашу душу… смотрю в нее, как в горное озеро… Вы страдаете!

Ф р а н т и ш к а. Ребенок, вы видите мою душу? (Смеется невесело.) И что вы там видите?

А л е ш (медленно). Оплеванную, израненную душу человеческую, съежившуюся в слезах в самом темном уголке… стыдящуюся божьего света.

Ф р а н т и ш к а (бросается ему в ноги и разражается рыданиями). Разрешите поцеловать вашу руку, паныч. Душу человеческую вы освободили в ту минуту, как назвали по имени ее горе. Вы добрый, вы чистый, вы единственный мужчина в этом доме. Остальные… остальные… работорговцы и даже хуже — душегубы. Умерщвляют душу, чтобы торговать телом.

А л е ш (взволнованно). Что, ч-что случилось? Мама вас мучила? К-как это произошло? И почему я не был при этом, чтобы вас защитить?

Ф р а н т и ш к а. Нет, нет, не мучила. Это не то слово. Оскорбила и унизила меня так, что невозможно больше унизить человека.

А л е ш. К-как, как… Я должен знать. Должен принять меры. Я н-не могу пройти мимо, иначе я становлюсь соучастником.

Ф р а н т и ш к а. Не надо вам знать, паныч. Это вас очень огорчит. (Не в силах больше сдерживаться, падает к его ногам.) Почему вы меня не уберегли? Обещали беречь меня — и не уберегли.

А л е ш (широко открывает глаза, ничего не понимает). Я вас не уберег? Я… К-как? От кого?

Ф р а н т и ш к а (едва слышно). От Риши.

А л е ш. Что? Я правильно слышал? Я опоздал? А ведь вы м-мне клялись, что между вами ничего нет.

Ф р а н т и ш к а. Тогда еще не было. Но через пятнадцать минут после вашего ухода пришел он. И тогда это случилось. Вы словно предчувствовали, окликнули меня в ту минуту своей скрипкой, дали о себе знать своим выкриком. Но он оказался сильнее вас… и вашей песни.

А л е ш. Т-тогда это с-с-случилось? И он оказался с-с-сильнее меня и м-м-моего искусства? (Возбужденно.) Тогда зачем оно? Чем оно объяснит свое существование? Если оно н-не может бороться со злом, не может его п-п-поразить? Проклятье ему! К дьяволу его! Зачем тогда жили Бетховен, и Бах, и Моцарт, и Дебюсси, и все эти великие души, если такое возможно? Бесцельно жили, б-б-бесполезными умерли. Проклятье им! Р-р-разобью свою скрипку, р-р-разорву свои ноты… оболью керосином и подожгу их творения — они н-н-не нужны. (Опускается на стул, закрывает лицо руками и горько плачет.)

Ф р а н т и ш к а. Как мне жаль вас, пан Алеш. Выразить не могу, как жаль. Когда вижу вас рядом, убитого горем, одно человеческое несчастье… возле другого. О себе забываю, лишь бы могла вас утешить. Какие мы все убогие — мы, слабые. Взваливают на нас бремя, пока мы не падаем под его тяжестью. Чем ты слабее, тем тяжелее бремя взваливает на тебя жизнь.

А л е ш. Нет… не говорите так. Мы будем сильными, мы воспротивимся, и сразу все изменится. Я… я вынесу этот удар судьбы… ради вас вынесу.

Ф р а н т и ш к а. И вы не гневаетесь на меня? Не вините меня? Не опротивела я вам? Не чувствуете ко мне отвращения?

А л е ш. Почему — отвращения? Люблю вас больше, чем когда-либо, больше, чем перед этим. Сейчас вы несчастнее, чем раньше, — я и за это должен любить вас больше. Но любить истинно… в душе и чистосердечно… теперь для этого есть причина, которая бывает один раз в жизни. Раньше я не любил вас искренне, настоящей, чистой любовью, ибо считал вас трофеем в моей борьбе с Ришей… и, видно, поэтому проиграл. Поделом мне это наказание. Я любил в вас себя, свою грядущую победу… а не вас. Любил в вас свою гордость, свое высокомерие. Теперь… теперь люблю воистину вас, и только вас. Бескорыстно, чисто, искренне.

Ф р а н т и ш к а (озаренная принятым решением). Спасибо вам, Алеш! Настало время знать вам все — это последнее. И вы должны решить. В ваши чистые руки отдаю свою судьбу, и не только свою — больше, гораздо больше: судьбу своего ребенка.

А л е ш. Своего ребенка? Не понимаю вас.

Ф р а н т и ш к а. Сейчас поймете. Тот роковой вечер, когда Риша приблизился ко мне, не остался без последствия. Я ношу под сердцем новую человеческую жизнь.

А л е ш (в экстазе). Новую человеческую жизнь?

Ф р а н т и ш к а. Однако все: ваша мать, и Риша, и Анча — все хотят, чтобы я не доносила ее, чтобы избавилась от ребенка, лишилась его. Им так удобнее. Так им велит их эгоизм и гордость. Они хотят вычеркнуть навсегда из жизни Риши те минуты, словно их не было, чтобы о них ему никогда не напомнило и не могло напомнить их воплощение — живое человеческое существо.

А л е ш. Проклятые, подлые люди, безбожники!

Ф р а н т и ш к а. Тогда решите его судьбу вы! Должна ли я оставить его жить и расти? Должна ли потерять его нерожденным?

А л е ш. Ни в коем случае! Даже если мне придется копать землю как поденщику, таскать на стройке кирпичи, красть и разбойничать… я обеспечу вас всем необходимым в тяжелый для вас час… и в первые дни после…

Ф р а н т и ш к а. Спасибо вам, Алеш. Все решено! Я плачу от счастья, что все решено и как решено. Теперь я не имею права слушать вашу мать и Ришу. Не имею права безучастно относиться к тому, как они решили мою судьбу, не имею права разрешать им убивать и унижать меня, как последнюю скотину. Я обязана воспротивиться им. Спасибо вам за то, что вы меня на это подвигли.

А л е ш (в экстазе опускается перед ней на колени). Вы обязаны быть гордой, Франтишка. Величественно, с высоко поднятой головой и с благословенным чревом должны вы ныне ходить по улицам. Вы — избранный сосуд божественности… святая жизнь вошла в вас и раскинула свой шатер. Чудо возрождения мира происходит с вами. Благословенна ты в женах — святая, неприкосновенная, неуязвимая.

Ф р а н т и ш к а. Встаньте, Алеш, встаньте. Краснею перед вами… я, недостойная.

А л е ш (фанатично продолжает). Благословенна ты в женах, и благословен плод чрева твоего. Я хотел бы умереть, чтобы вновь от тебя возродиться. Как сладко было бы покоиться в лоне твоем, пока не придет час покинуть его и жить на этой суровой земле!

Ф р а н т и ш к а (закрывает вспыхнувшее лицо руками). Не продолжайте, а то я захлебнусь от стыда. Не богохульствуйте!

А л е ш. Нет, Франтишка. Ты меня не поймешь. Я должен говорить, а иначе захлебнусь от счастья. Благословенна ты в женах, говорю тебе. Чрево твое достойно доносить и дать миру нового спасителя, свет во тьме, якорь в бурном море — нового Будду, Христа, Франциска Ассизского{57}.

Ф р а н т и ш к а (закрывает ему рот). Хватит, ради бога! Бог накажет нас за такое кощунство. Это тяжкий грех. Молчите, на коленях молю вас.

А л е ш (тем же тоном). Красней! Запрещай мне! Унижай! Это твое святое право, но только твое. Только невинность и простота смеет и сможет это сделать; в этом — ее наивысшее волшебство и власть над нами.

Двери распахиваются, быстро входят п а н и К о с т а р о в и ч и Р и ш а.

П а н и К о с т а р о в и ч. Что здесь за шум! Кто здесь кричит? Даже ко мне в комнату проник этот гвалт. Это ты, Алексей?

А л е ш (поднявшись). Да, я, мама.

П а н и К о с т а р о в и ч. А что ты тут делаешь?

А л е ш. Важное дело, мама. Предотвращаю злодеяние, которое опозорило бы нашу семью, больше чем грабеж и разбой.

П а н и К о с т а р о в и ч. Опять говоришь, словно одержимый. Злодеяние? Какое злодеяние?

А л е ш (мерит ее гордым взглядом). Злодеяние, которое вы собираетесь учинить, и странно, что еще не учинили, над этой девушкой, которую раньше вы связали по рукам и ногам, заткнули рот кляпом, унизили ее любовь, преданность и безмерную доброту. Фу! Позор вам!

Р и ш а. Я вижу, Фанда призвала себе на помощь рыцаря. Чтобы он хранил ее честь… а может, невинность. Ха-ха-ха. Нашего горе-музыканта. Но ему надлежит держать в руках скрипку, а не шпагу.

А л е ш. Подлец! Зато тебе следует поставить клеймо на лбу, как злодею.

Р и ш а. Ха-ха. Наш горе-музыкант будет сейчас читать нам проповедь. Семейный прихлебатель, дармоед! Семейное недоразумение и бесполезный придаток!

А л е ш. Бесполезный — возможно! А ты — семейная подлость и мерзость. Ты — ее подлинный веред, награждаю тебя прозвищем, которым мама так долго оскорбляла меня.

П а н и К о с т а р о в и ч. Хватит, Алексей! Ты что, шуток не понимаешь? Неужели ты настолько ограничен?.. В чем дело, я тебя сегодня не узнаю. Ты какой-то неистовый, неуемный, грубый. Не знаешь разве, что должен благоговеть перед матерью?

А л е ш. Не знаю! Ибо и она не знала и не знает благоговения перед ребенком… перед живым — и еще не родившимся. Дитя — это нечто святое, как отец и мать, а может, и святое святых.

Р и ш а. Хватит. Мир нынче перевернулся. Наш музыкантишка стал проповедником. И при этом даже не заикается! Вот что самое смешное во всей этой истории.

П а н и К о с т а р о в и ч. В самом деле. Странно. Заикания как не бывало. Какое-то современное чудо, гипноз или самовнушение?

Ф р а н т и ш к а. Стыдно вам, сударыня, говорить так о своем сыне. Разве вы не понимаете, что, издеваясь над его недостатками, вы поносите и себя? С сегодняшнего дня он нормальный мужчина — и требует вашего уважения.

П а н и К о с т а р о в и ч. Посмотрите-ка! Заговор. Кухня создала фронт против салона. Не хватает тут еще дяди Лексы, чтобы кухонное трио было в полном составе… Жаль, что именно сегодня он уехал… (с иронией) по торговым делам.

Р и ш а. Так, значит, ты, музыкантишка, будешь заботиться о моем ребенке, не так ли? Не сомневаюсь, он будет жить по-королевски!

А л е ш. Да, к твоему стыду, я буду заботиться о твоем ребенке, и, конечно, уж получше тебя. Ты даже не в состоянии дать ему жизнь. Хотел лишить его жизни раньше, чем он увидит свет. Фу! Позор тебе! Последний деревенский батрак не способен на такую подлость. Мерзавец!

Риша сжимает кулаки и бросается на Алеша.

(Хватает стул и размахивает им над головой.) Только попробуй задеть меня! Я разобью твою пустую, мерзкую башку.

Риша прячет голову в плечи и отступает к двери.

Ф р а н т и ш к а (встает рядом с Алешом). Не трогайте его! Он дал мне свет! Он вырвал меня из вашей западни и вывел из тьмы отчаяния.

П а н и К о с т а р о в и ч (удивлена, в ужасе пятится за Ришей к дверям). Алексей, опомнись. Ты с ума сошел? Разве так объясняются культурные люди нашего круга?

А л е ш. А что вытворяют культурные люди, что вытворяете вы? Даже зверь на это не способен, а тем более — здоровый, нормальный человек.

П а н и К о с т а р о в и ч (Франтишке). А ведь вы только что пообещали Рише быть разумной… послушаться и сделать то, что я вам совет… гм… (хотела сказать «советую» и поправляется) что вам советуют опытные и умные люди.

Ф р а н т и ш к а. Обещала, но лишь затем, чтобы отомстить (движением головы показывает на Ришу) ему и загубить себя. А теперь беру свое обещание назад — я уже не имею права давать его. Я была в отчаянии, потерянная, уничтоженная — теперь я очистилась.

П а н и К о с т а р о в и ч. Высокопарные слова падают здесь как бомбы. Я, старая грубиянка, перестаю их понимать. Это ураганный огонь по моим нервам. Моя старая голова не способна на такой возвышенный идеализм. Нам ничего не остается, Риша, как ficher le camp[129], бежать со всех ног. Sauve qui peut![130]

Р и ш а. Вы правы, маман… К чему нам, хамам… этот кухонный идеализм.

Оба уходят.

Пауза.

А л е ш (тихо, но подчеркнуто). Ребенок будет записан на мое имя, Франтишка. Окажите мне эту честь?

Ф р а н т и ш к а (проникновенно смотрит на него). Мужчина! Рыцарь!

А л е ш (целует ей руку, смиренно). Женщина! Мать!

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Весенний день; начало двенадцатого. Веселое, напористое солнце освещает кухню. На плите стоят кастрюли, в них что-то булькает. Кухонные часы с маятником задорно тикают на стене. Возле кровати Франтишки стоит открытый черный чемодан, наполовину заполненный вещами, кое-какие безделушки, коробочки, белье и т. п. лежат рядом на полу. К стене прислонена пустая корзина для белья.

А л е ш (в куртке и домашних туфлях, в раздумье ходит по кухне). Франтишки все нет, а обещала вернуться через четверть часа. (Смотрит на часы.) Нет, нет, она не опоздала — только пять минут тому назад вышла отсюда. Как медленно тянется время без нее. (Продолжает задумчиво ходить, вдруг спохватывается.) Не забыть бы подкинуть дрова в плиту, а то еще погаснет. Она так настойчиво просила: «Говядина должна вариться долго и равномерно». (Лопаткой набирает уголь из ведерка и кидает в плиту; опять начинает ходить и мысленно пишет ноты в воздухе; опомнившись.) Эх, черт с ними! Когда наконец отвыкну от глупой привычки, думая о композиции, все время перебирать ноты. Черт их возьми. Никому они не нужны для спасения тела и души…

Стук в дверь.

Войдите.

А л е к с а н д р (входя в дорожном плаще и шапке). Добрый день, Алеш! Куда ты подевался? Я заходил к тебе в мансарду. И позабыл о кухне. По утрам ты еще никогда сюда не хаживал.

А л е ш. Здравствуйте, дядя!

Пожимают руки, целуются.

А л е к с а н д р. Ты один? Франтишки нет?

А л е ш. Вот-вот придет. Побежала за чем-то в галантерейную лавочку.

А л е к с а н д р. А я только что приехал. И даже не умывшись и не переодевшись, бросился к тебе, чтобы не охладела большая новость. Мне здорово повезло, мой мальчик. Это как небольшой выигрыш в лотерею. Теперь можешь годами спокойно сочинять свою музыку.

Алеш улыбается с невыразимой горечью.

(Внимательно смотрит на него.) Что с тобой, мальчик? Ты так изменился. Стал серьезнее и строже. Спокойнее и даже мужественнее. Настоящий мужчина. Что здесь произошло в мое отсутствие?

А л е ш. Ничего особенного — и все же кое-что. Кусок старой, истлевшей лжи обрушился, а кусок новой правды вырос. Дела, которые непрерывно творятся на свете, доходят до тебя лишь тогда, когда обломок кирпича стукнет тебя по башке.

А л е к с а н д р. Так. А тебя не радует, что дядя вернулся с большой добычей и что тебе не придется больше выпрашивать кусок хлеба и пристанище для своего искусства у матери и брата?

А л е ш (горько). Ах, дядя, оставим искусство в покое. К чему нам искусство? Дает оно глоток воды жаждущему? Кусок хлеба — голодающему? Прольет бальзам на рану страдальца? Ныне оно мне кажется почти бесполезным и претенциозным. На свете есть кое-что несравненно более важное.

А л е к с а н д р. И что же это, по-твоему?

А л е ш. Жизнь, дядя. Простая, повседневная жизнь. Нет ничего, кроме нее, ничего выше ее.

А л е к с а н д р. Гм. Об этом можно поспорить. Но главное, сдается мне, что так говорить не пристало именно тебе, которому до сих пор искусство заменяло жизнь…

А л е ш. И это было заблуждение. Оно ослабляло меня еще больше. Слабый просит наркотика, больной — опиум, морфий и другие лекарства. А не усугубляют ли эти средства болезнь? Не порочный ли это круг? Я его разорвал. Мне они не нужны — не нужно ничего, что навевает сны. Я сумею встретить жизнь лицом к лицу. Эти шестнадцать дней, которые вы путешествовали, меня многому научили.

А л е к с а н д р. Что за это время случилось?

А л е ш. Франтишка ждет ребенка.

А л е к с а н д р. Что-о? Как можно! Кто тебе сказал?

А л е ш. Она сама. Об этом знает уже весь дом… и мать.

А л е к с а н д р. От кого?

А л е ш. От Риши. (В глазах у него сверкают слезы.)

А л е к с а н д р (подскакивает к нему). А ты ее любил! Бедный парень!

Алеш кивает головой.

А теперь уже не любишь. Преодолел эту слабость. Да? Поэтому ты так окреп. Возмужал.

А л е ш. Ошибаетесь. Продолжаю ее любить. Еще больше, но иначе, лучше! Поэтому я и возмужал.

А л е к с а н д р (после некоторого раздумья, тоскливо). А если они с Ришей поженятся? Если мы больше не увидим ее на этой кухне?

А л е ш (смеется). Ему и во сне не придет в голову жениться на ней. Уже две недели он каждую ночь спит с другой — с Анчей Бартиковой, подружкой Франтишки. Уже две недели по вечерам она приходит в одиннадцатом часу, и утром, около шести, он провожает ее вниз и открывает ей дверь. Каждую ночь их слышу, а раза два повстречался с ними в коридоре, когда он утром выводил ее из своей спальни.

А л е к с а н д р (от удивления раскрывает рот, затем свистит). Ну и ну! Вот так история.

А л е ш. Видите, дядя, в чем я вас обогнал. Как ученик превзошел учителя! Вы всегда твердили, что я не знаю жизни, и учили меня жить — хотели, чтобы я прошел суровую школу. А сейчас я должен поучить вас! (Смеется.) Александр Костарович, старый ученик, седой недоучка, садитесь. Ставлю вам в дневнике единицу. И оставляю на второй год!

А л е к с а н д р. Fi donc[131]. Говоришь, и мать об этом знает? И согласна с этим?

А л е ш. Ну конечно. А ты ждал от нее другого? Должна была изменить сама себе, стать сразу сентиментальной и заваривать ромашку для плебейского внука? Либо вязать для него слюнявчики и свивальники? Она, Гелена Костарович, промышленный магнат, супруга одного завоевателя, капитана индустрии, и мать другого, in spe[132] еще более значительного?

А л е к с а н д р (с негодованием). А теперь, сунув ей несколько тысчонок, выгонят из дому, чтобы она устроилась в родильный дом или где-нибудь в уединенном местечке? И для ребенка положат еще несколько тысчонок на сберегательную книжку, чтобы мать имела кое-какие гроши и могла до его совершеннолетия открыть сапожную мастерскую либо гладильню?

А л е ш (покачивает головой). Дядя, дядя, как вы отстали! Какой нерадивый ученик! Какой тупой ученик в школе жизни! Богатые, дядя, не такие щедрые, как так называемые изобретатели, утописты, мечтатели, люди искусства, поэты и прочая паразитическая сволочь. Богачи не бросаются тысячами. Тысячами, некстати и не к месту, кидаются только бедняки. Завоеватели и в таком случае поступают как завоеватели — с топором в руке и метят прямо под корень… радикально.

А л е к с а н д р. Как это? Не понимаю тебя.

А л е ш. Вижу, что не понимаете. А это совершенно просто. Пошлют девушку к подпольной повитухе — и делу конец.

А л е к с а н д р. К подпольной по-ви-ту-хе?

А л е ш. Как, вижу, вы даже не знаете, кто такая подпольная бабка? Прямо мука с этими старыми утопистами — учить их надо до гробовой доски. Тогда слушайте, отсталый дядюшка: подпольная повитуха — это воплощение старого, почтенного общественного учреждения, без нее, как и без проституции, человечество не прожило бы и недели. Повитуха — это дама, которая за умеренную плату превращает нерожденных детишек в ангелочков. Она помогает им легко и быстро взлететь из материнского чрева прямо на небеса… дабы уберечь их от жизненных разочарований, от насморка, который они в суровом воздухе земли, чего доброго, еще схватят. Две-три тысчонки — и все сделано раз и навсегда…

А л е к с а н д р. Откуда ты все это знаешь?

А л е ш. Изучаю этот вопрос уже две недели… с момента вашего отъезда. Имею специальную литературу, могу дать почитать. Нынче по всем вопросам существует литература и статистика. Она-то и открыла мне глаза. Посмотрите. (Берет газету и показывает последнюю страницу.) Вот тут целая колонка объявлений, и будь я проклят, если среди них нет бабы-повитухи. (Читает.) «Дамы, по деликатным делам обращайтесь с полным доверием к акушерке пани Катюше Петркличевой, туда-то и туда, номер и все прочее». Разве это не многообещающе?

А л е к с а н д р. Удивляюсь тебе, Алеш.

А л е ш. Скорее всего, мне следовало бы удивляться вашему неведению. Итак, не стоит попусту бросаться тысячами! Не стоит класть их незаконнорожденному ребенку на книжку. Не стоит тратиться на алименты. Таким путем можно все исправить гораздо дешевле и лучше. Никаких судебных тяжб! Никакого упоминания о внебрачном отце в судебных протоколах! Ничего! И торговые книги останутся чистыми. Наша манишка, как и фрак, не запятнаны. Мы начисто вырезали веред из жизни…

А л е к с а н д р. А Франтишка согласилась?

А л е ш. Наверное, согласилась бы… по принуждению, из-за отвращения, чтобы сгубить себя и отомстить Рише. Но на этот раз я пришел вовремя и убедил, что она не имеет права пойти на такое. Я вдохнул в нее новую веру, новые силы к жизни. Сегодня я перевезу ее в комнатку, которую снял для нее — nota bene[133], на деньги, полученные за уроки музыки: впервые в жизни я стал для кого-то полезным. Какое это прекрасное чувство — оно одурманивает, и ради той минуты, когда я это ощутил, стоило родиться… и перенести все, что последовало потом!..

А л е к с а н д р. А как же я? Я здесь осиротею, буду совсем забытым и никому не нужным!.. Уже никогда не постучу в эту дверь. Уже не услышу ее нерешительное и робкое старомодное «прошу». Уже никогда она не встретит меня лучезарной улыбкой… снисходя к моему бесполезному, сумасбродному существованию. Я потерял то, что ты за это время обрел. На что мне сейчас эти деньги? Появились не вовремя… словно в насмешку.

А л е ш. Ошибаетесь — они появились как раз вовремя. Не забывайте: дело не только во Франтишке, но и в ребенке. А он потребует много денег, сам я не смогу их обеспечить. Будем опекать мать и ребенка вместе.

А л е к с а н д р. Ребенок… Какое святое, великое явление. Невообразимое, немыслимое. В нем заключены все чудеса грядущего, как парчовое платье Золушки — в орешке… Как хорошо, что ты сохранил ему жизнь! Это несравненно лучше, чем написать десять симфоний! И больше… несравненно больше, чем быть его отцом физически, произвести на свет во плоти…

А л е ш. Наряду с отцовством физическим существует нечто высшее… Люди этого не понимают и считают, что иметь ребенка все равно что завести домашнее животное, которое ползает, ходит, ест и пьет. А пока у тебя в жизни нет ничего, кроме сознания, что был кому-то хотя ненадолго нужен.

А л е к с а н д р. Иметь ребенка — иметь цель в жизни… смотреть, как восходит солнце, и идти за ним следом. Иметь ребенка… быть ему настоящим отцом — это значит вырастать из настоящего и неуклонно расти в будущее, чтобы соответствовать ему.

А л е ш. Вникните в эту взаимосвязь. Появился у нас ребенок — и весь наш малый мирок пустился в путь… к свету. Старая ложь трещит и отпадает, а ясное голубое небо смеется сквозь тучи.

А л е к с а н д р. Ну, для него наша прошлая семья уже давно утратила свое значение. Это разбитый горшок, кое-как стянутый проволокой, кое-как скрепленный. Наподобие многим другим семьям нашего общества.

А л е ш. В последние дни я много размышлял об этом. Старая кровная семья, видимо, всюду отступает, чтобы на ее месте возникла новая, более свободная, более справедливая, вновь собравшаяся около своей матери… хотя бы ненадолго… как то бывало в старые времена. В данном случае это Франтишка, ее ребенок, вы и я…

А л е к с а н д р. Ну, так или иначе вокруг нас все трещит, как в старой, полусгнившей лодке, пока ее не разбили бурные волны. Sauve — qui — peut. Поэтому я всегда старался не обзаводиться лишним багажом. Для бегства он только помеха, не так ли?

А л е ш. Если это случайно не бумажник с деньгами.

А л е к с а н д р. Ах хитрец, до чего же ты изменился! Каким образом за это короткое время ты стал… таким практичным?

А л е ш. Как только я перестал быть служителем искусства, вся глупость с меня словно слетела. Теперь мне было бы стыдно за любое прежнее озорство. Раньше я считал, что все должно входить в жизненную программу… Ныне я обрел лучшее и наиболее дешевое лечение от блажи…

А л е к с а н д р. Позволь спросить: а кто ты сейчас есть, легкомысленный хулитель своего прошлого?

А л е ш. Всего лишь пропагандист разума и трезвого подхода к жизни.

А л е к с а н д р. Ну, это не много… С этого, насколько я понимаю, не берут ни подоходного, ни индивидуального налога.

А л е ш. Больше того, я стану еще пропагандистом политическим… и социальным… Я сжег свои ноты. Не хочу больше заниматься искусством. Я хочу жизни, такой, как она есть. Может, жизни неразумной, может, политической… Хочу приносить пользу людям, а для этого надо их организовать. Равный к равному, один к одному… как мы с вами. Стану им помогать, чтобы они обрели смысл жизни. Судя по всему, это гораздо труднее, чем кажется.

А л е к с а н д р. Да, да. А пока ты создашь товарищество потерпевших крушение в старой семье?

А л е ш. Да, беру именно тех, которые как-то пришлись не ко двору и сразу, с самого начала, инстинктивно жались к стенке. И, воспользовавшись первой дождливой, мрачной непогодой, они сошли с лодки. И вы, дядя, временно будете председателем нового товарищества… по возрасту… пока не подыщем кого-нибудь постарше…

А л е к с а н д р. Благодарю. Ты вежлив, но, как большинство таких людей, — искренен. А я закончу свою жизнь уединенно, как тихий… а не буйный безумец.

Стук в дверь.

А л е к с а н д р. Войдите!

Входит Ф р а н т и ш к а с сумкой в руке. Увидев Александра, краснеет.

Ф р а н т и ш к а. Добрый день, пан Костарович! Добро пожаловать! (Подает ему руку.)

А л е к с а н д р. Добрый день, дорогое дитя.

Ф р а н т и ш к а. Не гневайтесь на меня, пан Алеш, за опоздание. Я сообщу вам такую новость… что вы меня сразу простите. Я встретила Анчу, и она мне сказала такое, что вы будете потрясены. Они с паном Ришей обручились и поженятся! Сейчас они встретятся и пойдут к сударыне… известить ее об этом и попросить благословения. (Плачет.) Я уже ничего хорошего не жду… ничему не удивляюсь. Но такой… пощечины, такого плевка… я все же не заслужила. (Опускается на стул возле стола… Рыдает.)

А л е ш (понизив голос, с горечью). Ужас! Ужас! Как она плачет из-за него! Все еще его любит.

Ф р а н т и ш к а (смотрит на Алеша, вид у нее измученный, пытается улыбнуться). Простите, пан Алеш. Знаю, что я неблагодарная. Знаю, что веду себя подло. Потерпите еще немного мои слезы. Это в последний раз. Последний день здесь… Я хороню молодость.

А л е к с а н д р. Плачьте, плачьте, дитя мое! Вам станет легче. А затем поднимите голову выше и гордо! Я знаю все, Франтишка.

Франтишка вздрагивает и заливается румянцем.

Вы ребенок, вечный ребенок… Вам нечего краснеть. Наоборот. Вы совершили великое, благородное дело, Франтишка, которое не по силам тысячам женщин… Вы отстояли своего будущего ребенка.

Ф р а н т и ш к а (показывает на Алеша). Без него я не сумела бы.

А л е к с а н д р. Пусть это и его заслуга. Бремя было выше человеческих сил, одному его не поднять. А кто это, черт подери, Анча Бартикова, что сумела отколоть такой дьявольский трюк и окрутить вокруг пальца нашего завоевателя?

А л е ш. Нахальная, продувная бестия. Только такие и выигрывают. Ходила якобы к Франтишке, под видом подружки, а сама тем временем закидывала сети в мутную водичку — авось кто-нибудь клюнет.

Ф р а н т и ш к а. Может, мне и не следует говорить о моей бывшей подружке, но она поступила со мной так жестоко, что вряд ли я смогу ей когда-нибудь простить. Низкая особа. Забеременела от кого-то и сделала аборт. Сама мне в этом призналась… и не отчаивалась, а гордилась… словно совершила героический подвиг.

А л е к с а н д р. А Риша об этом знает?

Франтишка пожимает плечами, снова плачет.

Успокойтесь, Франтишка! Разве вы не видите, что он сам себя наказал? Не захотел взять вас, чистую и невинную, и теперь довольствуется бывалой пройдохой. Ему досталась еще большая пройдоха, чем он сам. À corsaire, corsaire et demi, говорят французы, рыбак рыбака видит издалека. Или — по барину и говядина. Во что превратилась бы жизнь, если бы она сама себя не исправляла? Если бы змей не жрал змея, а дракон — дракона?

Часы отбивают двенадцать.

Ф р а н т и ш к а (спохватывается). Господи, уже полдень! А мне еще надо доварить обед, снести вещи с чердака, уложить чемодан, натаскать угля из подвала — полы я еще вчера вымыла, — чтобы сударыне оставить все чистым.

А л е ш. Не будем вам мешать, Франтишка. Вы очень совестливы. Мы уходим. Около часа я приду с носильщиком, и мы отнесем ваш чемодан и другие вещи в вашу новую квартиру. (Уходит.)

А л е к с а н д р. Да, в новую квартиру — и, возможно, в новую, лучшую главу вашей жизни. Мы совьем новое гнездо, не только для вас, но и для себя. Благо, что нам есть для кого трудиться и о ком заботиться. Это безмерное благодеяние для незанятого чувства. Кто не получает его вовремя, тот умирает от ожирения сердца. (Уходит.)

Франтишка подходит к плите, пробует, готово ли мясо; подбрасывает уголь в плиту и начинает чистить картошку. Звонок в дверь. Франтишка идет открывать.

А н ч а (в прихожей). Да, да… это я. (Входит разодетая, в перчатках и в шляпе.) Не гляди на меня букой. Не выдержала и пришла тебя отчитать за то, что, услышав новость, ты стояла на улице, словно громом пораженная. Неужели ты считаешь, что я причинила тебе какое-то зло?

Франтишка, не обращая на нее внимания, чистит картошку.

Это все глупые предрассудки вашего Мракотина{58}. Жизнь, моя милая, — конкуренция. Выигрывает сильнейший. Борьба за существование, как назвал… и превозносил какой-то англичанин, а может, итальянец — моя хозяйка знает его имя… что-то вроде Кравин. А с какой стати я должна была тебе уступать? Я более образованна… чуть постарше, более находчива, да и красивее тебя. Я имею право на счастье, потому что от природы… гм, как это говорится… лучше тебя вооружена… да… лучше вооружена… как говорит этот Кравин… ох, нет, нет… Дарвин.

Франтишка, по-прежнему не замечая Анчи, ставит кастрюлю на плиту.

Не будь ты глупой деревенской гусыней, а образованной дамой, как я, — ты бы все поняла и не злилась на меня. Разве я виновата? Не я, так нашлась бы другая… Тебе было бы еще хуже. А я, может, смогу для тебя что-нибудь сделать. Иногда пошлю тебе что-нибудь… поддержу… А может, со временем и в прислуги возьму… Нет… нет, этого я не сделаю. Из-за Риши… чтобы опять его не соблазнила…

Ф р а н т и ш к а берет пустую корзину для белья и, не взглянув на Анчу, идет на чердак. Слышится стук закрывшейся за ней двери.

А н ч а (отплевывается). Ну и ступай себе, дура необразованная. Сразу видно деревенщину неотесанную, такой ты и останешься до гробовой доски. И торчала бы себе в деревне и всю жизнь пасла бы коз и коров. Вот для этого ты годишься, где тебе по паркету ходить. Еще чего, поддерживать… Вот назло, назло гроша ломаного не даст тебе Риша, пока я буду хозяйкой в этом доме. А я буду здесь хозяйкой до самой смерти.

Быстро входит п а н и К о с т а р о в и ч, увидев Анчу, резко останавливается.

П а н и К о с т а р о в и ч. Кто вы? Что вам здесь надо? А где Франтишка?

А н ч а. Целую руку, сударыня. Франтишка на минутку вышла куда-то с корзиной. Скорее всего, — на чердак за бельем.

П а н и К о с т а р о в и ч. А почему оставила вас здесь одну? (Подозрительно оглядывает все вокруг, не пропало ли что.) Что вы здесь делаете?

А н ч а. Я Анча Бартикова из Нижней Тршебани…

П а н и К о с т а р о в и ч (прерывает ее). Я не спрашиваю, кто вы, я спрашиваю, что вам здесь нужно. Предпочитаю слышать точный ответ на вопрос.

А н ч а. Я пришла сюда к Франтишке, но, собственно…

П а н и К о с т а р о в и ч. Ага, значит, вы та новая служанка, что сегодня должна была появиться. А рекомендовала вас пани Бурдова, да? (Разглядывает Анчу в лорнет.) Ну, особенного в вас ничего нет. (Продолжает быстро.) А где ваш чемодан? У меня служанка должна прилично вести себя. Утром первая встает, вечером последняя ложится. Я в хозяйстве толк знаю.

А н ч а. Я тоже, сударыня.

П а н и К о с т а р о в и ч. И главное — никаких шашней с мужчинами. Здесь их двое, и оба… влюбчивы. Из-за них Франтишке приходится уходить. Такой гадости я не потерплю.

А н ч а. Я тоже, сударыня. Сразу с двумя… нет, нет. Ваш младший — он не то горбатый, не то заика — меня не интересует.

П а н и К о с т а р о в и ч. Что? Как? Младший вас не интересует? Значит, вас интересует старший?

А н ч а. Старший уже две недели как мой.

П а н и К о с т а р о в и ч. Что? Mon dieu[134]. Как это — две недели ваш?

А н ч а. Ну… поскольку я его невеста.

П а н и К о с т а р о в и ч. Что вы мелете? Спятили, что ли? (Меряет Анчу взглядом.) Я все же разбираюсь в людях: вы служанка… только немножко по-праздничному одетая.

А н ч а. Сударыня не должна меня обижать и недооценивать. Ни сейчас, ни раньше я не была обычной служанкой — я всегда была помощницей хозяйки.

П а н и К о с т а р о в и ч. Но я же говорила пани Бурдовой, что мне нужна служанка на все руки… А помощницы… мне не надо — вы мне не подходите.

А н ч а. А я пришла не наниматься, сударыня.

П а н и К о с т а р о в и ч. Пришла не наниматься?.. Так зачем, черт побери, вы сюда явились?

А н ч а. Быть хозяйкой здесь вместе с вами и после вас.

П а н и К о с т а р о в и ч. Хозяйкой вместе со мной… и… после меня? Кто из нас спятил — вы или я?

А н ч а. Ни вы, сударыня, ни я. Мы с паном Ришей обручились, через три недели сыграем свадьбу. А сегодня мы договорились представиться сударыне как жених и невеста.

П а н и К о с т а р о в и ч. С Ришей? С Ришей? Ничего не знаю, он мне ничего не говорил. Это какое-то недоразумение, милая. Мой сын Риша слишком благороден, чтобы брать такую… гм…

А н ч а. Сударыне не следует меня недооценивать. Я уже вам это говорила. Я образованна и не уступлю любой даме… ни стоя, ни лежа. Я тоже хожу в театры — и всегда при этом покупаю шоколадные конфеты. И читаю книги в красивых позолоченных переплетах. Лягу на диван… накину на голову турецкую шаль и закрываю глаза — вроде как мечтаю. А иногда курю сигарету, пускаю дым колечками… и мечтаю.

П а н и К о с т а р о в и ч (резко). А может, вы что-то вроде официантки или гейши?

А н ч а. Прошу вас, сударыня. Я бедная, но образованная и честная девушка.

П а н и К о с т а р о в и ч. Ну… хорошо, хорошо. Я могла бы дать вам пятьдесят крон, чтобы вы не надоедали моему сыну… Но мы недалеки от истины. Не обижайтесь, но мой сын не для вас. Он смотрит на десять ступенек выше.

А н ч а. Так можно и шею свернуть. Риша не так уж глуп.

П а н и К о с т а р о в и ч. Зато вы, как видно, дерзкая особа.

А н ч а. Не обижайтесь, сударыня и будущая маменька, но как аукнется, так и откликнется.

П а н и К о с т а р о в и ч. Ну, с маменькой пока полегче… Полегче… Из этой тучи дождя не будет.

А н ч а. Будет! И возможно, с градом.

П а н и К о с т а р о в и ч. Но град побил бы вас.

А н ч а. Меня, а может, кого другого. Это еще неизвестно. А вам, пожалуй, не мешало бы застраховать свое поле!

П а н и К о с т а р о в и ч. По заслугам и честь. Давно уже мне не приходилось слышать такую языкастую особу, как вы. Вы могли бы выступать в варьете.

Звонок у двери.

А н ч а. Это Ришек. Мы должны были встретиться у него, сударыня, да из-за этой дурехи Фанды я забыла и пошла к ней на кухню. (Бежит открыть Рише.)

Дверь в кухню остается открытой, и слышен разговор из прихожей.

Г о л о с А н ч и. Ну конечно, я же знала… Ты умница — всегда угадываешь мои мысли раньше, чем я сама об этом подумаю.

Г о л о с Р и ш и (в прихожей). Где маман?

Г о л о с А н ч и. На кухне. Иди к ней. Я ей сказала, зачем сюда пришла, но она не хочет меня понять.

Р и ш а (входя в кухню с Анчей, которая взяла его под руку). Целую руку, маман. Вы уже все знаете, и мне нет нужды разглагольствовать… терпеть не могу произносить речи. Я на ней женюсь, иначе не могу. Я уже в том возрасте, когда надо остепениться и иметь в жене хорошего друга. А она будет мне прекрасным другом. Я ее проверил.

А н ч а (хлопает в ладоши). Браво! Мы отлично понимаем друг друга, сударыня. Будете на нас радоваться. Мы о ним прекрасная пара.

П а н и К о с т а р о в и ч (почти плачет). Но, Риша, quelle folie. Incroyable[135]. Нет. Я этого не переживу. Я с ума сойду. Это все как страшный сон…

Р и ш а. Маман, не из-за чего сходить с ума. Люди поважнее меня женятся на более бедных, чем Анча, не говоря уже о том, что на более безобразных и глупых. Наш директор, например, женился на девушке из бара, а он — директор, столп биржи.

П а н и К о с т а р о в и ч. Вот почему! Он заразил тебя своим безрассудством. Я сразу подумала, что тебя сбил с толку дурной старик. La folie se gagne[136]. Но он же старик. Черт с ним, со старым бабником. Пусть расплачивается за свои эскапады в молодости. Но ты! Такой молодой и красивый…

Р и ш а. Ну, с красотой и молодостью дела уже плохи, маман. (Наклоняет голову, чтобы она увидела начинающуюся лысину.) Начинаю лысеть.

П а н и К о с т а р о в и ч (словно не слыша). …Ты, такой молодой и красивый, мог бы получить за женой миллионы.

Р и ш а. Уже не получу. В Европе приданое постепенно выходит из моды, американизируемся, маман. Приданое теперь дают только женщины с изъяном, бывалые и постаревшие. Один коллега получил за женой миллион, но выяснилось, что невеста уже сделала два аборта… от одного нашего практиканта. Как ты думаешь, приятно иметь такого предшественника?

П а н и К о с т а р о в и ч. Ну, черт с ними, с деньгами. Но ты должен найти девушку своего круга. Я знаю, по тебе вздыхала дочь министра Котика.

Р и ш а. Уже не вздыхает, мамочка. Утешилась со своим шофером.

П а н и К о с т а р о в и ч. Ради бога, Риша, не говори так. Это страшный цинизм. Я в ужасе от твоих слов.

Р и ш а. Маман, как вы бестолковы… и отсталы. Да разве только я? Разве не происходит то же и в самых лучших семьях?

П а н и К о с т а р о в и ч (сжимает кулаки). Но только не у нас! Я не стану следовать этой глупой моде. Quelle mésalliance. Jamais[137].

А н ч а. Сударыня, я немного понимаю по-французски. Знаю, что такое мезальянс. Я бываю в театрах. Мезальянс — это если старик берет за себя восемнадцатилетнюю, либо прямой — горбатую. А мы с Ришенькой очень подходим друг к другу… и по возрасту и по фигуре. Мы как будто рождены друг для друга.

Р и ш а. Маман, хватит. C’est trop pénible pour moi, vraiment[138]. Такая сцена для меня равносильна смерти.

П а н и К о с т а р о в и ч. Нет! Никогда не дам своего согласия на этот брак! Сожги наш дом! Отрави меня! Делай со мной что хочешь! Только не отнимай у меня мечту! Пойми. Мой Риша значил для меня больше бога. Не могу видеть его на земле, в грязи… затоптанного… объектом насмешек и острот. Такого зрелища я не вынесу… Я живу своими мечтами. Убей меня, но не отнимай у меня мечты о тебе! (Плачет скупыми слезами.)

Р и ш а. Моя мечта… моя мечта. Ты заговариваешься, мама, прости! Ведь так всегда говорил наш юродивый и дядя Лекса. Ты, насколько я знаю, хотела быть трезвой и практичной и жить настоящим. Анча — мое эротическое настоящее.

А н ч а. В том-то и дело… Не понимаю, сударыня, чего вы так упорствуете. Я вас представляла совсем другой — современной матерью. Воображение меня подвело.

П а н и К о с т а р о в и ч. Молчите. Не вынесу больше вашего присутствия. От вас так и разит плебейством.

А н ч а. Плебейством… Что это такое, Ришенька? С этими иностранными словами просто мука. Ага… это значит, что я низкого рода? А вы что, бароны или графья? Кровь у всех нас одинаково красная. Только я молодая и свежая, деревенская, а вы — старая, испорченная, городская. Ришенька по правде умный и знает, что делает. Я читала одну книгу… взяла у своей хозяйки… так вся книга о том, что кровь надо мешать, старые семьи с жидкой кровью надо освежать молодой, густой деревенской кровью.

П а н и К о с т а р о в и ч (яростно). Не могу больше видеть эту особу! (Рише.) Otez moi de la cette personne, s’il vous plaît[139].

А н ч а. Опять иностранные слова. Опять про меня по-французски… Но я уже много понимаю, а остальное скоро доучу. И тогда, сударыня, вы со мной ничего не поделаете.

Р и ш а. Finissons-en![140] Всем этим я уже сыт по горло! Последнее слово, маман. Вы не даете согласия на мой брак?

П а н и К о с т а р о в и ч. Мне легче видеть тебя в гробу.

А н ч а. Ну, вряд ли Риша окажет вам такую любезность.

Р и ш а. Хорошо! В таком случае поженимся без вас. Все же надеюсь, что рано или поздно вы одумаетесь и поймете, что напрасно расстраивали меня и себя. Целую руку. (Уходит.)

А н ч а (льнет к нему). Целую руку, сударыня… и моя будущая маменька. (Уходит.)

П а н и К о с т а р о в и ч (бессильно опускается на стул; закрывает лицо ладонями, содрогается от рыданий). Quel outrage![141] Так вел себя со мной он, мой Риша! Мой бог… мое солнце… и он под пятой у этой ужасной девки… одурманенный ею… опьяненный… ничего не видящий… слепой.

В парадных дверях поворачивается ключ, и появляется Ф р а н т и ш к а с корзиной сухого белья.

Ф р а н т и ш к а. Целую руку, сударыня. Вот ваше сухое белье, которое позавчера велели мне срочно выстирать. Прокатать и выгладить его уже не успею — это сделает новая служанка. Мне еще надо сходить в подвал с ведрами за углем. Хочу оставить все в полном порядке, чтобы меня не поминали лихом.

Пани Костарович, уставившись в пол, молчит.

Ф р а н т и ш к а, схватив ведерко для угля, стоявшее у плиты, убегает в прихожую; слышно, как она берет другое ведро и закрывает за собой входную дверь.

П а н и К о с т а р о в и ч (думает только о Рише). Так меня унизить! А его дерзкая шлюха языкастее самой злобной базарной бабы. Не хватало бы еще объявить о свадьбе в газетах: Анча Бартикова, дочь батрака, а может, и пастуха из Нижней Тршебани, и Риша Костарович, заместитель генерального директора земельного банка Чехословакии, извещают о своей свадьбе. У пражского общества глаза на лоб полезут… Вот будет tableau![142]

Звонок у двери. П а н и К о с т а р о в и ч берет себя в руки, идет в прихожую открыть дверь.

Г о л о с А л е к с а н д р а (в прихожей). Целую руку, пани Гелена.

П а н и К о с т а р о в и ч (растерянно). А, пан деверь. Добрый день, пан Лекса.

А л е к с а н д р (входит в кухню). Разрешите, пани Геленка, только на минутку. Франтишка давала мне на хранение свои сбережения — пришел вернуть их и принес, ей книжки на память — «Крест у ручья»{59}, «Букет»{60} и стихи Неруды{61} и Махи{62}… Она любит стихи. Чтобы не скучно было одной в первый день. Вы, конечно, не станете возражать.

П а н и К о с т а р о в и ч. Безусловно, нет. Я никогда не возражала против рыцарских поступков мужчин.

А л е к с а н д р (склоняется над чемоданом и что-то укладывает в него). Спасибо. Так. Деньги и книжки лучше положить на дно, чтобы не выпали… Это я всегда ценил в вас больше всего. Вы хотя и не вступили в наше социальное рыцарство, не одобрили его, но по крайней мере не препятствовали нам в этом, не так ли? Ни мне, ни Алешу, ни (подчеркнуто) Рише…

Пани Костарович вздрагивает, как от удара.

(Укладывает в чемодан вещи с пола.) Так. Надо немного помочь этой девочке. Она заслужила. Ну а вообще, пани Гелена, дела у нас идут хорошо, не так ли? Во всем везет? Мечты о восходящей линии нашего рода, слава богу, скоро осуществятся, не так ли? Мы неустанно завоевываем новые позиции в мире финансов и экономики… и в обществе. Не так ли?

П а н и К о с т а р о в и ч (смущенно). Ну, не то чтобы слишком… Жизнь всегда дает понемногу, прежде чем полностью вернет свой долг.

А л е к с а н д р (продолжая укладывать вещи Франтишки). Да, чтобы не забыть: кажется, могу поздравить? Минут пять тому назад видел на улице… вернее, встретил в дверях дома Ришу с какой-то молодой дамой. Шли под руку, такие счастливые, так влюбленно смотрели друг на друга, что я сразу подумал: это жених и невеста, которых только что благословила матушка…

Пани Костарович молчит, кровь бросилась ей в голову.

И, как я слышал, невеста Риши — землячка нашей… надо уже говорить — бывшей нашей Франтишки?

П а н и К о с т а р о в и ч (взрывается). Вы, всеведущий дьявол! Пришли мучить меня? Пришли полюбоваться несчастной матерью, которой сын разбил мечты всей ее жизни! (Становится против Александра.) Тогда глядите! Глядите на меня — униженную! Наглядитесь досыта на мое измученное лицо!

А л е к с а н д р. Ошибаетесь, пани Гелена. Я далек от этого. Если бы ваша мечта осуществилась, это было бы мне противно, а теперь, когда она разбита и перед вами лежат только ее осколки, мне ее жаль… а главное, жаль вас, ибо вы обожали свою мечту, лелеяли ее, вспоили своей кровью, как самое дорогое дитя. В конце концов, это была только человеческая мечта, хотя и не очень возвышенная…

П а н и К о с т а р о в и ч (с искрой надежды). Как? Вы хотите уговорить Ришу отказаться от этого безрассудного брака?

А л е к с а н д р (с мягкой улыбкой). Вы меня не поняли, пани Гелена. Я не считаю этот брак неравным, как кажется вам, — наоборот. Я имею в виду нечто другое… Не думаете ли вы, пани Гелена, что кроме вас и у других есть свои мечты? И что эти мечты требовали и требуют бережного отношения со стороны окружающих… и, в частности, с вашей? Чтобы люди были взаимно внимательны к мечтам и чтобы наши мечты заслуживали такого бережного отношения… не кажется ли вам, пани Гелена, что в этом и заключается цивилизация?

П а н и К о с т а р о в и ч. Перестаньте мучить меня! Я не так виновата, как вы думаете! Видно, в моей груди торчал какой-то мерзкий шип, который я всегда чувствовала и который неустанно гнал меня все дальше и дальше, все вперед — не ради меня, а ради моих детей, моего рода!

А л е к с а н д р. Шип, который гнал вас всегда, сам по себе не был так мерзок. Мерзка низость, когда тот, которого он подгонял, идет по пути, где попирает права своих ближних. (Пристально смотрит на нее.) Не кажется вам, пани Гелена, что в этом доме было растоптано больше чем мечта, мечта чистой души, — ее святое право на материнство?..

П а н и К о с т а р о в и ч (закрывает лицо руками). Не мучьте! Не знаю, что вы имеете в виду! Это меня не касается, но… видимо… Риши. Это его дело. Я тут ни при чем.

А л е к с а н д р. А я — тем более. Это дело вашей совести. Я склоняю голову перед вашей окровавленной мечтой и — всего хорошего. (Уходит.)

П а н и К о с т а р о в и ч (в тяжелом раздумье, собираясь с силами, ходит по кухне). Нет… пет… Не уступлю. Хотя бы отомщу им. Нет… так легко я не сдамся. Выдержу бой, который мне навязали, пока смогу шевельнуть пальцем…

Открывается дверь. Слышно, как Ф р а н т и ш к а тащит два ведра с углем, одно вносит в комнату, с другим входит в кухню.

Ф р а н т и ш к а (ставит ведро к плите). Вот ключ от подвала, сударыня, этот — от чердака, а тут — от главной двери. Вот и все, что вы мне давали.

Пани Костарович молча берет ключи.

(Пробует мясо и картошку на плите.) Обед готов. Подавать на стол?

П а н и К о с т а р о в и ч. Нет, Франтишка. Сегодня совсем нет аппетита.

Ф р а н т и ш к а. А может, придет… пан сын.

П а н и К о с т а р о в и ч. Нет, с сегодняшнего дня Риша со мной не обедает. Поешь сама.

Ф р а н т и ш к а. Мне и кусок в горло не пойдет, сударыня. Вымою руки и закончу складывать вещи. (Смотрит на часы.) Вот-вот придет носильщик. (Моет руки; кладет вещи в чемодан; закрывает его на замок.)

П а н и К о с т а р о в и ч (молча, в тяжелом раздумье, следит за ней, вдруг). Подойдите сюда, Франтишка… сюда… ко мне.

Франтишка нерешительно подходит, явно удивленная.

(Берет ее за руку.) Послушайте… Может, закончим все по-хорошему? Как-нибудь уладим.

Ф р а н т и ш к а. Что улаживать? В этом доме я потеряла все… навсегда проиграла. Как тут уладить? Вы ведь знаете, сударыня, кем был для меня Риша четыре месяца тому назад и кем он мне сейчас…

П а н и К о с т а р о в и ч. Именно поэтому. Отомстите ему! Не уходите отсюда! Не покидайте добровольно поля битвы! Я тоже хочу им отомстить. Останьтесь — наперекор сыну, наперекор будущей снохе! (Жмет руки Франтишке; хватается за нее, как тонущий за соломинку.) Я к вам буду относиться совсем иначе. Вы будете не служанкой, а моей компаньонкой. Буду вас лелеять. Отомстим вместе… им, подлым…

Ф р а н т и ш к а (печально качает головой, улыбается бледной улыбкой, из глаз катятся слезы). Я не умею мстить, сударыня. Не смогу сделать то, что вы желаете. У меня сердце разорвалось бы. Я простая деревенская девушка и не разбираюсь в таких тонкостях жизни. Разрешите мне уйти и в смирении, одиноко и скромно, пережить все, что мне дал этот дом.

Звонок в дверь.

Не возвеличивайте меня — я была и есть только служанка на все про все. (Идет открыть дверь.)

Пани Костарович бессильно опускается на стул.

Г о л о с А л е ш а (в прихожей). Франтишка, я решил сам отнести ваш чемодан в новую квартиру.

Ф р а н т и ш к а. Это невозможно, молодой пан…

А л е ш (входя в кухню). Нет, нет, вполне возможно, Франтишка. (Увидев мать.) Добрый день, мама! Видите, как я оделся? (На нем повседневная одежда, на голове кепка, в руке лямки, на которых носильщики носят груз.)

Ф р а н т и ш к а. Нет, нет, ни за что не позволю…

А л е ш. Не возражайте, это бесполезно. Обожаю физический труд. Он прекрасен. Тебя сразу охватывает спокойствие, и в голову приходят радостные мысли. Святое дело. Шапку долой перед ним! (Ставит чемодан на стул, примеривает лямки на себя и на чемодан.) Как чудесно носить бремя своих близких. Я сейчас такой здоровый, такой сильный, что мог бы взвалить на себя скорбь всего мира. Да здравствует здоровье, сила и братство! С тех пор как я перестал заикаться, я стал могучим, как исполин. (Выпрямляется и идет к двери с чемоданом на спине.) А ты, маман, на меня не сердись. Ничего не поделаешь. Я первый раз в жизни немного счастлив. Может, это тебя утешит?

Пани Костарович молчит.

Ф р а н т и ш к а (бежит в прихожую, распахивает перед Алешом двери, закрывает их за ним и возвращается в кухню. Надевает пальто, шапочку и вязаные перчатки). Прощайте, сударыня… (Медленно уходит.)

П а н и К о с т а р о в и ч (сгорбившись сидит на стуле, тупо уставившись перед собой; затем вскакивает и начинает все быстрее и быстрее бегать по кухне, иногда топая ногой; подходит к шкафу, хватает стакан, бормочет). Ришин… пил из него, когда был мальчиком… (Бросает на пол. Хватает чашку.) Ришина… с детских лет… (Бросает на пол, затем вновь опускается на стул, тяжело вздыхает. Поднимает голову, по лицу ее катятся две маленькие скупые слезы.)

З а н а в е с.