Павол Орсаг-Гвездослав ИРОД И ИРОДИАДА Трагедия в пяти действиях
P. O. Hviezdoslav
HERODES A HERODIAS
Pavol Országh Hviezdoslav. Herodes a Herodias. Upravil Janko Borodáč. Bratislava, 1950.
Перевод со словацкого Игоря Инова.
ИРОД АНТИПА, тетрарх.
ТАМАР, его жена.
ФИЛИПП, богатый землевладелец и негоциант.
ИРОДИАДА, его жена.
САЛОМЕЯ, их дочь.
ИОАНН.
АХИСАР, главный военачальник.
ОМРУ, предводитель.
ПЕРИТ, царский письмоводитель.
ТРЕБОНИЙ, царский советник.
ВТОРОЙ СОВЕТНИК.
МЕНАХЕН, домоправитель.
ХУЗА, страж.
ОБАДЬЯ, казначей.
ЗАМИРА }
ИОАННА, жена Хузы } наперсницы царицы Тамар.
КАСТЕЛЯН.
АБДА }
МЕЛИТА } наперсницы Саломеи.
ПЕРВЫЙ СОЛДАТ.
ВТОРОЙ СОЛДАТ.
ЦАРЕДВОРЦЫ, ПРИСЛУЖНИЦЫ.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Терраса, выходящая во двор царской резиденции. Вдали виднеется море, с одной стороны — главные ворота, с другой — вход во дворец. Три кресла. На сцене ц а р е д в о р ц ы.
М е н а х е н (разворачивая свиток). Оглашу вам послание с той же поспешностью, с какой его доставил крылатый гонец. Достославный Перит, письмоводитель при особе нашего всемилостивейшего господина и царя, любезно мне сообщает… «Наш всемилостивейший господин и царь движется семимильными шагами, и мы едва за ним поспеваем. Воистину — ретивый олень впереди стада своего. Но не преследуемый, а тот, что, гордо откинув ветвистые рога к напрягшейся струною шее, прытко несется к водам шумящей поодаль реки. Столь же резво пересек он вчера благословенную равнину Завулонову{65}… и вне себя от нетерпения нагрянул в приветливый Сефорис{66}… Отсюда он уже в четвертую стражу ночи намерен снова отправиться в путь, дабы поскорее вернуться в свою излюбленную Тивериаду. Что и произойдет — слушайте внимательно! — всенепременно завтра под вечер…» То бишь — сегодня. Слыхали? Все ли готово, как я распорядился, к достойной встрече царя в его твердыне?
Ц а р е д в о р ц ы. Все, все, господин домоправитель!
М е н а х е н. Только прошу — без препирательств и ссор! Досточтимые Хуза и Обадья, не связывайтесь с вертопрахами, им рта все равно не зажмете. Настроение сейчас должно быть праздничное.
Х у з а. На равнинах иорданских неслыханное доселе брожение идет. Сын Захарии и Елисаветы усиленно подливает масло в огонь: того и гляди, вспыхнет пожар, охватит весь народ, и примется он орудовать, как хозяин на собственном гумне…
О б а д ь я. Э, в лжепророках никогда не было недостатка!.. Священное писание и катехизис, как в незапамятные времена, и впредь не дадут нам сбиться с пути истины.
Х у з а. Не принижай, Обадья, этого человека! Я тоже себя обуздываю, разубеждаю, но, сдается, зов, слетевший с пророческих уст нашего великого Исайи{67}: «Глас вопиющего в пустыне: Приготовьте путь господину!..» — относится именно к нему, и это как нельзя более соответствует чаяниям, которые питает наш народ со времен Малахии.
М е н а х е н. К счастью, Иоанн искренне предан очагу нашего великодушного властелина. Сей ученый, безупречный и в высшей степени справедливый муж не раз восседал в государственном совете и проницательностью своей помог царю вовремя разоблачить немало злокозненных умыслов, вескими доводами восстановить справедливость, любезным посредничеством даже самые острые разногласия обратить в братское единодушие. Такой человек опасным быть не может. Напротив, своими благими и благородными поступками он способен принести только пользу.
Х у з а. Что еще, Менахен? Не сказано ли в послании о пурпурной мантии для нашего всемилостивейшего властелина?.. Ни о чем не умалчивай! Не зря же царь проделал такую дорогу до Рима…
О б а д ь я. Неужто нам и впредь влачить позорное ярмо, сгибаться под бременем унизительного опекунства?! Неужто Иерусалиму еще долгие годы скорбеть, словно одинокой вдове?
М е н а х е н. Пусть царь, бесценный брат мой молочный, вдоволь насладится изысканными почестями, которые будут ему воздавать благодарные толпы возвеличенного народа!..
Слышатся звуки трубы с башни.
Х у з а. Пойду извещу милостивую государыню-царицу.
М е н а х е н. Я это уже сделал, идучи сюда. Как ни странно, услыхав радостную весть, царица не вспыхнула, словно роза, а, напротив, стала белой, как лилия, и глаза подернулись мглой, которая того и гляди, обернется слезами. Меня это удивило.
О б а д ь я. Что бы это могло значить? Как-никак, радость выражается иначе…
Х у з а. Я видел, как из ее покоев выходил халдейский прорицатель, — не он ли смутил ее безмятежную душу? Жаль, если столь чистое небо заволокло чадом суеверия…
М е н а х е н. Не время разгадывать загадки! Пора, господа, приниматься за работу.
Т р е б о н и й. Царь по дороге в Рим весьма мило развлекался в Сефорисе…
М е н а х е н. Почему бы и нет? В своей стране царь всюду дома, где бы он ни находился…
Т р е б о н и й. Вот именно! Чувствовал он себя как дома и у богача Филиппа, воистину — как дома!.. И представь, любезный Менахен, на обратном пути он опять остановился у Филиппа. Не знаю только, был ли дома хозяин… Да к тому же с поклажей самых дорогих украшений для его жены…
М е н а х е н. Для жены Филиппа, говоришь? О, это наверняка ошибка, недоразумение! Ведь у Филиппа, как известно, обширные владения по всей Палестине, он ведет торговлю с Тиром, Дамаском. Ему принадлежат леса в Ливане, прииски в Дедане… Так что ему есть чем одарять жену, даже по-царски!
Т р е б о н и й. А что, как царевы подарки ей милее, дороже мужниных? Поразмысли-ка об этом, мудрый Менахен. Недаром все драгоценности, какие только сыскались у наших прославленных золотых дел мастеров, умельцев римских, были приобретены за большие деньги, тщательно упакованы, бережно доставлены и в знак почтения сложены к стопам красавицы Иродиады.
М е н а х е н. Быть того не может! Ведь царь женат и любит свою красивую подругу, а она — его. Это примерные супруги! Кроме того, Филипп доводится царю двоюродным братом, и Иродиада тоже с ним в родстве.
Т р е б о н и й. Царь всегда был неравнодушен к женскому полу и чересчур пылок, разве не так?
М е н а х е н. Нет, этого не допускают уже хотя бы их родственные узы, тем более — наши строгие брачные узаконения! Да и Филипп, пока жив, добровольно от своих прав не откажется. Сие невозможно, Требоний, невозможно!
Т р е б о н и й. Где власть — там возможно все. Кроме того, царь мечтает о наследнике, а его все нет и нет…
М е н а х е н. Бедная наша царица, верно, тоже что-нибудь прослышала. Поспешим отсюда, нужно быть начеку — вдруг еще прибудут гонцы!
Оба удаляются. Из покоев выходит Т а м а р в сопровождении З а м и р ы, И о а н н ы и д р у г и х п р и б л и ж е н н ы х.
Т а м а р (останавливается на краю террасы).
Здесь буду ждать. На море погляжу…
Проворно, словно золотые рыбки,
Несутся стаи волн издалека.
Их подгоняют ветры, что похожи
На рыбарей влюбленных, и вот-вот
Загонят их в объятия залива.
Щетина камыша и тамариск
На миг уйдут под воду, чтоб опять
Взметнуться, распрямиться… И на этих
Коварных удочках взблеснет улов
Продолговато-удлиненных капель,
На радость рыбарям, и, трепеща,
Сорвутся друг за дружкой им в колени.
В пучину загляну… Отрадна гладь,
Но не лежит душа к покою глади.
Все тянет вглубь… Здесь буду ждать, глядеть
Во мрак воды пытливо и печально,
Пока не различу в потемках дно…
З а м и р а.
Но, повелительница, жаркий пламень
Своих зрачков ты устремить должна
В иную сторону — туда, где солнце,
Наш лучезарный, наш исконный бог,
Дневной свершая путь, спешит к закату.
А вон ему навстречу и твое
Восходит солнце — столь же величаво,
С такою же улыбкой на устах,
Но с утренним румянцем и росистой
Посулою лобзания… А с плеч
Подир{68} такой же алый ниспадает.
Оно торопится тебя обнять
И озарить лучами после долгой
Тоскливой ночи, одинокой тьмы.
О, несравненное блаженство встречи!
Возрадуйся, царица, предвкушай!
Т а м а р.
Свой взор все глубже, глубже погружаю
На дно своей души, в пучину сердца.
Ах, сколько там переплелось теней!
Распутать, отвести бы эту тину…
Что кроется под нею в тайниках?
Томит меня предчувствие какой-то
Неведомой беды… Как заглушить,
Любезные наперсницы, дурное
Предчувствие, задобрить, обмануть?..
Хочу послушать ваше пенье, щебет
Саронских роз — певуний здешних мест.
Так пойте же! Настала золотая
Пора любовных, брачных игр — весна.
И может, мрак предчувствия растает,
Как тает сумрак ночи поутру,
И небосклон души заголубеет.
Утешьте песней!
И о а н н а.
Мы твою печаль
Развеять, повелительница, рады.
О, да ведь это — наш почетный долг
И сладкая обязанность… Ты только
Скажи, какой из песенных венков
Тебе милей, и эти молодицы
Его сплетут из нежных голосов,
Чистейших, как у жаворонка, звонких,
А я как старшая перевяжу
Веночек лентой, молодицам вторя.
У Халкол — целый песенный букет,
В котором есть и песня о голубке,
Тоскующей и ждущей голубка.
Цветет миндаль, она сидит на ветке,
И в клюве у голубки лепесток.
Вдруг встрепенулась, крылышками машет —
Он! Дождалась! И голубок летит
И держит в клюве ягоду для милой…
А вот — о том, как лань на водопой
Отправилась и, повстречав дружка,
Две жгучих жажды утолила разом…
Т а м а р.
Они милы мне как воспоминанье
Счастливейшей девической поры.
Но если я их светлою вуалью
Прикрою лик сегодняшнего дня,
Тем явственней души проступит бледность…
А! Поглядите, поглядите — рыбку
Схватил баклан противный. Как мне жаль!
Не для того ж ты выплыла, бедняжка,
Из тихой заводи, чтоб умереть!..
И о а н н а.
А может быть, тебе псалом Давида
Своею величавостью милей?
Псалом из тех, где глубина доверья
С высотами надежды заодно, —
Ведь наши силы укрепляет небо!
Приободрись, царица, распрямись,
Как кипарис, низринув бремя бури!
Не придавай значенья пустякам!
Будь гордою, и твердой, и отважной,
Какою ты была всегда с тех пор,
Как наш народ назвал тебя своею…
С какой бы радостью перелила я
Надежду из своей груди — в твою!
Ее поток влечет меня, уносит.
Да, да, предчувствие мне говорит,
Что к лучшему изменится наш старый,
Порочный мир, что станет он светлей
И целомудренней. Помолодеет
И воспарит орлицею… Бог весть,
Откуда эта благостная вера.
Ну, пойте!
Трубит труба.
Т а м а р.
Что это?
И о а н н а.
Оповещенье
О приближении царя. Когда
Труба взыграет в третий раз — владыка
Уже прибудет во дворец. Менахен
Всю стражу поднял на ноги…
Т а м а р.
Не пойте!
Не по себе мне. Страх меня объял,
Наперсницы любезные… Иначе,
Иначе как-нибудь мою тоску
Попробуйте развеять. Я от страха
Тростинкою под ветром трепещу.
Преданье лучше расскажите! Только
Чтоб длинным-длинным было, словно сеть,
И я в ней всеми остьями вниманья
Застряну, всею памятью прильну,
Приникну всем своим воображеньем,
Забудусь, потеряюсь и… очнусь,
Вернусь к действительности и увижу
Себя женой, царицею, что ждет
Супруга с нетерпением, владыку.
О, горе мне! О, я сойду с ума!
З а м и р а.
Да что с тобой, пресветлая царица?
Т а м а р.
Моя душа мятется, как ладья,
Когда с вершины Аэрмона{69} злобно
На озеро наскакивает шквал,
Взрывая гладь воды.
И о а н н а.
Да что с тобою?
Нам, преданным прислужницам, откройся!
Признанье, как дыханье, замутит
Поверхность зеркала — мы сплошь и рядом
Наводим тусклость на себя самих! —
Но отвернись — и пятнышко исчезнет!
Ты думаешь — пристанет, не сойдет?..
З а м и р а.
Владычица, вот-вот вернется царь,
Твой любящий супруг.
Т а м а р.
Какой?.. Откуда
Тебе известно это? Где тому
Свидетельства? Ведь он меня покинул…
И о а н н а.
Свидетельства он привезет с собой.
Смотри — дымы вокруг Тивериады
В лучах заката светятся, струясь…
Т а м а р.
Глядите — ворон! И второй, и третий!..
Зловещую отбрасывая тень
И на море и на душу, нависли
Над бедной жертвой, каркают, почуяв
Добычу… Ой! Они, они!..
З а м и р а.
Кошмар
Тебя преследует — кошмар, который
Минувшей ночью воронов наслал.
Три ворона кружили над тобою,
Что предвещает, как сказал халдей,
Большую неожиданность.
Т а м а р.
Еще бы!
Я скрыла от халдея, что в одном
Из воронов я Ирода узнала,
Его оскал зловещий… А в другом…
О, этот крик, пронзительно-истошный!..
И о а н н а.
Тебе все это притчится, поверь!
Не вороны кричат — прибой рокочет,
Сбивая пену! Это — сон, игра
Воображенья… Так воспрянь же духом
И успокойся! Мужественной будь
И сильною! О, если б зачерпнула
Ты из горячего ключа моей
Надежды, веры!..
Трубит труба.
З а м и р а.
Царь уже въезжает
В ворота! Всюду толпы, давка, гвалт,
И город словно подожжен закатом.
На торжище смятенье, все спешат…
Т а м а р.
О, как заколотилось сердце!.. Мука,
Название которой я не знаю…
Мне худо, я должна побыть одна
И душу облегчить слезами. Разве
В таком расположенье я могу
Принять царя? Скорей же отведите
Меня в укромный уголок, чтоб я,
Увядшая былинка, освежиться
Могла росою слез, поплакать всласть.
Оправившись, я выйду. И надеюсь
Муж извинит, что мешкает жена.
Все, кроме Замиры, уходят.
Входят М е н а х е н, Т р е б о н и й, Х у з а, О б а д ь я и п р о ч и е ц а р е д в о р ц ы.
М е н а х е н. Становитесь рядом, все, все, не чинясь! Царь прибывает, и мы, верные его подданные и слуги, встретим его елико возможно смиреннее и, разумеется, со всеми почестями…
О б а д ь я. С величайшим почтением.
Х у з а. С глубочайшей любовью. А где же милостивая царица?
З а м и р а. Она долго ждала здесь. Потом вдруг ей стало дурно, и она на минутку удалилась, чтобы оправиться.
Входят царь И р о д, И р о д и а д а, С а л о м е я, П е р и т, А х и с а р и с в и т а.
В с е. Осанна! Приветствуем тебя! Слава тебе!
И р о д.
Расположимся в этих креслах, дабы
Полюбоваться пышностью торжеств.
Благополучно прибыли мы в наши
Владенья, в милую Тивериаду,
Исполненные самых добрых чувств.
Мы по морским просторам пролетели,
Снискав благоволение ветров.
И, крылья парусов сложивши в Акко,
Опять ступили твердою ногой
На сушу, и на всем извилистом пути
Народ нас обступал, не зная, чем бы
Нам услужить. И лица у людей
От радости и возбужденья
Пылали, озаряя нам сердца,
Как факелы кедровые. И всюду
Нас кликами приветствовал народ
И потчевал с усердьем беспримерным,
И полог славы воздвигал, и грел
Теплом сердец, и овевал нас лаской
Души благой. Забуду ль Сефорис,
Особенно радушный?!. Там источник
Восторга мириадами лучей
Исторгся, наполняя нас блаженством.
А здесь мы видим как бы апогей
Счастливых странствий и венец услады…
Благодарим! Мы посетили Рим —
Неколебимую столицу мира,
Кометой прилетели, чтоб отбыть,
Оборотясь сверкающей звездою.
При этом мы заботились не столько
О собственном тщеславии (хотя
Тщеславье — тоже добродетель!), сколько
О благе нашей родины, о том,
Чтобы ее, разъятую на части,
Срастить, объединить, став пестуном
И лекарем заботливым. Согласно
И благолепно наш народ свести
В единую семью, вдохнуть в него
И жизненные силы и желанья,
И в Иерусалиме на престол
По праву возвести, возвысить в нашем
Лице… Добыть и возвратить сполна
Достойное наследье славных предков.
Чтоб наши соплеменники опять
Могли бы благоденствовать под сенью
Родной лозы и финиковых пальм
От Дана до Вирсавии! Однако
Нам замыслы свои осуществить
Пока не удалось. Не потому, что
Мы были недостаточно усердны
И плохо подготовились. Отнюдь.
В охоте изощрись, мы были метки,
Хватало нам и оперенных стрел,
И тетиву мы вовремя спустили.
Но в Риме нынче неисповедим
И чрезвычайно странен ход событий…
Не так ли, дорогой Перит?
П е р и т.
О да,
Сиятельный мой господин!
И р о д.
Тиберий{70} —
Великий властелин, владыка мира, —
Подвластный мир лишив своей любви,
Остался на Капреях{71} и Сеяну{72}
Бразды правленья передал. А тот
(К нему закрыло доступ наше званье)
Державой правит, словно Фаэтон{73} —
Небесной колесницей, повинуясь
Лишь мимолетным прихотям. То вдруг
Из головокружительнейшей выси
Нагнется за каким-нибудь земным
Цветком, блестящим камешком… А то вдруг
Вслед облаку помчится, как шальной,
И молнию Зевесову исторгнет…
Но, к счастью, нынешних событий ход
Молниеносен, ибо огненосен:
Огонь, глядишь, взметнулся и погас,
И в бездну прошлого бесследно канул…
Вот потому-то будущее нам
И видится отрадным, лучезарным.
(Иродиаде.)
Не скучен ли тебе наш разговор,
Голубушка?
И р о д и а д а.
О нет, мой повелитель!
И р о д (продолжает).
К тому же по прибытье в город нам
Оказан был торжественный и лестный
Для нашего достоинства прием.
Патрицианские семейства, словно
В намеренье друг друга превзойти,
Нам воздавали почести. А власти
Приветствовали нас на свой манер.
И триумфально с Форума, который,
На удивленье нам, был запружен
Необозримою толпой народа,
Мы вслед за строем ликторов прошли
В сопровожденье высшего синклита
На знаменитый Капитолий, где
Достигло чествованье высшей точки.
В сенаторские тоги облачась,
Почтенные старейшины все разом
С мест поднялись и пылко, как один,
Провозгласили «Ave[143], царь! Будь гостем!»
Не так ли, мой письмоводитель?
П е р и т.
Так,
Светлейший царь и господин!
И р о д.
А все ли
Благополучно в нашем доме?
М е н а х е н.
Все,
Все, государь. Как будто строгим оком
Ты надзирал за ним издалека.
Твои прислужники и царедворцы
Держались безупречно и тебя
Не посрамили.
И р о д.
Что ж, весьма отрадно.
Любезный мой Менахен. Ты всегда
Мне был не только близнецом, но как бы
И двойником, рачителем моих
Надежд, ревнителем моих стремлений.
Недаром нас одна вскормила грудь, —
Отсюда наша близость… И поверь мне,
Я не забуду верности твоей
И прочих преданных мне приближенных.
А в крепости и войске каково?
А х и с а р.
Да тоже все в порядке, все отменно.
И р о д.
Рад слышать. Ну а как велись дела
Высокогосударственные? Долго
Отсутствовали мы…
Т р е б о н и й.
О, властелин,
Во всем предначертаньями твоими
Руководясь, вершили мы дела.
Спор с финикийцами благоприятно
Для нашей Галилеи разрешен.
Изрядно потеснили мы соседа.
Наместник римский в Сирии Вителлий{74}
Решительно признал твои права.
И р о д.
Мы сами убедились, возвратись,
Как присмирел он… Ну а что с Дамаском?
Т р е б о н и й.
Дамаск стоит, как прежде, на своем
И не желает властью поступиться.
Вителлий тут ничем помочь не мог:
Сирийский царь противится и даже
К угрозам прибегает.
И р о д.
Милый тесть!..
Рычаг авось отыщется, которым
Мы сковырнем означенный оплот.
И засверкает нам Дамаск однажды
Своею белокаменной красой!
А много ли посланий, донесений?
Т р е б о н и й.
Остановлюсь на самых важных. Вот
Послание из Иерусалима.
Синедрион{75} потребовал от нас,
Поддержкою Пилата{76} заручившись…
И р о д.
Ах вот как! Значит, и сюда клешню
Протягивает выкормыш Сеяна?
Т р е б о н и й.
Потребовал, чтоб мы тотчас узду
Накинули на Иоанна, дабы
Его усердью положить предел,
То бишь — сгубить, сжить со свету… Однако
Мы не придали этому значенья…
И р о д.
И правильно. Ведь Иоанн — наш друг,
Он — светоч духа, наши взоры будут
Устремлены к нему и впредь. Он свят,
Он справедлив и сделать зла не может,
Творя добро. И натиск отразить
Сумели вы искусно. А в народе
Какие настроения?
О б а д ь я.
Народ
Исправно платит подати, владыка,
Возросшая взыскательность властей
Способствовала этому немало.
Однако же дозволь правдивым быть,
Как то и подобает верным слугам.
Народ заждался. Нужно облегчить
Согнувшее его на пашне бремя.
Оно повинно в том, что все скудней
Ломоть в горсти и все бедней одежда
На изможденном теле. Словно раб,
Трудясь на царских нивах подневольно,
Ярмо повинностей влачит народ.
Вдобавок он нуждается в защите
От разных вымогателей — своих
И чужеземных, пришлых, особливо —
От пограничной стражи.
И р о д.
Погоди,
И без того сказал уже немало.
Тебе, Обадья, ведомо, что я
Пекусь о благоденствии народа
Отечески и буду печься впредь,
Радея о народе всей душою.
Но и народу следует понять:
Его мозоли — царское богатство,
Сокровища, защита, сила, власть,
Преумножающая состоянье.
Пот хлебопашца — это жемчуга
В короне, что венчает государя
И радугой преуспеянья всем —
И венценосцу, и народу — светит.
А кровь народа — пурпур на плечах
Царя, заря величия и славы,
Что над земной юдолью занялась.
В толпе глухой ропот.
Что значат эти вздохи, этот ропот?
(Иродиаде.)
Довольна ли ты мной, моя краса?
Шепни, Иродиада…
И р о д и а д а.
Очень, царь мой!
И р о д.
Мы всей душой печемся о народе!
Так будет, разумеется, и впредь.
Мы чувствуем свое сродство с народом
И пряжу жизни, коли порвалась
В ней ниточка какая, будем вместе
Чинить и восполнять на свой манер,
Оберегать обычаи и нравы
И ревностно заботиться о том,
Что именуют нивой просвещенья.
Мы эту ниву окропим росой
И опылим пыльцой всего, что сделал
Блестящий римлянин и тонкий грек,
Дабы она цветами запестрела
Искусств и образованности. Мы,
Из странствий возвращаясь, не забыли
О наших подданных. Бесценный дар
Мы приготовили для них. Пусть нынче
Венцом успеха царское чело
И не украшено, зато корона
Венчает сердце государя — он
В отчизну триумфатором вернулся,
В любви триумф одержан им. И вот —
Супруга государя, мать народа!..
Голубка, подтверди мои слова,
Кивни своим сатрапам благосклонно!..
В толпе движение и возглас: «Боже правый!» Царедворцы ошеломлены.
Т р е б о н и й (вполголоса Менахену).
Ну, каково?..
М е н а х е н (так же Требонию).
Я просто поражен…
И р о д.
Что за галдеж? Кто смеет нам перечить?
А ну-ка, Севна, живо навести
Порядок!.. Кто взывает к богу? Знайте:
Наш выбор, наша воля тут — закон!
Ведь это нас касается, и только.
Да, да! И кончено… А это — дочь
Иродиады, стало быть, и наша.
Возлюбленное чадо, улыбнись!
О, Саломея, золотистый лучик
На оснеженной крутизне Аэрмона.
Быть матерью народа и тебе!
Ты, кажется, спросить о чем-то хочешь,
Прелестная подруга?..
И р о д и а д а.
Лишь о том.
Единственная ли твоя подруга —
Иродиада? Помни, лишь вдвоем
Связуют нить любви. Вдвоем…
И р о д.
И верно.
Но где Тамар? Где бывшая царица?
Менахен, Хуза!..
Х у з а.
Вот она идет.
Входит царица Т а м а р со своей свитой.
Т а м а р.
Я здесь, мой царь! Прости великодушно,
Что так замешкалась… А впрочем, я
Пришла, как только осушила слезы,
Должно быть, слезы радости… Но кто,
Кто занял место подле государя,
Мое по праву место?
И р о д.
Подле нас —
Царица и супруга наша. Верно,
Прекрасная моя Иродиада?
А это Саломея, дочь ее
И наша дочь отныне.
Т а м а р.
Сон зловещий!..
Слетелись вороны, чтоб исклевать,
Чтоб растерзать мне сердце… Пусть терзают!
Слыхала карканье, но не оглохла.
Уто́к предвестья черным червяком
Сквозь пряжу чувств, сознанья извивался,
Но не ослепла я и, видишь, пью
Полынь, которую великодушно
Ты уготовил для меня, и вспять,
К истокам скорби истекают слезы.
Но раз она твоя жена, о царь,
И стало быть, законная царица,
То кто же я, злосчастная?
И р о д.
Не то
И не другое с этого мгновенья.
Ты не нужна нам боле.
Т а м а р.
О творец,
Ты слышал эти речи? Не нужна я…
И как не помрачатся небеса,
Как не померкнут звезды?!. Тот, который
Перед лицом твоим давал обет
И свято клялся в верности до гроба,
Мной помыкает… Что творишь ты, царь?
Что за нужда тебе повелевает
Взять на душу неискупимый грех?
Да разве я Агарь{77}? О нет! И разве
Тебя я стала недостойной вдруг?
Была ль я непокорною, неверной?
Луну и звезды, солнце призови,
Пусть в душу мне посветят — ни единой
Зазорной мысли не увидят в ней.
Люблю тебя доселе! Так за что же
Меня ты гонишь, венценосный муж?
И р о д.
Ты чужестранка и к тому ж бесплодна.
Закон не возбраняет покидать
Подобных жен. Не так ли, книгочеи,
Советники? Менахен, подтверди!
Ты сведущ в уложеньях и законах.
М е н а х е н.
Не гневайся, владыка, но слуге
В подобных случаях молчать пристало,
Хоть сердце разрывается…
О б а д ь я.
Ты прав,
Мой повелитель!
Т а м а р.
Змий, хамелеон!..
Царь, я свою свободную отчизну,
Свой царский род, богов своей страны —
Все, чем жила и дорожила прежде,
Беспрекословно в жертву принесла
Тебе, стремясь приноровиться, сжиться.
И словно персик, словно деревцо,
Я, пересаженная на чужбину,
Пустила корни, свыклась, привилась.
И видит бог — шесть лет над кровом наших
Надежд и чувств прошли, как светлый сон.
Ах, нет, еще шести не миновало!..
И р о д.
Мы каждою минутой дорожим,
И бесполезны эти проволочки.
Уймись, Тамар, и покорись судьбе!
Т а м а р.
Не замолчу, пока послушен голос,
А станет глохнуть — шепотом весь мир
Оповещу о страшном злодеянье.
Лети по белу свету, мой укор!
Душа, рыдай, оборотившись ветром,
Не знающим, откуда и куда
Несется он! Беспечно же, владыка,
Меня ты предал!.. А ведь я ни в чем
Перед тобой не виновата, нет!
О, вопиющая несправедливость!
Неужто твой рассудок заодно
С истекшим днем не помрачен? Неужто
На месте сердце? Загляни в себя!
Угасла совесть… Тлеет ли хоть искра?
Так оскорбить, унизить, пренебречь!..
И р о д.
Молчи! Не то…
Т а м а р.
Кто, кто тебя похитил?
Исподтишка… Я знаю кто. Она!
Завистница. Злодейка. Губы лживы.
И глаз дурной. Верни мне то, что мне
Принадлежит по праву! И немедля!
Иль заповедь забыла «Не кради!»?
Ужо господь за это покарает!
Ты и шестой пренебрегла…{78} Стыдись!
Бесстыжая, покайся!
И р о д и а д а.
Повелитель,
Вступись же, от гадюки защити!
От этой гадины арабской! Жалит
И пышет лютой злобой василиск…
А впрочем, нет, постой! Сама с ней справлюсь,
Я за себя сумею постоять
И прогоню ее в пустыню, в камни,
Где вылупилась эта тварь. Ступай!
Да знаешь ли ты, пришлая, что внучка
Я Ирода Великого? Престол
По праву мой. И ты должна отречься
И уступить Иродиаде трон,
Куда тебя вознес всего лишь случай.
Тем более что Ирод, царь, меня
В своем лелеет сердце августейшем,
Тебя изгнав оттуда. Преклони ж
Колена перед нами в знак смиренья!
Пока ты здесь — ты в подданстве у нас!
И благодарность за гостеприимство,
За все, чем пользовалась, — соизволь
Нам выказать! Довольно, погостила!
Колена преклони и уходи!
Ступай, исчезни с наших глаз, бродяжка!
Т а м а р.
Перед тобой колена никогда
Не преклоню! И знай, что в этой тяжбе
Я призываю в судьи весь народ.
Ты заришься на то, чем я владею
С его благословенья. Услыхав
Мой зов, народ рассудит справедливо
И вынесет достойный приговор.
И — горе вам!
И р о д и а д а.
Что?! Воля властелина
Превыше дел и помыслов людских!
Она — закон, который правит миром.
Известно ли тебе о том, змея?
И р о д.
Ты так и брызжешь яростной слюной!
Довольно бесноваться и злословить…
Советую: покуда не постиг
Тебя нещадный град царевой кары,
Вполне тобой заслуженной, Тамар, —
Уйди с дороги подобру-здорову!
Ступай-ка с богом, устранись, не то
Мы сотню стражников — опору власти —
На помощь кликнем…
Т а м а р.
И от них народ
Свою царицу защитит! Он чуткий
И благодарный. На мою любовь
Он отвечал любовью. Я склонялась
Над ним, спеша помочь ему в беде,
Утешить в горе и пролить на раны
Целительный бальзам. Пеклась о нем,
Как мать — о дитяти…
И р о д.
Иродиада,
Пойдем, голубка! Нынче — пир горой
В честь моего и твоего приезда,
А завтра — свадебное торжество,
Веселое, блестящее, как слава…
И р о д, И р о д и а д а, и х с в и т а и в с е ц а р е д в о р ц ы удаляются во внутренние покои; остаются лишь царица Тамар и Замира с Иоанной.
Т а м а р.
Прелюбодействуйте, чтоб довершить
Свое паденье! Погрязайте в блеске
Разврата, кутежей!.. Я знаю: бог,
В которого уверовала свято,
Не станет снисходительно взирать
На ваши оргии. Кошмар Содома
Обрушит он на вас громами туч
И молнией летучею и в клочья
Тенета непотребства изорвет!
Х у з а (выбегая из внутренних покоев). Не мог я больше оставаться в этом вертепе!.. О, милостивая государыня-царица! Не подслушивают ли нас фискалы?.. Какая неслыханная несправедливость! Слов не нахожу! Однако ж утешься, царица, коли можешь, в горе своем, ибо вот оно, возмездие, — всеобщий ужас, изумление, растерянность вызвал безрассудный поступок царя! Тяжелый удар нанес властелин народу, а народ не прощает кровавых злодеяний. Всем честным соплеменникам нашим царь нанес удар в самое чувствительное место. И у меня сердце доселе кровоточит. Все, конец моей службе при дворе!
И о а н н а. Хуза, царица будет нашей гостьей, нашей заступницей… И поразмысли, Хуза, посоветуй, что делать дальше?
Т а м а р. Благодарю вас. Я уже знаю, как поступить. Мой добрейший отец, царь арабский, помимо прочих городов владеет еще и древним Дамаском. Там его наместник и множество должностных лиц. Я отправлюсь туда в ближайшее время. А оттуда — в Петру.
Х у з а. Кто-то скачет по торжищу прямо ко дворцу. Видно, издалека. И очень торопится. Соскочил с коня, привязал его под фонарем к кедровому столбу и, шарахаясь из тени в тень, крадется, точно коварный хищник.
Появляется Ф и л и п п.
Кто ты?
Ф и л и п п. Чуть потише, дружище… Я — Филипп, ограбленный горожанин из Сефориса. (Распахивает свою накидку.) Не узнаешь меня, Хуза? Под покровом ночи прискакал я, как тайный злодей, чтобы схватить злодеев явных… Ба, да здесь и ее величество царица? О, прими мое искреннее соболезнование! В столь поздний час, под открытым небом… Догадываюсь, что с тобой произошло. Это ужасно! Я — муж несчастной Иродиады… И несчастный отец единственной моей дочери, прелестной Саломеи. Ее увлекла за собой на погибель эта ветреная женщина! О, скорей бы вырвать ее отсюда!
И о а н н а. Как могли они это сделать против твоей воли?
Ф и л и п п. Я ни о чем не догадывался. Когда царь по дороге в Рим, к величайшему моему изумлению, остановился у меня, чтобы развлечься, я, поглощенный обязанностями гостеприимного хозяина, не заметил никаких признаков сговора. Но несомненно: они уже тогда поладили, а возможно, и условились обмануть и обесчестить меня, нанести мне тягчайшее оскорбление. Бесстыдники так и поступили, выставив меня на посмешище. Все это время я находился по торговым делам в Тире. До дому добрался только сегодня под вечер. Перепуганный домоправитель, ни жив, ни мертв от страха, рассказал, что случилось в мое отсутствие, и тут же протянул мне послание царя, где злейший мой враг в довершение всех бед без зазрения совести объявлял, что изгоняет меня с родины и присваивает себе мое имущество. Что было делать?.. Будто укушенный змеей, я, как только пришел немного в себя, решил действовать не мешкая — снова собрался в путь, прихватил с собой оружие, вскочил на огненного скакуна… и вот я здесь, готовый на все, готовый жестоко отомстить негодяям за их вероломство, а главное — вызволить свое дитя!
Х у з а. Филипп, погоди! Не рискуй головой понапрасну. Храбростью тут ничего не добьешься, телохранители совладают с тобой в два счета. Лучше дождись удобного момента, когда обстоятельства будут тебе благоприятствовать. Слушай, Филипп! Ее величество царица намеревается отбыть в Дамаск, а оттуда — в Петру. И уж коли ты все равно изгнанник, лишенный права проживать в царстве Ирода, — сопроводи царицу в Дамаск, а потом…
Т а м а р. И я прошу тебя о том же, Филипп. Только до Дамаска…
Ф и л и п п. Любая твоя просьба, царица, для меня — повеление моей царицы. Благодарю тебя, Хуза, за проблеск света во мраке… О, дочь моя! О, день возмездья, прилетай скорее на огненных крылах!..
Х у з а. Тсс!.. Идет стража… Соблаговоли, царица! Нам лучше уйти…
Все удаляются.
З а н а в е с.
И о а н н (выходит на просцениум).
Меня с простым народом породнила
Еще и бедность. Я по доброй воле
Бежал в пустыню, ибо, потакая
Своим тщеславным прихотям, мы словно
Откармливаем скакунов, и те
Мчат седока к хоромам, где насилье
Над ближними — настил для скакунов.
Гордыня служит кровлей, норовя
Затмить достоинство, заслуги чести
И светозарность духа. Небесам
Смешно глядеть, как эта кровля, пыжась,
Вздувается и тщится прободать
Рогами башенок лазурный полог.
Обжорство и разврат — вот чем живут
В таком вертепе… И приспело время
Его порушить! Я употреблю
Для этого все силы, что обрел я,
Припавши к высохшей груди пустынь,
Влекомый к ним неизъяснимой страстью.
Устои низменные расшатать,
Повергнуть твердолобые опоры
И превратить хоромы непотребств
И подлости в развалины, как в Газе
Герой Самсон{79} когда-то учинил.
Себя сгубил, зато погреб в руинах
И Дагона и записных гуляк…
Все помыслы мои и все усилья
Устремлены к тому, чтоб сокрушить
Обитель зла, где подлые вельможи —
Пособники грабителей живут,
Охотники до взяток, подношений,
Глухие к горю и мытарствам вдов,
На сиротах готовые нажиться, —
Сановники, князья и их рабы…
Мне предлагают помощь бескорыстно.
Признателен весьма. Но я даров
Не принимаю. Мне вполне достанет
И шерсти на одежду, что дает
Линяющий верблюд, и пропитанья,
Которое искусная пчела
В дупле готовит — в очаге дубовом.
А то так под открытым небом стол,
То бишь пустыню, падшая кобылка
Накроет для меня и угостит
Свежатинкою, лакомством — собою.
Сегодня мне подушкой — мягкий мох,
А завтра — твердый камень. Чистый воздух
И чувства освежает и бодрит.
Из недр скалы ударит ключ, коль скоро
Сам жаждущий тверд в вере, как скала…
И для любого, кто бы ни нуждался
В подмоге ваших рук, тепле сердец, —
Добро творите, защищайте грудью
Того, кто беззащитен! А потом
Да снизойдет покой в мою и вашу
Кипящую негодованьем душу!
Мир и покой да осенит вас всех!
Покой, который величав, как небо,
И, как оно, превыше всех скорбей,
Окутавших юдоль земную мраком.
Превыше бездн коварства, и вершин
Гордыни, и насупившихся дебрей
Звериной ненависти, и пустынь
Тупого равнодушия. Превыше
Зарниц ума, что хитростью своей
Взор простоте слепит и затмевает
Сиянье честности. Превыше бурь
С мечами молний, выкованных местью,
Репья злорадства — этого бича
Для всходов благородного порыва.
Превыше всякой скверны, всех невзгод.
Мы все землей земными рождены
И говорить способны лишь земное.
Я — глас, который возвестил свое.
Пойду туда, где все еще пустыня,
И глухомань, и толпы диких скал,
И там останусь до тех пор, покамест
Шершаво-хмурый кряж вблизи Хеврона
Навеки не сомкнется надо мной.
(Уходит.)
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Двор замка Макор. В укромном месте каменная скамья, над нею зарешеченное окошко. Под дворцовым порталом спуск в подземелье и потайной ход. М е н а х е н.
О б а д ь я выбегает из внутренних покоев.
М е н а х е н. Что, уже, Обадья?
О б а д ь я. Еще минутку-другую. Ее величество царица тоже пожелала принять участие в охоте, поэтому вышла небольшая задержка… Она прямо-таки новоявленная воительница Дебора{80} или Юдифь{81}! Мне это по сердцу… А ты не в духе, Менахен. Что с тобой? Или плохо спал? Но, помилуй, что еще остается делать в этой сумрачной берлоге, как не спать?
М е н а х е н. Спал, как спалось… Все это уже давно меня мучит, гнетет. Тяжко на душе, но кому какое до этого дело?
О б а д ь я. Да я и не собираюсь лезть тебе в душу, боже сохрани, досточтимый начальник, соперник наших придворных мудрецов. Замечу только, что царь в своем государстве повсюду дома. О, когда-то я слышал это собственными ушами! Хе-хе-хе…
М е н а х е н. Чтобы чувствовать себя повсюду дома — для этого надобно завоевать сердце народа! И прежде всего снискать любовь простого люда, ибо он несет на своих плечах тяжкое бремя, ибо он — основа всех основ, опора власти и славы мирской. Нужно уметь склониться над ним, посочувствовать ему в его страданиях. У нас же дело обстоит иначе. Царь в мнимой своей недосягаемости благоденствует на некоем воображаемом Олимпе и, упиваясь праздностью, отплясывает, топочет. А когда наперекор этому бешеному топоту из недр Олимпа доносятся рыдания и страдальческие вопли, венценосец начинает метать громы и молнии, точно обезумевший от ярости Юпитер!..
О б а д ь я. Эдак ты, чего доброго, бунтовщиков станешь превозносить до небес! Может, прикажешь наградить этих смутьянов, отметить, возвысить злодеев? Наказать их следует, Менахен, покарать! Чтоб другим неповадно было. Так поступил бы любой разумный правитель, это на пользу и царю и самому народу…
М е н а х е н. Враки! Напротив, гораздо больше пользы принесло бы милосердие.
О б а д ь я. Никогда! О милосердии не может быть и речи, Менахен… Безжалостно покарать виновных, уничтожить, и в первую очередь устранить источник всех зол, источник недовольства!.. Ты отлично знаешь, о ком я говорю. Надеюсь, на сей раз Иоанн не ускользнет от погони. Его схватят, доставят в крепость, и все успокоится.
М е н а х е н. Бессердечный ты человек! Самый ярый из фарисеев…
О б а д ь я. Но разве сам ты не нанес жестокого оскорбления царю и в особенности ей, царице? Разве не слыхал ты чудовищного обвинения, предъявленного иерусалимцами в Декаполисе{82}? Отчего ты не заткнул им рот, когда они клеветали на Ирода и поносили его?.. Но не будем горячиться, Менахен! Не знаешь ли, чем кончился вчерашний совет? Меня это очень занимает.
М е н а х е н. Скоро узнаешь об этом из уст самого сведущего. Не волнуйся, тебе, толстосуму казначею, тоже будет чем поживиться…
О б а д ь я. Не сердись, приятель, не сердись… (Уходит.)
М е н а х е н. Сумасбродный упрямец! Не видит дальше своего носа… Ох, это змеиное гнездовье!.. (Уходит.)
Входят И р о д, И р о д и а д а, С а л о м е я, ц а р е д в о р ц ы и п р и с л у ж н и ц ы.
И р о д.
Освободясь от бремени забот,
Мы распрямимся, наподобье древа,
Выпрастывающегося весной
Из-под сугробов снега на Аэрмоне.
Напружится и зазвенит! Вот только
Расправим плечи, обретем размах,
Натянем тетиву и спустим, тенькнув, —
И прямо к цели полетит стрела
Надежд и замыслов… Так на охоту!
П е р и т. Дозволь, сиятельный царь! Нужно еще дать распоряжения галилейским гонцам… Им пора отправляться, время не терпит…
И р о д. Ах да!.. Это бремя надобно не только сбросить с плеч, но и отшвырнуть его ногой, когда оно падет, столкнуть в пропасть!.. Наше решение мы обдумывали даже ночью, то и дело пробуждаясь ото сна, обдумывали, но не изменили ни на йоту… Каково же оно? Огласи, прилежный письмоводитель! Изложи! Но только кратко, самую суть…
П е р и т (читает). «Полномочному военачальнику Ахисару повелеваем: бунт, в каком бы месте Галилеи он ни вспыхнул, беспощадно подавить, опираясь на помощь римских гарнизонов. Под началом Севера{83} в нашем стольном городе, в Сефорисе…»
И р о д. И прочая и прочая!..
И р о д и а д а. Беглых бунтовщиков преследовать и за кордоном!..
И р о д. Разумеется. Записано ли это?
П е р и т. Да, мой повелитель. Кроме того, об этом же будет сказано в особом послании Вителлию.
И р о д. Превосходно. Читай дальше, да побыстрее, любезный Перит!
П е р и т. «Второе. Схваченных бунтовщиков по причине тяжких злодеяний строго наказать, особливо тех, кто напал на наш дворец Тивериадский и причинил ему ущерб, замыслив в него проникнуть и подвергнуть разграблению. И поелику покусились они на камень недвижный — побить их всех камнями…»
И р о д и а д а. На торжище перед дворцом. Камнями из его стен…
П е р и т. Так и записано, милостивая царица. «А тех, кто сжег и разграбил усадьбу царицы в Сефорисе, распять на пепелище друг подле друга, а буде огонь еще не утих — на нем их и сжечь…»
И р о д и а д а. Предварительно подвергнув пыткам, Перит…
М е н а х е н. О, карай милосерднее, любезный царь мой! Дай хотя бы в последнюю минуту проникнуть моему воплю в тайники сердца твоего! Смилуйся, на коленях тебя молю… Ты только подумай…
И р о д и а д а. Сие невозможно!
И р о д. Сие невозможно, сердобольный Менахен…
П е р и т. «А тех, что в Сарепте разорили виноградники царские, — повесить на тамошних шелковицах. Тех, кто спустил воду из царских прудов, — до конца их дней не выпускать из темницы. Тех, что корабли царские потопили в нашем море, — там же и утопить самих. Тех, кто в краю, находящемся за этим морем…»
И р о д. Все записано, как решено! Слово в слово.
И р о д и а д а. А сказано ли о возмещении убытков?
П е р и т. По вашему велению. «Всех, в том числе и наследников, заставить возместить причиненные убытки».
И р о д и а д а. В семикратном размере!
И р о д. Благо «семь» — наше священное число. Читай дальше…
П е р и т. «Третье. Набирать войско не только за мзду, но и принудительно…»
И р о д. Определена ли численность войска? Чем больше, тем лучше! Войско — это самые надежные доспехи, самая крепкая крепость. Живем мы в трудные, неспокойные времена. Что там еще, велеречивый наш письмоводитель?
П е р и т. Упорядочение податей, великий царь.
И р о д. Храброе войско и полная казна, кровь и пот народные вместе… вот почва, на которой царский вертоград поднимется не по дням, а по часам. Будь же краток!
П е р и т. «Повелеваем прежние подати увеличить и ввести новые. Повысить пошлину за проезд и провоз. Вдвое продлить срок принудительных работ и таким путем ускорить строительство…»
И р о д. То, чему нанесло урон сумасбродство подданных, поневоле приходится исправлять царскому благоразумию. Так уж ведется на белом свете, увы!.. Царь есть царь, его голова полна блестящих мыслей и замыслов, его сердце жаждет осчастливить других и самому чувствовать себя поэтому счастливым. Ведь так и должно быть, премудрая Иродиада? Стало быть, Перит, с этим покончено? Все правильно. Не будем же терять времени понапрасну.
Так на охоту! Видишь, дорогая
Супруга, — аваримские леса{84}
Опушкой окоема протянулись.
От них отходят клином два мыска,
Как будто две внушительные ветви.
И все еще заполнен этот клин
Тенями — повседневная одежка,
Которую, должно быть в нашу честь,
Леса снимают, облачаясь в роскошь.
Двукрылье это Фасгою{85} зовут,
И там сегодня зазвучит охота,
Неслыханною музыкою гон
Взыграет по окрестностям… А правда ль,
Начальник крепости, что вепрь туда
Полакомиться желудем заходит
И землю роет рылом?..
К а с т е л я н.
Да, мой царь.
И р о д.
Вообрази, премудрая подруга
(Воображенье — это чародей,
Ему пространство, время — не помеха,
Куда угодно нас перенесет), —
Вообрази, что это густогривый
Лес в Калидоне, где кабан шалит
И вспарывает страшными клыками
Жизнь на земле, принадлежащей нам!
Где б ни пришел с ней в соприкосновенье, —
Опустошая нивы, губит хлеб
В зародыше… И мы, затеяв нынче
Охоту, этот знатный гон, хотим
Настигнуть чудище. О, я желал бы
При сем быть Мелеагром{86}, ну а ты,
Царица, будешь истою Атлантой.
Метнешь копье и ранишь кабана,
Стрелу пошлешь в зрачок его горящий,
Когда кабан из чащи напролом
Помчится. Ну а я… я… если счастье
Мне улыбнется, — чудище добью.
В путь, господа! Вы нынче все, наверно,
Суть витязи охоты. Пусть же все
Сопутствуют нам, кроме тех, конечно,
Кого удерживают в сих стенах
Обязанности. Женщин приглашаем.
О женщины, жемчужины!.. А где
Загонщики? Где гончие собаки?
Оруженосцы?
К а с т е л я н.
Все уже внизу,
Готовые по твоему приказу
Отправиться в поход.
И р о д.
Носилки, эй!
Носилки пурпурные для царицы!..
Да где ж они, носильщики рабы?..
Ах, боже мой, какая нерадивость!
И р о д и а д а.
Не нужно, дорогой супруг, носилок.
Пусть лучше оседлают мне коня,
Взнуздают вихрь!..
И р о д.
Да ты же — Ипполита{87},
Ты — гордость амазонок! Я — Тезей{88}…
Нет, мы сегодня калидонцы… Может,
И у прекрасной Саломеи есть
Какие-либо пожеланья? Верно,
Хотела б ты на крыльях полететь.
Но на каких, скажи?! На мотыльковых?
Сейчас навряд ли сыщешь мотыльков.
На птичьих уж тогда… На крыльях чайки?
Или на соколиных? Те быстрей…
Ты — дочь богини красоты, и крылья
Тебе даны с рожденья. Кыш, Эрот!..
С а л о м е я.
Я не поеду.
И р о д.
Как? Но отчего же?
С а л о м е я.
Не хочется.
И р о д.
Отказ слетает с уст
С такою легкостью!.. Да ты крылата
Крылатостью строптивой стрекозы!
Не хочется? Возможно… Обладаешь
Ты собственною волею уже,
И, стало быть, не все тебе по вкусу.
Но рассуди: еще ты молода,
И для того, чтоб что-то значить, воля
Твоя должна сомкнуться с волей тех,
Кто старше и сильнее. Плющ недаром
Вкруг дуба вьется, связывая с ним
Свое благополучье, процветанье
И доверху карабкаясь, — не то
Он будет стлаться и его растопчут.
Хотя он и нахлебник — не беда!
Зато здоровьем пышет, процветает
И лоснится улыбчивостью щек.
И льнет его листва к листве дубовой,
Как к близнецу близнец… Бери пример!
На древо нашей воли, что доныне
И зелено и крепко, ты навей
Свою лозу, непрочную покуда,
И венчиками расцвети для нас!
Гранатовыми чашечками — ну же!
С а л о м е я.
Нет, не поеду.
И р о д и а д а.
Вижу, ты опять
Капризничаешь, гадкая девчонка,
Ослиное упрямство, прихоть, блажь!..
Вон сколько глаз таращится, и в них
Читаю порицанье. Разве можно
Вести себя, как ты?!
С а л о м е я.
Царица, мать,
Сама ты говорила, что мой возраст —
А мне уже пятнадцать полных лет! —
Предполагает большую серьезность,
Решительность и постоянство… Я
Все это обрела уже и знаю,
Ты мне простишь, что на своем стою,
Отказываясь ехать…
И р о д и а д а.
Отговорки!
Поедем, торопись и знай, что мать
И почитать и слушаться пристало!
С а л о м е я.
О боже!..
И р о д.
Ну а если царь велит?
Так как же?
С а л о м е я.
Не хочу.
И р о д и а д а.
Ну и сиди!
Упрямица, строптивица!.. Ступай-ка
В каморке самой дальней потомись
И в наказанье поскучай! Мелита,
Семпрония и Абда, вам стеречь
Мы поручаем узницу!
С а л о м е я с н е с к о л ь к и м и н а п е р с н и ц а м и удаляется во внутренние покои.
И р о д.
Досадно,
Весьма досадно…
И р о д и а д а.
Злюка!.. Ну, так в путь!
И р о д.
Ее норовистость и та прелестна!
Цветок, что гневно выставил шипы
И полностью раскрылся воплощеньем
Редчайшей, совершенной красоты…
Итак, мы выступаем. Гон! Охота!..
В с е уходят.
С а л о м е я в сопровождении н а п е р с н и ц выходит из внутренних покоев.
С а л о м е я.
Нет, в этой отвратительной дыре
Я не останусь больше ни минуты —
И что угодно делайте со мной!
А б д а.
Принцесса, дорогая, ради бога!..
О, если матушка узнает — нам
Несдобровать, нам всем, ведь ты же знаешь,
Царица так строга, что не простит
Малейшего проступка.
С а л о м е я.
Будь что будет!
Мне, Абда, нужен воздух, нужен свет,
Я не сова — страшилище ночное.
Я — птица, что взмывает над гнездом,
Как пущенный пращою камень или
Мяч, брошенный рукою игрока,
И тонет и теряется в лазури…
Вбираю с наслажденьем синеву,
Изжаждавшимися губами воздух —
Нектар души, разлившийся во всю
Ширь поднебесья. Пью его глотками,
Огромными, как волны, а зрачки
Затмившиеся жадно поедают
Хлеб солнышка, ломоть… еще ломоть…
Краюха золотиста, словно сдоба.
Как эта пища здорова, вкусна!
Как сладостно питье!
М е л и т а.
Оно, пожалуй,
Застрянет в горле, причинит нам вред…
Остерегись, принцесса!
С а л о м е я.
Ах, Мелита,
Какая ты смешная, у тебя,
Наверное, желудок никудышный…
Да был ли вреден хоть когда-нибудь
Свет солнца — дню? Вот мрак — другое дело.
По вечерам недомогает день
И голову тяжелую склоняет
В зеленую подушку на горах.
По телу судороги пробегают,
И что ни вдох — то вздох, и что ни взгляд —
То лихорадочное полыханье.
А если что-то силится сказать —
Стон из груди, громоподобный рокот…
А б д а.
Но все сильнее будет он горчить,
Напиток этот…
С а л о м е я.
Что, он — яд смертельный?..
Ха-ха! Не пей, голубушка, не пей,
А то еще отравишься, бедняжка,
Умрешь!.. Глаза у страха велики.
Но даже ваш веселый бард Гораций{89}
Не пил такой амброзии, когда
Слагал стихи блистательной Гликере{90} —
А ведь фалернское поэт любил!..
А что любил Анакреон{91}, Мелита?
Какое, Абда, пил вино Давид{92}?
А впрочем, все равно… Я — о напитке,
Которым опьяняются с утра
Все трезвенники, чтоб еще яснее
Стал разум, — ведь случается, что сном
Он затуманен с ночи…
М е л и т а.
Ах, пойдем же!
Мы — люди подневольные… Пойдем!
А б д а.
Не будь жестокосердной! А иначе
Пропали мы… несдобровать…
С а л о м е я.
Эх вы,
Трусихи и кукушки, у которых
Дрожат ресницы, крылышки дрожат.
При виде пугала готовы порскнуть
Из собственного закутка… Ну, ну,
Воспряньте духом! Я за все в ответе.
Есть ключик у меня, да, да, есть ключ
От сердца материнского! Умелец,
Которого Пройдохою зовут,
Мне выковал его, снабдив бородкой
Испытанных уловок и зубцом
Умильно улыбающейся лести.
Я ключик вставлю, поверну в замке —
И сердце отворяется, воркуя
И привечая собственную дочь
Как дорогую гостью… Вы не бойтесь!
И что нам делать в комнате?
А б д а.
А здесь?
Тут даже холодочка не отыщешь,
Растет один лишь чахлый кипарис…
С а л о м е я.
Мне нравится на лицах смуглость так же,
Как и румянец розы. Я люблю
Сиянье на небе… О, здесь мы можем
Побегать взапуски по крепостным
Стенам, по этим галереям. Гляньте!
Там что-то шевельнулось. Чья-то тень.
Да это, кажется, Менахен. Кудри
Блестят и отливают серебром.
Наверно, наблюдает за охотой
И этим развлекается — чужим
Досужим развлеченьем. И не так ли
Весь белый свет развлечься норовит?
Так развлечемся же и мы! Кто первый
Проворство явит и на кипарис
Вскарабкается, наподобье белки?
А б д а.
Одумайся, принцесса, это все
Забавы неуемных ребятишек,
Мальчишеские игры, озорство…
И царскому дитяти не зазорно
Побегать, порезвиться, но ведь ты
Уже не маленькая — повзрослела.
С а л о м е я.
Я — падчерица, Абда, а не дочь,
А это не одно и то же.
А б д а.
Полно!
Ведь сразу видно: ты царю милей,
Дороже, чем отцу родная дочка…
С а л о м е я.
Благодарю. Но что мне, Абда, в том?
М е л и т а.
О да, ведь ты на выданье, ты — роза
В расцвете благовонной красоты,
Очарованья, неги средоточье…
О, счастлив тот жених, кому женой
Ты станешь.
С а л о м е я.
Замуж никогда не выйду.
Любезные подружки, никогда!
Хотела б стать я храброй, стойкой девой,
С воинственной отвагою в груди.
И чтобы все опасности, преграды
Мне были нипочем, чтоб я не зналась
Со страхом бледнолицым. Я хочу
Стать героиней, вроде тех, которых
Народ наш в прошлом славою венчал.
И если нужно — послужить народу.
А б д а.
Давайте силой меряться, бороться!
Э, то ли дело битвы в Колизее…
Я там не раз бывала, и всегда
В кругу придворных женщин, заодно
С женой Германика{93}. Вот состязанья!
Вот зрелище! Как будто бы клубки
Гигантских змей, сплетенных в поединке,
Вонзившихся друг в друга, по песку,
Перетирая в пыль его, метались
Тела бойцов в сверкающей броне.
Рабы, но что ни гладиатор — витязь!
Щит загудит, преломится копье,
Треск, хруст — и то восторженность, то ужас
Владеет зрителями… Много раз
Увенчан пальмой первенства был некий
Проворный гладиатор. Видно, он
Добыл себе свободу на арене.
Под стать сосне самнитской статен. Грудь
Широкая, а ноги мускулисты.
Откинутая гордо голова
Красива. И не сходит с губ улыбка.
Весь в напряженье и настороже,
Наносит ли удар иль отражает.
Он, кровью истекая, вел борьбу
С коварным барсом. Руки и лодыжки,
Все тело в ранах… Но в конце концов
Брал верх и, мертвой хваткою вцепившись
В загривок зверю, волочил его
Вдоль по арене. Зрители все разом
Вскочивши с мест, неистовый восторг
И одобренье бурно выражали,
Бросали победителю дары…
И мы из ложи, убранной нарядно,
Гирлянды роз бросали. Я сама
Снимала золотистый венчик, чтобы
Вручить почтенной Ливии, и мы
Цветами засыпали паладина…
Вот это были поединки, да!
М е л и т а.
А видели б вы истмийские игры!..
У моря, там, где две струи в прибой
Сливаются, напористый, гремящий,
Стоит задумчиво священный бор.
Там посреди лужайки, что привольно
Простерлась в окружении дерев, —
Огромная фигура Посейдона,
Которую Пракситель{94} изваял.
И грозный бог с трезубцем заостренным
Ристалище собою осенил.
Там вихрем пролетали, состязаясь,
И всадники, и сонмы колесниц
С четверкой скакунов, да так, что спицы
Сливались в колесе, рождая гром.
А б д а.
Ну будет вам, подружки, перестаньте
Бахвалиться! Уже довольно с нас
Диковинных, волнующих рассказов.
Нет, состязанья — это для мужчин.
Метание копья, бросанье диска,
И скачки, и бог знает что еще…
Они судьбу испытывают всяко,
Жестокими проделками подчас,
А то — головоломным ухищреньем.
Но не для женщины все это — ей
Смиренные пристали развлеченья,
Они слегка рассеивают нас,
Неистовства и сумасбродств чураясь.
Вот так же расправляет лепестки
Цветок в своем пристрастье к сладкой неге.
Тебе же — воплощенью красоты
И средоточью редкостных достоинств —
Такие развлечения вдвойне
Пристали. Скажем, пение. Я арфу
Из дерева альмугим принесу,
С серебряными струнами. Сыграй нам!
С а л о м е я.
Известно ли тебе в пустыне этой
Занятие такое, что могло б
Тоску и скорбь преобразить, как будто
По волшебству, в веселую игру,
А каменное равнодушье — в чуткость?
Скажи, Мелита!
М е л и т а.
Музыка! С тех пор
Как прибыли из Рамофа сюда мы,
Ты семиструнной лиры не брала.
Смотри, она совсем истосковалась!
С а л о м е я.
Я не хочу.
А б д а.
Ну, спой хотя бы песнь,
Которая слывет царицей песен
И схожа с дуновеньем ветерка,
Донесшего благоуханье клумбы.
Прозрачен, словно мед, фригийский строй
Пленительнейшей песни, что Парфений{95}
Исторг из сердца, дабы, описав
Сладчайшую кривую, эта песня
Вошла в другое сердце, отомкнув
Его врата пронзительностью чувства.
Себя развесели, утешь царицу…
С а л о м е я.
Она вполне утешилась с царем.
А б д а.
Тогда спляши под музыку, в которой
Все молодечество воплощено!..
Веретеном по комнатам! А ну-ка!
Разнузданность вакхическая!..
М е л и т а.
Нет,
Исполненный очарованья танец,
Спокойный, плавный — вот что хорошо!
Тот, что танцуют в одиночку. Правда,
И в нем огня достаточно, ведь он
Бравурной молодости порожденье.
Но жар его умерен, приглушен,
Как жар уже подернутого пеплом
Заката. Жар не страсти, но тоски,
Однако же рожденной сильным чувством.
Все тело начинает трепетать,
Не нарушая, впрочем, впечатленья
Гармонии. И чувства, словно кровь,
Пульсируют и выдают себя
Изгибом талии — тростинки хрупкой,
Наклоном томным головы, под стать
Склоненной чашечке цветка. Волною,
Вздымающею горделиво грудь,
Движеньем рук, похожих на гирлянды, —
Их расплетают и сплетают вновь,
Улыбкою горячих губ, манящим
Сияньем глаз, мельканьем, дрожью ножек…
Потоком льется музыка — и вдруг,
Исход предвосхищая, со стремниной
Встречается, и ну в обнимку с ней
Кружиться хороводом, освящая
Брод как исход, как торжество любви.
Любовная тоска и жажда счастья
Утолены.
А б д а.
Сапфическим зовут
Описанный тобою танец?
М е л и т а.
Верно.
Тебе, принцесса, он знаком. Не раз
К шажкам, прыжкам, наклонам
Ты приноравливалась, и тебе
Понравилось. Сапфо{96}, полубогиня,
Во время игр пифийских{97} надевала
Блистательный наряд, венком украсив
Чело, душистой амброй умастив
Свободно ниспадающие кудри,
Взяв лиру, танцевала на скале,
На острове родном, и в пену моря
Слетала, как лебедка, на крылах
Чарующей музыки.
С а л о м е я.
Я топиться
Не собираюсь. Ох, невмоготу.
Назойливы донельзя в уговорах!
Ступайте лучше в комнаты, к моим
Любимым вазам, амфорам, кувшинам,
Которые я из дому взяла.
Ах, отчий дом!.. Большой искусник делал
Сосуды эти. Пусть же не стоят
Порожними! Как часто я дивилась
Красивым выпуклостям и резьбе.
Реликвии, которые давно
Разлучены с цветами!.. Так ступайте ж!
Меня Менахен, может, развлечет.
Н а п е р с н и ц ы удаляются.
Менахен, эй!.. Услышал… Обернулся.
Идет сюда… И долго ж он стоял
На башне, как на страже. Этак может,
Пожалуй, закружиться голова.
Врос, будто столб, похожий вон на этот…
М е н а х е н (торопливо возвращается из своего уединения). Эта охота, этот гон!.. (Страже на башне.) Стерегите, стражи, стерегите крепость! (Саломее.) Ты звала меня. Я пришел. Что прикажешь, милая принцесса?
С а л о м е я. Ты так долго стоял над пропастью, даже страшно стало, закружится голова — и упадешь в бездну. Ты примеривался, глубока ли она, или наблюдал за доблестной охотой царской? Сопутствует ли им удача? Этому лису с луком и волчице с душой-удавкой, ха-ха-ха? Настигли они добычу?
М е н а х е н. Не знаю, принцесса, ветер донес шум, крики, больше я ничего не слышал и не видел. А пропасть глубокая… Кто и как ее преодолеет? Тут годится только радуга примирения, этот небесный мост… Кто и как? Ах, эта охота, этот гон!..
С а л о м е я. Поди сюда, дорогой Менахен, сядь подле меня на цоколь колонны — столбик к столбику! Ведь эта химера с разинутой пастью не укусит, правда же? Будь моим собеседником, даже наперсником, искренним, откровенным! Говори со мной без бахвальства, без утаек, без околичностей, и я тоже не буду хитрить, как лисенок, и показывать зубы, как волчонок. Сдается мне, ты — не обманщик, единственный в толпе придворных лицемеров и лжецов! Давай же немного побеседуем наедине. Ах, Менахен, мне так здесь тоскливо, что хоть беги! Так противно в этих стенах, среди вечно насупленных лиц, чудищ с облупившимися мордами… Мне страшно, я вся дрожу… Настоящее узилище, дьявольское логово!.. А ты как чувствуешь себя здесь?
М е н а х е н. Примерно так же, но что делать? Царская свита должна быть довольна, даже когда ее заставляют продираться сквозь тернии…
С а л о м е я. И это говоришь ты, верный слуга царя? Давно я, Менахен, заметила, как ты содрогаешься, мечешься, бьешься и увязаешь в колючих зарослях…
М е н а х е н. Ты полагаешь?
С а л о м е я. И все же ты не увязнешь, не застрянешь, хотя и приходишь в отчаяние. Вижу я и то, как ты хмуришься, негодуешь, перечишь, противишься царскому произволу. Ты был недоволен, когда царь составлял свой указ.
М е н а х е н. О, как много, принцесса, этих впивающихся в тело терниев, вонзающихся колючек, много! И колют они всех — направо и налево, виновного и безвинного, без разбору и оглядки… Но молодость — это радость! Зачем тебе из-за этого мучиться, принцесса? Порхай себе и впредь беспечным, счастливым мотыльком, веселой пташкой!
С а л о м е я. В этих терниях, в этой клетке?.. Не забывай, Менахен, молодость — это еще и стремление. И я стремлюсь, хочу узнать, почему мы скитаемся по всему царству, нигде не находя постоянного крова? В чем доподлинная причина, растолкуй!
М е н а х е н. О, жаль омрачать тенью твой ясный лик!..
С а л о м е я. Не льсти мне, Менахен! Я сильно изменилась…
М е н а х е н. Ты хочешь, чтоб я тебя не щадил, принцесса? Грубой рукой разорвал пряжу твоих весенних грез? Ничтоже сумняшеся лишил тебя радости сегодня и радужной надежды на будущее, отравив его нагромождением ужасов?.. Нет, на это у меня не хватит духа, быть столь жестоким я не могу. К тому же, как ты ни молода, разумения у тебя достанет, чтобы самой с легкостью разглядеть, понять причину. Да ты ее наверняка уже знаешь…
С а л о м е я. Боюсь, на совести у царя много всего… А какова была прежняя царица?
М е н а х е н. Не могу не отдать ей должного. Сущий ангел, принцесса, сущий ангел!
С а л о м е я. И все-таки царь ее отверг! Какой кошмар!.. А чем с тех пор стала для него моя мать?
М е н а х е н. Не обессудь, принцесса, но это не моего ума дело. Сама проникни, загляни в материнское сердце…
С а л о м е я. А моего отца, Менахен, ты знал?
М е н а х е н. Очень хорошо, принцесса. Богатый, но достойный человек…
С а л о м е я. И любящий отец!.. Думаю, что и муж — тоже. О, если б ты знал, как он радовался при виде меня! И я тоже. Мне его очень недостает, Менахен, очень. Мир без него опустел! Доколе мне жить без отца? О, Менахен, скажи, где он, где?
М е н а х е н. Если б я знал, дорогая принцесса!.. Увы…
С а л о м е я. Увижу ли я его еще когда-нибудь?.. Как мне хочется его увидеть!.. Буду молить бога, чтоб он вернул мне отца!..
М е н а х е н. Идут! Ох, эта охота!.. Возвращается царь с советниками!
С а л о м е я. Куда же ты, Менахен? Опять к тому обрыву? Не дам тебе ступить ни шагу, ты нужен мне здесь.
А б д а и М е л и т а возвращаются.
А б д а. Что это за сигнал, досточтимый Менахен?.. О чем он возвещает? О возвращении царя с охоты? Уже?
М е н а х е н. Да, царь возвращается.
М е л и т а. Ой, скорее в комнату, дорогая принцесса! Идем, идем!
А б д а. Идем! Ах, идем!.. Подумай о нас!.. Ведь нам не поздоровится…
С а л о м е я. Я уже сказала — бояться вам нечего, забыли вы, что ли? У меня хватит сил вас защитить.
Появляются И р о д и И р о д и а д а со с в и т о й.
И р о д.
Немного преждевременно с охоты
Вернулись мы, не правда ль, господа?
Вы к вечеру нас, верно, поджидали,
Когда светило скроется — дневной
Охотник золотистый. В эту пору
И нам вернуться надлежало в наш
Полночный замок, так ведь? Но случилась
Беда, которую из небольшой
Большою сделал наш испуг… Скажи мне,
Голубушка, прошла ли боль в ноге,
Не чувствуешь ли ты недомоганья?
И р о д и а д а.
О нет, мой царь! И даже вспоминать
Об этом незачем. Прошу — не надо…
И р о д.
Ну, слава богу!.. Ошалелый конь…
Он тут же поплатился за строптивость…
И р о д и а д а.
Жаль скакуна. И выучка, и стать,
И умница… А вместо ног — четыре
Упругих молнии, во весь опор
Прыжками поглощавшие пространство.
Дугою шея выгнута, мягка
И шелковиста грива под ладонью.
Снопами искры брызжут из ноздрей,
Звезда во лбу, что сумеречен, словно
Гнедой соперник ночи, и глаза —
Два звездчатые сполоха, ревниво
Свои лучи метнувшие к звезде…
Ах, как мне жаль!
И р о д.
Теперь уж ничего
Нельзя поделать… Не печалься! Руку
Подать мне соблаговоли!
Приближаются к дворцу.
С а л о м е я (сбегая с террасы).
О царь,
Отец мой милый, матушка-царица,
Добро пожаловать! Я всей душой
Своей отроческой вас привечаю.
Дозвольте руку вам поцеловать…
Я так без вас томилась, так скучала,
Что места не могла себе найти
В твердыни этой неприступной, втайне
Желая вам — простите мне мою
Корысть!.. кто упрекнет любовь за жажду
Доступными ей средствами привлечь
Все то, что ей принадлежит по праву? —
Желая вместо радостной удачи,
Которая привязывает нас, —
Нескладицы, которая отвадить,
Отбить охоту может, или даже
Беды — не странно ли, что из любви
Мы зла желаем? — но беды, конечно,
Серьезной лишь настолько, чтобы вас
Вернуть в объятья той, кому вы оба
Принадлежите, стало быть, — в мои!..
И вот вы здесь!..
И р о д.
Отрадно слышать эти,
Конечно же, из глубины души
Идущие слова…
И р о д и а д а.
Я вижу снова,
Что у меня есть дочь. Отныне будь
Всегда такою кроткою, и наша
Любовь, сплетая ветви, вознесет
Дочерней жизни деревце до неба…
С а л о м е я.
О радость!..
И р о д.
Но пойдем наверх! Твоя
Крылами плещущая юность будет
Нам сказочной упряжкою, сродни
Тем голубкам, что в скорлупе улитки
Венеру возят. Правда, о вожжах
Должны мы позаботиться… Присядем!
Нам после этой скачки отдохнуть,
Пожалуй, не мешает. Что ты скажешь,
Наш резвый ветерочек, егоза?
Охота удалась…
И р о д и а д а.
Все ожиданья
Охота превзошла! На высоте
Была вся свора гончих.
И р о д.
Помраченье,
Но сладостное!.. Уши навострив,
Собаки брали след. Визг, лай! Борзые
Показывали просто чудеса
Охотничьей сноровки — самой высшей
Из всех собачьих доблестей. Они
В слух обратились, в нюх и нетерпенье,
И тщетно вдоль прогалины олень
Летел веретеном, рога откинув,
Взбегал, отфыркиваясь и сопя,
На крутизну. Ему не удавалось
Уйти от нас! А молодица серна.
Красавица дубрав…
С а л о м е я.
Ах, боже мой,
Неужто и она, бедняжка?
И р о д.
Ладно,
О серне умолчу… Но, как назло,
К большому огорченью и досаде,
Охота калидонская пошла
Довольно вяло, потому что вепря
Мы так и не приметили…
И р о д и а д а.
О нет,
Ничуть не вяло шла охота, ибо
Я вепря заприметила: трусил
Он по оврагу и в мгновенье ока
В тенета угодил. Вот почему
Велела я трубить конец охоте,
И грянули победные рога.
И р о д.
Как? Где? Когда? Убей — не понимаю
Твоих речей! Откройся, объяснись,
Кудесница охотница, чья тайна
Подобна тайне сфинкса…
И р о д и а д а.
А! Как раз
Его ведут, сюда ведут, взгляни-ка!
Вон, видишь, это он и есть, тот вепрь,
Который перерыл всю нашу землю,
Сад нашей чести, славы повалил…
А ты роптал…
И р о д.
Глазам своим не верю.
Входит И о а н н К р е с т и т е л ь с горсткой у ч е н и к о в и к о н в о й с о л д а т.
И о а н н.
Пустите! Издавна я безвозбранно
Являлся ко двору.
И р о д.
Ах, Иоанн!..
И р о д и а д а.
Ну чем не вепрь, уже в тенетах, правда!..
М е н а х е н.
Он божий человек, ему с небес
Благоволенье пролилось лучами
И благость волхованья снизошла!
И о а н н.
Немедля должен я предстать пред очи
Царя, царицы. Ну же, я спешу.
(Подходит к лестнице, ведущей на террасу.)
Следом за ним придвигается и конвой.
Глас вопиющего в пустыне — вот он!
Я здесь и обращаюсь ныне к вам:
Покайтесь, ибо, знайте, царство божье
Уже грядет!..
И р о д.
Ах, боже, Иоанн,
Да ты ли это? Рубище…
И о а н н.
Я чист,
Явившись в незапятнанных покровах,
Что дышат чистотою естества.
Душа облачена в них!.. И почел я
За долг людские души приодеть —
Я, скромный ваш слуга. Другой, другой,
Мне не чета, уже неподалеку.
Придя, он обрядит весь род людской
В покровы святости!..
И р о д.
Хочу просить я
Совета твоего…
И р о д и а д а.
Опомнись, царь!
Просить у злоязычного смутьяна
Совета?!. Обойдемся без него!..
Мы знаем, как нам поступить. И, кстати, —
Как обойтись с самим бунтовщиком!..
И р о д.
Нет, пусть он даст совет нам, столь же мудрый,
Как прежние советы!..
И р о д и а д а.
Но зачем?
И о а н н.
Я слышал, государь, что для того лишь
Меня ты и призвал…
И р о д.
Я, Иоанн?
Я?.. Ну, допустим…
И о а н н.
Лучший из советов.
Какие я когда-либо давал, —
Прислушаться к советам бога, это —
Совет и суд господен. Я и впредь
Намерен будоражить вашу совесть,
Будить и понуждать, взывать, взывать:
Раскайтесь, обуянные гордыней,
В содеянных грехах, пока звучит
Струна господней снисходительности,
Пока не поздно!.. Даже царь — простой,
Обыкновенный смертный в этом мире,
Отнюдь не бог, а тот же божий раб,
Как и последний нищий. Пред законом
И подданные и цари равны.
Не могут безнаказанно владыки
Нарушить десять заповедей, нет!
Да и следить за подданными — тоже
Их долг святой, чтоб те не преступали
Законов божьих… Вы же, что ни день,
Грешите против всех без исключенья
Заветов божьих — тяжкие грехи!
Одумайтесь, покайтесь!
И р о д и а д а.
Сколько злобы
В его хуле! Меня бросает в жар…
И р о д.
Да знаешь ли, с кем говоришь ты?
И о а н н.
Знаю.
С царем и самым главным в этом царстве
Безбожником!
И р о д и а д а.
Ах, он меня сведет
В могилу… О, неслыханная дерзость,
Кощунство!.. Вы слыхали?
Ц а р е д в о р ц ы.
Где предел
Разнузданности?!.
И р о д.
Право, это слишком.
М е н а х е н.
Не придавай значения словам,
Их горькой оболочке, суть важнее,
Благие побужденья в ней сквозят,
Так вылущи же ядрышко, владыка!
И р о д.
Молчи, Менахен!.. Значит, это правда,
Что говорил ты, Иоанн, о нас,
Когда был в Иерусалиме? То-то
Нам жаловались на тебя…
И о а н н.
А я
И не скрываю ничего.
И р о д и а д а.
Вот видишь,
Он даже не скрывает ничего,
А ты все терпишь!..
И р о д.
Откажись немедля
От слов, столь оскорбительных для нас,
Помазанников божьих!
И о а н н.
Отказаться?
Да никогда!
И р о д и а д а.
О, неужели, царь,
В потоке слез должна я захлебнуться?
Ты видишь — я рыдаю…
С а л о м е я.
О, и я,
Я тоже плачу, матушка!..
И р о д.
Оплошность
Исправить ты обязан!.. Отрекись!
Так царь велит.
И о а н н.
Но бог повелевает
Иное! Вам исправиться пора,
Вам надлежит с сомнительной дороги
Свернуть на путь и честный и прямой.
Чтоб уступила место злая воля
Блаженному приволью, злодеянье —
Высокому деянью, пятна крови —
Покойной кровле… Это ли не цель,
Достойная любых трудов, усилий,
Противоборства?.. Так начни же, царь,
С опочивальни очищенье, ибо
Развратом осквернен чертог любви…
И р о д.
Наш брак с Иродиадою законом
Скреплен и освящен!
И р о д и а д а.
Я со стыда
Сгорю, сойду с ума от боли!.. Долго ль
Еще терпеть мне эту муку, царь?
О ужас! Покарай его, владыка!
М е н а х е н.
Не забывай, ты сам его признал
Святым и справедливым!
И р о д и а д а.
Твой любимчик.
Заступник лиходея, ха-ха-ха!
Воздай ему хвалу! Ну, что ж ты медлишь?
И р о д.
Менахен, осторожен будь!.. А ты…
Ты, Иоанн… тебе я запрещаю!..
И о а н н.
Начни с опочивальни, а затем
Стол опрокинь, ломящийся от мяса,
Хмельных напитков — это ведь навоз!
Так сваливай же наземь! Двери настежь!
Пускай продует ветерком насквозь
Хоромы! Пусть божественная свежесть
Изгонит сатанинский дух и смрад!
Потом ступай на торжища, где, сидя
Рядами, Нищета наперебой
Толкует о чудовищных обидах.
Купи и заплати ей… не скупясь,
Вознагради за многие убытки,
Наполни обездоленный подол,
Верни награбленное! Исцели
Все то, что искалечил! Дай веселье
Всему, что опечалил, омрачил!
Избавь от мук подавленных рыданий,
От бремени кровавых слез избавь!
Все, все исправь! Раскайся, воздавая
Хвалу господней правде и себя
Всецело посвятив служенью людям!
О б а д ь я.
Неслыханно!
И р о д и а д а.
В темницу бунтаря!..
М е н а х е н.
Яви благоразумие, владыка,
И пощади пророка!
И р о д и а д а.
Слушай, царь,
Изменника, змею, что отогрел ты
На собственной груди! А то еще
Отдай ей сердце на съеденье!
И р о д.
Экий,
Однако, натиск!.. Нужно рот зажать
Обоим…
И о а н н.
Возврати, владыка, чадо,
Которому доводится отцом
Другой! Верни дитя!
И р о д.
Ты спятил, что ли?..
Ах ты!..
И р о д и а д а.
Презренный!
С а л о м е я.
Возвратить меня…
Кому? Кому же?
Ф и л и п п (протиснувшись сквозь толпу).
Мне!.. О, неужели
Я после стольких ужасов, мытарств,
Ночей и дней, исполненных терзаньем,
Опять увидел дочь мою — тебя?
Я — твой отец, приди в мои объятья
И обними отца!..
И р о д.
Да как ты смел
Вернуться из изгнанья; и к тому же
Стакнувшись с этим ярым бунтарем?
И р о д и а д а.
Он, Саломея, просто лжец! Ни шагу!..
С а л о м е я.
О нет, чутье подсказывает мне,
Что он отец мой! Не держи, пусти
Меня к отцу!.. О, помоги, Менахен!
Отец, на помощь! Вызволи, спаси!..
Ф и л и п п.
Пустите!..
И р о д.
Взять его! Обезоружить!
И р о д и а д а.
Закройте ей глаза, зажмите уши!..
С а л о м е я.
Спаси!..
И р о д и а д а.
Девчонку уберите прочь!
Н а п е р с н и ц ы уводят С а л о м е ю.
А этого немедля заколите!..
Ф и л и п п.
Не женщина, а изверг! Убивай!
Нет! Приласкать хочу я напоследок
Свое дитя… Пустите! Все равно
Я вырвусь, вырвусь! Никакое пекло
Меня не обуздает! Прочь! Ну, вот…
(Падает в стычке, заколотый солдатами.)
И вырвался…
(Умирает.)
И о а н н.
Убийцы! Ваши руки
Обагрены невинной кровью!.. Вы…
И р о д и а д а.
А этого — в железа и в темницу!
Да в самую глубокую!
И р о д.
В острог!
З а н а в е с.
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Декорация та же. Накрытый на двоих стол, на нем яства, питье, фрукты. М е н а х е н.
О б а д ь я (вбегает и смотрит по сторонам). Излишества, излишества, излишества! Дошлые римляне скоро окончательно приберут нас к рукам, проглотят вместе с потрохами! Уф, ну и жарища, и это — осенью. Не успеваю пот утирать…
М е н а х е н. Но ведь ты сам всегда ратовал за то, чтобы жить на широкую ногу, роскошь льстила твоему тщеславию, ты ею бредил…
О б а д ь я. Бредил — не бредил, какая разница, старина!.. Всюду излишества, одни излишества: дворцы, ларцы, пиры, дары, корабли, наемники, охота, бог весть что еще! Бесконечные расходы, да еще какие… подумать страшно! Последнее золотишко утекло в Яффу в уплату за лакомства препакостные, в Хеврон — за цветы — никакой красоты! — в Ен-Геди — за фигляров… Жуть! Голова кругом идет, прогорим, рухнем… Поддержите, подоприте!.. Уф, отвел душу… А скажи мне, прямодушный Менахен, позволил ли тебе царь допустить в темницу к Иоанну этих пресловутых учеников?
М е н а х е н. Позволил.
О б а д ь я. Странно. Ведь сегодня должен был заседать совет, чинить суд над Иоанном. Может, уже вынесен приговор.
М е н а х е н. Ложь!
О б а д ь я. Спорить я не стану, тебя ведь не переспоришь. Лучше держаться от тебя подальше… Излишества, мотовство, мотовство… Ах, боже! (Убегает.)
Входит с о в е т н и к.
С о в е т н и к. Что это он все об излишествах? Ему бы следовало говорить о нехватках и недостачах…
М е н а х е н. Пусть его! Отведет душу и опять будет завзятым эпикурейцем… Поторопитесь лучше с приготовлениями!..
С о в е т н и к. Все уже готово, господин домоправитель.
М е н а х е н. Возможно, царь или царица сами захотят проверить, все ли в надлежащем порядке. Да вот они уже идут!
Входят ц а р ь И р о д и П е р и т.
И р о д.
Перит любезный, на сегодня хватит!
Совет уже пора бы завершить.
Пускай соображенья, коих столько
Мы слышали, птенцами из гнезда,
Оперившись, летят, чтоб примененье
Себе найти… Особенно — поправки,
Что предложил достойный Ахисар.
Любому надлежит до самой смерти
Быть сыном осмотрительности, стар
Иль молод ты, ну а царю — тем паче.
Он — средоточье, солнечный венец
Премудрой осторожности. Однако
Огонь уже почти заглох, опал…
Что скажешь дорогой Перит?
П е р и т.
Кострище
То разгорится, государь, то вновь
Угаснет. И, подернутые пеплом,
Уголья тлеют, чтоб опять взметнуться
Багровым языком…
И р о д.
Мы втопчем в грязь
Огонь, чтоб даже искры не осталось…
А со строительством поторопись!
Я о дворце, что возле Иордана,
В том месте, где усталая река,
Как будто искупавшись в нашем море,
Стремится вдаль, как путник, освежась…
Какие открываются там виды!
И крепость вознесется на скале,
Волшебный замок! У его подножья
Плескаться будут волны. Я б хотел,
Чтоб он ко дню рождения царицы
Уже стоял во всей своей красе —
Подарок наподобие букета…
Там в виде изваяния двойник
Предстанет ей, и, поразившись сходству,
Она его ощупывать начнет,
Оторопев и словно усомнившись
В том, что она — прообраз, а не он…
Ваятель — чудодей, большой искусник,
Он самую природу обмануть
И обольстить способен. Первым делом
Дострой мне в срок невиданный чертог.
Хлопот, как видишь, у тебя немало…
П е р и т. Готов служить тебе, милостивый царь, не за страх, а за совесть. (Уходит.)
И р о д. А что скажешь ты, брат заоблачных высей?
М е н а х е н. Покорно благодарю тебя, милостивый царь, за то, что ты допустил учеников к Иоанну. Он тоже признателен тебе…
И р о д. Я сделал это только ради тебя, только ради тебя!.. Стало быть, это доставило радость и ему?
М е н а х е н. Великую, царь мой! Он словно бы ожил, приободрился, воспылал, готовый на любую жертву…
И р о д. Стало быть, и к тому, чтобы раскаяться в поступке, который нас так глубоко оскорбил?
М е н а х е н. Прости его, милостивый господин мой, верни ему свободу, которой так жаждет даже неразумная птаха в клетке! Позволь ему снова заниматься его богоугодным делом, возврати его ученикам, бедному народу, который так его полюбил! Право, прикажи его выпустить… О, услышь и эту мольбу! Этим ты расположишь к себе господа, заслужишь его любовь, о царь!
И р о д. Отчего ты так хлопочешь за него? Когда он успел покорить твое сердце?
М е н а х е н. Я убедился, царь мой, что он — провозвестник божий, что он воистину пророк! Будучи источником мудрости, опорой справедливости…
И р о д. В то же время своими действиями он причинил нам и очень большой вред: привлек на свою сторону народ, обещая наставить его на путь истинный, и тот осмелел, обезумел, разленился, стал пренебрегать своими обязанностями, вышел из повиновения, взбунтовался. А главное — Иоанн обесчестил нас в глазах народа.
М е н а х е н. Наказание, которому он подвергся, может взбудоражить народ еще больше, этого не следовало бы упускать из виду…
И р о д. Мы все учтем, дорогой мой Менахен, все до мелочей, и только тогда сделаем выводы. Они тебя удовлетворят.
М е н а х е н. Ах, затепли хоть искорку надежды, что ты его помилуешь!..
И р о д. Однако, ты умеешь упрашивать, Менахен, — настойчиво, назойливо. Ну, да от этого не избавлен ни один властелин в мире… Ладно, будь по-твоему! Вот тебе царское мое слово: завтра, как только солнце проглянет из ночной темени, выйдет из темницы и он, дабы уже вольным человеком встретить восход. А, царица с принцессой пожаловали! Видно, тоже решили взглянуть, как идут приготовления…
Входят И р о д и а д а и С а л о м е я.
М е н а х е н удаляется.
И р о д и а д а. Ты здесь, мой царствующий супруг?.. Когда ты уже прогонишь со службы этого искусителя?.. Даже в его отсутствие ты весь как бы во власти его мнимых чар, и все ждешь от него не то утешения, не то откровения.
С а л о м е я. Право, любезный отче и царь, чары давно уже рассеялись, пыльца новизны облетела…
И р о д. О, это ты, наш звонкоголосый жаворонок! Кудри твои — словно нивы на рассвете, очи — звезды под темными дугами…
А что до откровений новизны…
Есть у судьбы подарки для тщеславных
Людей, для честолюбцев всех мастей,
Что не гнушаются ничем и ловко —
Пролазы и проныры! — лезут вверх,
Карабкаясь по лестнице почета.
Сии подарки тоже кое-что
Среди житейских ценностей да значат.
Они подобны гривне серебра,
Пригодной для того, чтоб отчеканить
Монету и увековечить в ней
Событье достопамятное. Или —
Крылу замашек дерзких, что сулит
Поднять честолюбивого пройдоху
Над скукой повседневности, пускай
Хотя б на пядь, но честолюбцу мнится,
Что он уже, захлебываясь, пьет
Хмельной лазоревый напиток славы,
В клубах тимьяна видит облака
И ореол орлиного полета.
Разноголосье торжища внизу
Почудится желанным отголоском
Музыки, льющейся из горних сфер.
Вот как подарки эти обольщают,
Обманывают зрение и слух,
Вкус извращают, будучи никчемной
Поживою для чувств, обманом чувств!
Но для души подарок и для сердца —
Лишь тот единственно, что из души,
От сердца чистого исходит, чуждый
Пристрастий родственных и шелухи
Того, что долгом именуют, пены
Завистливых восторгов, чепухи
Оглядок и расчета… Тот подарок
Всего дороже мне, что теплотой
Доверчиво, бесхитростно излился
Из сердца твоего, моя жена,
Из твоего, о, дочь моя, сердечка
В мое большое сердце, что сродни
Сосуду, вечно жаждущему влаги.
Такой подарок — почести под стать,
Нестершейся монете, золотому,
Что не захватан пальцами. Он — клад,
Который для меня лишь и припрятан,
Сокровище царя, бальзам любви,
Лишь для меня излившийся, душистый,
Кристально чистый. Ухвати тайком
Всего талан из россыпей несметных —
И я богач! Наперстком зачерпни
Чудесного бальзама — и повеет
Небесной благодатью!
И р о д и а д а.
Рада слышать…
С о в е т н и к (входя). Нижайше докладываю тебе, светлейший царь: прибыли новые поздравители.
И р о д. Откуда же, любезный?
С о в е т н и к. Из Гадары, Самарии, из Галилеи, из Финикии.
И р о д. Пусть проведут их в нашу тронную залу, мы не заставим себя ждать. О, сколь радостен день нашего рождения! Несмотря на то, что еще один годик — фьють, словно пташка, я вне себя от восторга, право!.. Соблаговоли, царица, и ты проследовать в тронную залу, и ты, дорогая Саломея…
И р о д и а д а. С твоего дозволения, ласковый супруг мой, мы задержимся здесь еще ненадолго.
И р о д. Ишь ты, ишь ты!.. Верно, хотите удивить меня чем-нибудь еще? Ну, ну!.. Я в долгу не останусь, кое для кого припасено кое-что и у меня… (Уходит.)
И р о д и а д а.
Неужто он заметил что-то? Вряд ли
Он что-нибудь заметил и прослышал.
Сюрприз сюрпризом будет для него!..
Он этого заслуживает, право.
Хороший муж, и равного ему
Не сыщешь в целом мире. И отец он
Заботливый и щедрый. И чего б
Ни пожелал он, мы должны стремиться
Ему доставить радость исполненья
Любых желаний. Да, мой голубок,
И этому пособствовать должна ты
Со всею расторопностью!.. Тебя
Природа наделила и уменьем
И обольстительностью.
С а л о м е я.
А скажи,
Какая будет музыка сегодня?
И р о д и а д а.
Хоть и старинная, зато весьма
Торжественная. И как только звуки
Очнутся, уплывая по волнам
Клубящегося фимиама, — зала
Преобразится в величавый храм,
А царь как бы жрецом верховным станет.
С а л о м е я.
О, дорогая матушка, и мне
Хотелось бы сыграть ему на арфе.
И р о д и а д а.
Какая в этом надобность? Хорал
И певчие споют искусным хором,
И этого достанет нам вполне.
С а л о м е я.
Так, значит, будет музыка и пенье?
И р о д и а д а.
Да. А потом… Что будет, угадай?!
С а л о м е я.
Не знаю, матушка…
Возможно, пляски?
И р о д и а д а.
Они, они… Ах, резвое дитя,
И тут уж твой черед явить искусство,
Жемчужиной жемчужин заблистать
В прекрасном ожерелье!.. Редкий случай,
Какого не представится вовек,
Приятный долг исполнить, одаряя
Нечаянною радостью царя.
С а л о м е я.
Устала я отплясывать, поверь!
Я правду говорю. Затейлив очень
И сложен этот танец, кровь к лицу
Так и прихлынет…
И р о д и а д а.
Неженка ты — вот кто!
Знай — девушка румянцем и красна!
Она — как защищенная шипами
Алеющая роза, как заря
В недосягаемой небесной выси…
И ты должна, пойми — должна сплясать
Во что бы то ни стало!
С а л о м е я.
Как?! Должна я?..
Да разве я рабыня, что должна
То исполнять, чего я не желаю?
Рабыня… Хуже! С некоторых пор
Я словно узница, за мной шпионит
Друг Иоанна, стережет, следит
За каждым шагом!
И р о д и а д а.
Полно, полно, эко!
И выдумщица ты! Как видно, дух
Противоречия в тебе устойчив.
В своей стихии ты и, как всегда,
Перечить матери — твоя отрада.
Так огорчает и кусает мать
Щенок неблагодарный… Одиноко
На белом свете, пусто, я одна,
Дочь рядом, но ее как будто нету,
И радость материнства отошла.
С а л о м е я.
Царица-матушка, в твоей я власти
И, словно кукла, слепо подчиняюсь
Веленью, воле рук твоих. И мною,
Как хочешь, матушка, распорядись!
И р о д и а д а.
Опять не то лепечешь, Саломея!
При чем тут кукла? Ты спляши с душой
И отличись, дабы снискать награду!
С а л о м е я.
Я отличиться вовсе не стремлюсь,
И ничего мне, ничего не надо!..
И чем бы вы могли вознаградить,
Порадовать меня? Ничто не может
Заставить биться сердце веселей,
Вот разве что отца мне возвратите!
И р о д и а д а.
Я, я его верну тебе, склонив
Цари к счастливой этой мысли.
С а л о м е я.
Правда?..
Так, значит, это был тогда не он?
И р о д и а д а.
Но ведь не раз тебе я говорила:
Тот человек — обманщик. Твой отец
Живет у моря, в Тире, и, как прежде,
Стихию моря взнуздывает, чтобы
Благополучно плыли по волнам
Суда с дорогостоящим товаром.
Когда мы возвратимся в стольный град,
То и к отцу наведаемся вместе…
С а л о м е я.
О, как я рада! О, бесценный дар!
Теперь-то я спляшу со всей душою
И все свое уменье приложу!..
И р о д и а д а.
И царь тебя вознаградит по-царски!
Размякнет, умилится — и тотчас
Тебя вознаградит он. Знай, что это —
И от меня подарок! В торжестве
Есть и моя не то что лепта — жертва!..
С а л о м е я.
О чем это вы, матушка, о чем?
И р о д и а д а.
Сокровище мое, пока что это —
Заведомая тайна, тайна дня,
Хоть и темна она, как если б ночи
Сестрою доводилась… Но зато
Все разъяснится ночью. О, как только
Плясать начнешь, тебе я на ушко
Шепну, открою тайну. Ты же мигом
Шепни царю…
С а л о м е я.
О да! Шепну, шепну.
Я вне себя от радости заране!
Мой дорогой, мой золотой отец!..
Н е с к о л ь к о н а п е р с н и ц входят с венками, букетами, лентами и т. п.
И р о д и а д а.
Мне кажется, смеркаться начинает.
Достаточно ли кудри у тебя
Увлажнены бальзамом? Так ли дерзок
Бровей изгиб?.. И под рукой ли твой
Столь драгоценный ониксовый пояс,
Усыпанная блестками фата?
Богиней красоты предстать сегодня
Должна принцесса! И об этом все
Извольте позаботиться!.. Где ж Псекас
С маслами благовонными для нас
И притираньями?.. Пойдемте! Ваши
Услуги окажите нам скорей!
Все уходят.
Некоторое время спустя слышатся звуки фанфар. Царь И р о д, И р о д и а д а, С а л о м е я, г о с т и, в е л ь м о ж и и н а п е р с н и ц ы движутся неспешной торжественной поступью.
И р о д.
Немало в нашей жизни тусклых дней,
Немало — так давайте же в покровы
Унылой повседневности вплетем
Нить понарядней, алую, чтоб тусклость
Багрянцем озарилась, будто ночь —
Рассветным полымем… Прошу к столу!..
(Обращается к гостю.)
Я вижу, как сейчас, края родные.
По-прежнему ли весело шумят
Столпившиеся вековые кедры?
А что, еще не высохла вода
В источнике Иакова? Прекрасна
Самария — мое гнездо!..
Г о с т ь.
Шумят!
И плещется источник, о котором
Ты спрашивал, о достославный царь!
Недавно объявился там какой-то
Отшельник и настойчиво просил
Самаритянку дать ему напиться,
Коль скоро по воду пришла, а он
Ей, дескать, даст живой воды в награду,
От жажды избавляющей навек.
И р о д.
Ха-ха! Откуда он?
Г о с т ь.
Из Назареи,
Как говорят…
И р о д.
Наш подданный! Гм, гм…
Что ж вы его с собой не прихватили?
Имея воду, вашу вздумал пить?..
Звучит торжественный хорал.
Хорал хорош на диво! По наследству,
Должно быть, он достался нам от тех,
Кто в давние века — ведь за плечами
У нашего народа сотни лет! —
В хорале пылко выразил все чувства.
В нем свет и тьма, дерзание и страх,
Отчаянье, надежда, пораженье,
Победа, радость, скорбь, и не понять,
Что в нем преобладает: гордый вызов
Иль жалоба? Неволи стон и плач
Или восторг высвобожденья?.. Все же,
Я чувствую, что побеждает в нем
Отрадное и светлое начало.
Хорал смолкает.
Ручаюсь, что барашек мягок, свеж.
Прошу отведать, дорогие гости,
Молочного мясца! Мы сохранить
Стараемся что можно. Ну а если
Отпало что-то на манер листвы —
Мы не стремимся удержать, припрятать…
Обычаи, и те, как ни прочны
И как ни цепки, тоже вроде листьев,
Что отрастают каждою весной
И опадают осенью, чуть только
Прохладою повеет…
И р о д и а д а.
А теперь
Испить, супруг мой, соблаговоли…
И р о д.
Поднимем кубки! Сладостный нектар!
А что это так сладко зажурчало?
И р о д и а д а.
О, это песнь в твою, владыка, честь.
Х о р д е в у ш е к.
Милостивый повелитель, нынче ты празднуешь
День своего рожденья, памятный день, осиянный
Громогласием величаний.
Празднуй его торжественно, многие лета тебе!
Букет с цветника души преподносим тебе, владыка.
Пряный жасмин восхищенья, лилию почитанья,
Розу любви и фиалку
Признательности — насладись!
Наши чувства чисты, как снег.
Любовь — жар алтаря, признательность — пламя сандаловых веток,
Глаз не сводит с тебя, восхищенье…
Оцени и воздай по заслугам!
Повелитель великодушный, нынче ты празднуешь
День своего рожденья, памятный день, осиянный
Румянцем веселья и радости.
Празднуй его беззаботно, многие лета тебе!
И р о д.
О, благодарствуйте!.. И знайте — я
Не позабыл о предопределенье.
Я жажду целым светом завладеть.
Бери меня, швыряй, ввергай в пучину,
Стремнина крови, огневой прибой!
А где же Саломея? Иль она
Метнулась птицей вкруг стола и трона,
Дабы вспорхнуть на ветки царских рук?
И р о д и а д а.
Взгляни на возвышение, что слева!..
Неподалеку от царя, на помосте, С а л о м е я начинает свой танец в сопровождении лиры и приглушенного пения на галерее.
И р о д.
Она танцует? В нашу честь? Для нас?..
Взгляните, господа, она танцует!
Такого не увидите вовек.
Очарованье, грация, истома,
И обольстительность, и красота
Пронизывают каждое движенье,
И сочетанье этих совершенств
Ввергает в изумленье, чтобы тут же
Нас вывести опять из столбняка,
Разжечь, да так, что мы при виде чуда
Чуть не подпрыгиваем… Волшебство!
Похлопайте плясунье!.. Грациозней
Склоняться бы не смог и кипарис,
Когда бы ветер, гибкий стан обвивши,
Увлек его в свой хоровод. И нет
Подобной неги ни в одном движеньи
У гиацинта, если он в кругу
Других цветов свои склоняет кудри,
Благоговея пред самим собой.
Зефир, и тот не так игрив, порхая
По волнам пышных трав. А тут и впрямь
Захватывает дух!.. Сколь прихотливы
Извивы рук, и не предугадать,
Как и когда они переплетутся.
Улыбка — распустившийся бутон
На розовом кусте, и новизною
Своих волшебств пленяет всякий раз.
Две молнии, два Сириуса — очи,
Два факела у ночи на плечах
Перед вратами рая — отворить бы!..
Пыланье щек затенено слегка
Кудрями, что благоухают амброй.
Гранатовые яблоки в листве!
Так червячком бы и вонзился… Пышны
Охваченные колыханьем груди —
Подушки свадебные, наяву
Дарящие сладчайшие мгновенья,
А в забытьи — божественные сны.
Дыханьем жарким облачко развеять —
Завесу белоснежную — да снять
Окружья пояса… Огня подайте,
Что именуют массийским!{98} Запить
Изысканные лакомства истомы
И прелести, которые вкусить
Нам довелось, и те, что предвкушаем.
Насытившись телесностью лепной,
Приправленною пряностью томленья,
Тебя я, Саломея, проглотил
Уже наполовину!.. Пить желаю,
От жажды умираю… Подойди,
Красавица, другую половину
Я выпью залпом, жажду утолю…
Иди, склонись, позволь пригубить чашу
Сладчайших уст!.. А ты все пляшешь, ах,
Проказница!.. Чаруешь, будто ладишь
Тенета, и капканы, и силки,
Прельщаешь грацией телодвижений,
Похожих на движения души,
И распаляешь, дразнишь… Чаровница,
Да кто же научил тебя плясать
Столь обольстительно? С чего бы это?
Какой тут умысел? Околдовать
И превратить нас в кровожадных тигров
И, может быть, заклятьем укротить,
Ягнятам несмышленым уподобив?..
То чувствую я хищником себя,
Изнемогающим от жгучей жажды,
То прирученным ласковым зверьком,
Податливым и мягким. О, не бойся,
Порхни ко мне и делай все, что хочешь!
Повелевай! Люблю тебя, люблю…
Достоин всяческих похвал твой танец
И более того — любых наград.
Проси чего угодно! Подойди же!
Чего б ни пожелала ты — я все
Исполню. Вы ж свидетелями будьте!
Клянусь — исполню, ибо ничего
Нет невозможного… О да, сначала —
Нежнейший материнский поцелуй
Как знак любви и щедрый дар царицы.
Ты, Саломея, — радость для нее.
Теперь и мой черед… Ах вот как! Хочешь
Мне что-то на ухо шепнуть? Изволь!
О нежность щечек, о блаженство, манна!..
Саломея что-то шепчет Ироду на ухо.
Ты вот чего желаешь?..
С а л о м е я.
Да, мой царь.
И р о д.
Нет, это невозможно. Я, наверно,
Ослышался, наверно, язычок
Тебя подвел и ты оговорилась.
Шепни еще разок!
Саломея шепчет опять.
Так ты опять?
О том же?..
С а л о м е я.
Да, о том же.
И р о д.
Боже правый,
Нет, никогда!.. О ужас! Для чего
Тебе, дитя, понадобилось это?..
Однако царь поклялся и готов
Сдержать свою, столь пагубную, клятву.
Эй, кастелян!
К а с т е л я н.
К твоим услугам, царь.
И р о д.
Ступай…
(Шепотом отдает ему приказание.)
Саломея шаловливо схватывает со стола серебряное блюдо и протягивает его кастеляну.
К а с т е л я н.
Исполню мигом повеленье,
Светлейший царь!
(Уходит.)
О б а д ь я (Менахену).
О чем они, о чем?
Узнать бы, что еще нас ожидает…
Что он затеял?
М е н а х е н.
Не терзай мне душу!
И так я словно на иголках…
Смотри, еще вопьются… Лучше следуй
Совету Демокрита{99}, он гласит:
Nil admirari![144]
В т о р о й г о с т ь.
Это Пифагором{100}
Когда-то было сказано…
Т р е т и й г о с т ь.
И наш
Улыбчивый Гораций молвил так же.
И р о д.
Ах, боже! Сумасбродство, ты — дитя,
На свет произведенное поспешно
Распутным неразумьем заодно
С продажной ветреностью-потаскухой!..
Ублюдок, недоносок, у тебя
Ни капли рассудительности! Если б
Не ты, то этот мир таким шальным,
И взбалмошным, и суетным бы не был!..
И р о д и а д а.
Супруг любезный, что это с тобой?
Чело омрачено, как будто тучка
Внезапно набежала. Прочь! Долой
Незваную чужачку! Ну-ка, ветер
Впустите, сотворите сквознячок!
Не страшно даже, если вихрь ворвется,
Прогнать бы только гостью, ха-ха-ха!..
Но не беда, печаль твою развеем.
Эй, виночерпий!
И р о д.
Нет, я не могу,
Я больше не могу! Я отвращенье
Испытываю… к самому себе.
Какое омерзение, паденье,
Возмездие, неслыханный позор…
Еще не поздно… Поспеши, Менахен!
И р о д и а д а.
О чем ты беспокоишься? Я здесь.
С а л о м е я.
Ах, я устала, матушка, дозволь мне
Передохнуть под крылышком твоим,
Сесть рядышком с тобой, к тебе прижаться,
Мне что-то зябко, бьет меня озноб…
И р о д и а д а.
Садись, коли желаешь, вот трусиха!..
И р о д.
Пить, пить… До дна осушим, други, кубки!
Единственно веселие души
Еще чего-то стоит в этом мире,
Об остальном не стоит говорить!
Пить, пить… И всякий раз — единым духом,
До бесконечности, пока во тьму
Бездонную не погрузимся… Ну же,
Твое, жена, здоровье! Опустись
На душу, мгла благого помраченья.
Окутай сердце пеленой густой!..
К а с т е л я н приносит на блюде голову Иоанна Крестителя.
Г о с т и (отшатнувшись от стола.)
О!.. Ах!.. У-у-у!..
М е н а х е н.
Что ты наделал, вероломный царь?!
Ах, так-то ты исполнил обещанье,
Которое мне только что давал!..
Едва произнеся, нарушил слово,
Не дожило оно и до утра…
Вы в сговоре друг с другом, не иначе!
Ах боже, боже, твой пророк, и то
От кровопийц не в силах уберечься,
Избегнуть их безжалостных когтей!..
Но будет, будет причитать! Как стольник,
Невиданное яство поднесу…
О кушанье священное!..
(Берет блюдо и протягивает его царской чете.)
Отведай,
Шакал в короне!.. Ешь, волчица, ешь!
И р о д и а д а.
Проваливай, негодник!
М е н а х е н.
Саломея,
И ты, и ты вкуси!.. Так молода —
И так жестокосердна!
С а л о м е я.
О, мой добрый
Менахен, ты меня не осуждай!
Я не виновна, я, поверь, всего лишь
Орудие в чужих руках, меня
На этот шаг толкнули… Если хочешь,
Могу оповестить весь белый свет,
Кто наущал меня… Царица!
М е н а х е н.
Верю.
Нет ни души, ни сердца у нее!
И р о д и а д а.
Молчи, незваный лжесудья, безумец!..
Не он ли оскорбленье нам нанес?
Вот и понес за это наказанье!
Недаром говорится: зуб — за зуб…
Сидите, гости, празднуйте, пируйте!
Миг — и забыто все!..
М е н а х е н.
Господь зачтет
И это злодеянье!.. Неподкупен,
Непогрешим всевышний судия
Людских поступков. Все зачтет и взвесит!..
Как? Вы пренебрегаете такой
Бесценной пищей?! Ты им не по вкусу,
Хоть их же кухнею порождена!..
Зато по вкусу мне, при том, что руку
Здесь приложили горе-повара.
И Ненависть, и Низость. Дай прильнуть мне
К твоим устам!
(Целует голову в губы.)
О, если бы хоть искра
Огня, что пламенел в твоей душе,
Передалась мне, с губ твоих слетела…
Не мишура, не плевелы — зерно,
Вот истинная ценность!.. Не устану
Изобличать. Долой обжор, кутил,
Купающихся в роскоши, погрязших
В разврате, процветающих за счет
Чужого пота и чужих мозолей!..
Тиранам воспротивиться, чинить
Расправу над взъяренными быками,
Что норовят свободу прободать,
Глумясь над богом и топча посевы,
Взращенные трудами бедняков!
К возмездью призываю громогласно!
И р о д и а д а (царю).
И ты его не укротишь, смолчишь?
М е н а х е н.
Потоки крови сотен ваших жертв
Вас выплеснули к трону, на котором
Вы разлагаетесь, вы — плесень, прах!
Потоки той же крови вас подхватят
И, свергнувши с престола, унесут!
И р о д и а д а.
Вели, чтоб замолчал он навсегда!
И р о д.
Он пользуется тем, что мы с ним братья
Молочные, и это лишь, поверь,
Его оберегает, только это…
Ах, почему его не придушил
Я во младенчестве! Уже тогда он
Старался оттеснить меня, злодей,
И завладеть кормилицыной грудью,
И с той поры всечастно мне вредит…
М е н а х е н.
Мы погребем его, устлав, омыв
Слезами свежую могилу подле
Могилы, где покоится Филипп,
Отец, отец твой, Саломеи, слышишь?!.
Он тоже ею, ими умерщвлен!
С а л о м е я.
О, что я слышу!.. Боже!..
И р о д и а д а.
Уведите
Докучливую плакальщицу! Вон!
С а л о м е ю уводят.
Опомнись, царь, проснись, очнись!.. Упала
Бессильно голова, он побледнел…
Эй, лекаря! Да уксусу живее!..
К а с т е л я н (врывается). Всемилостивый царь, худые вести, ужасные вести! Царь арабский пошел на нас с превеликим войском! Враги наводнили всю округу, их передовой отряд у крепостного рва… а может, уже у ворот!
И р о д. Что?.. Как?.. Этот… Так близко? И никакого отпора? А что делала стража ни башнях, на стенах? Повесничала, дрыхла? Ленивое, подлое отродье! Пьяницы, обжоры!..
М е н а х е н. Вот она — кара божья огненной тучей с юга! Погодите, гроза надвинется на вас со всех сторон, и уж тогда… Горе вам!..
И р о д. Проклятый изменник! Может, это он… Живо на бастионы! Ворота как можно прочнее укрепить, подпереть!.. Живо, живо! Э, они словно пробудили нас ото сна!..
К а с т е л я н. Ни свет ни заря, благородный повелитель! Гарнизон, к сожалению, слишком слаб, чтобы выдержать штурм, а тем более — длительную осаду.
И р о д. Да еще, наверно, мертвецки пьян, ха-ха-ха! Ни смелости, ни задора! Так то вы печетесь о безопасности царя.
С о в е т н и к. Они таранят, выламывают ворота! Многие уже забрались на крепостной вал!.. Наши гибнут один за другим… Яростный натиск! Спасенья нет! (Убегает.)
И р о д. Жалкое гнездо, жалкое, пригодное только дли сов!.. Не сдержать натиска, не отбиться от этого задиры!.. Неужто даться ему в руки, выставить себя на позорище? Никогда!.. Бежать, бежать без оглядки!.. Подземным ходом… Прочь из крепости! К кораблям, что в Соленом море!.. Скорей в Иудею! А где же Саломея, дочь моя, драгоценнейшее мое сокровище?!.
Все в панике бросаются прочь.
З а н а в е с.
ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Шатер на поле боя. Несколько деревьев, на заднем плане горы. Перед шатром скамья, на которой сидит И р о д. Перед ним в о е н а ч а л ь н и к и, с о в е т н и к и.
И р о д. Мы счастливо завершили совет, господа, в общих чертах и подробностях договорились накануне решающего сражения о том, как нам действовать. Благодарю вас за ваше прилежное и просвещенное участие. Пристальным оком будем мы наблюдать с этого холма за ходом сражения и, если понадобится, — впрочем, вряд ли это понадобится! — давать через нарочных необходимые указания, подбадривать, воодушевлять.
А х и с а р. Соблаговоли нас отпустить, любезный наш властелин, долг повелевает нам не мешкать. (Удаляется.)
Вместе с ним уходят большинство в о е н а ч а л ь н и к о в, о р у ж е н о с ц ы и к о н ю х и.
И р о д. Вей врага, горящее нетерпением юношество наше! Вперед!.. Пускай, подобно лучам восходящего солнца, сверкают над головами врагов ваши мечи и разят их, сразят их!
Как величаво всходит солнце, словно
Карабкается сказочный паук
Из-за вершин понурых гор Хеврона.
Сверкающими ножками сучит,
Как бы спрядает паутину света,
Но не затем, чтоб замер белый свет,
А чтобы оживить его. Взгляните!
Веление слетело с наших уст.
Достойны ль мы, однако, послушанья?
Достойны ли?.. В ту памятную ночь
Мы были несколько несправедливы,
И может воздаянье нас постичь…
Мы долго в юных небесах витали,
Чтоб заручиться помощью. Пора
На землю возвратиться, призывает
На поле брани жаркий ратный труд…
Никак сражение уже в разгаре?
Взгляните, левое крыло влачится,
Бессильно поникает… Разве так
Летает птица! Нарочный, скорее!
Однако, милые други, у вас, насколько мне известно, множество спешных, не терпящих отлагательства государственных дел. Ступайте же, трудитесь не покладая рук, действуйте… Война разверзла свою алчную пасть и пожирает не только человеческие жизни, но прежде всего и главным образом — деньги. Слышите — деньги!.. Так идите же, добудьте их хоть из-под земли! Сыщите новые источники доходов! Пусть они взбурлят, растекутся реками!..
В о е н а ч а л ь н и к и и с о в е т н и к и удаляются.
Мне, Ироду, пристало, словно солнцу,
Все выше подниматься, чтоб достичь
Зенита славы, чтобы предо мною
Моим величьем пораженный мир
Склонил главу, как пред лучами солнца.
И р о д и а д а и С а л о м е я выходят из царского шатра.
А, с добрым утром, звездочки мои!
Как почивали в нашем главном стане,
В прекрасном Сокхофе, на поле брани?
Быть может, страх подушкой вам служил,
Тревога — покрывалом? И ресницы
Пугливо трепетали?..
И р о д и а д а.
Нет, мой царь.
Хотя всю ночь безумствовала буря —
Повздорили стихии, на шатер
Обрушились потоки, словно небо
Земным раздорам тщилось подражать! —
Пуховым изголовьем нам служило
Доверие, покойно нам спалось
Под сенью царской бдительности, мощи.
И р о д.
И Саломея сладко почивала?
И р о д и а д а.
Конечно, царь. Как только уняла
Сумятицу пустых воспоминаний,
Которую в принцессе пробудил
Тот лживый переметчик…
И р о д.
А, Менахен!..
Что снялось вам отрадного?
И р о д и а д а.
Мне снилась
Победа, торжество.
И р о д.
Все впереди,
Любезная подруга, вот увидишь!
А что тебе, принцесса?
С а л о м е я.
Ничего.
И р о д.
Как — ничего? В твои-то лета? Полно…
Ну кто тебе поверит? Ничего…
Неужто же души твоей дощечка
Еще чиста, как снег, и нет на ней
Ни черточки единой? Неужели
Игривый и улыбчивый школяр,
Который сном зовется, братец грезы,
Не вывел розового завитка?..
Ах, не морочь, прелестница, не надо
Обманывать того, кто для тебя
Гораздо больше, нежели родитель!
Вот видишь, ты румянцем залилась,
Порозовела, словно зрелый персик!..
Девической стыдливости наряд
Облек тебя, прекрасное виденье!
Но мы его попробуем совлечь,
И обнажится истинная сущность
Твоей души, что страждет от любви
И жаждет быть любимой… Мне приснился
Чудесный сон. Как будто я божок
Любви, горячий, юный… Но не крошка,
А рослый, как сейчас я, наяву.
Я — Купидон, вооруженный луком!
Стрелу на шелковую тетиву
Я возложил и выпустил, прицелясь,
И золотое веретенце — вжик!
Попало… Угадай куда?!. Неужто
Не чувствуешь?.. Конечно же, в твое,
Твое, голубка, сердце…
И р о д и а д а.
О, владыка!
И р о д.
Пронзив его, стрела вернулась вспять
И сердце лучника пронзила тоже!..
Кровь из обоих брызнула сердец,
Взметнувшись, обе струйки породнились,
Соединились, радугой сплелись
И потекли, согласно напевая
И лепеча… О, этот лепет!..
И р о д и а д а.
Царь,
Взгляни на поле брани! Ты ведь нынче
Сражаешься, на злобу ополчась,
А не любовным играм предаешься…
И р о д.
Там Ахисар, наш полководец, он
Сообразит, как поступить со злобой,
А я любви предамся. О, любовь!..
Что есть любовь? Сумеешь ли, голубка,
Дать ей определенье, изъяснить?..
Любовь — оковы, говорят. Но это
Придумал некий лжец и клеветник.
Прислушайся, как сердце куролесит,
Резвится жеребенком на лугу.
Да, да, насмешница, удостоверься,
Ладошку приложи, а то — так я…
Ну, нет так нет! Сама… Ну что, играет?
Другие говорят: любовь — огонь.
А разве обожгло тебе ладошку,
Когда ее ты к сердцу поднесла?..
Есть в этом доля истины, однако
Огонь любви приятен, это он
Петь побуждает кровь на соловьиный
Манер. И стоит ей заклокотать,
Взыграть — любовь стремниной обернется,
Все чувства вовлекая в хоровод, —
Всего верней назвать ее стремниной!..
Соединимся же скорей, возьмись
За ветку дуба, я — за ветку розы!
Пускай подхватит нас теченьем, пусть
Кипит водоворотами стремнина!
К друг другу тесно, крепко мы прильнем,
Прижмемся к розе — дуб и роза — к дубу
И тем спасемся…
И р о д и а д а.
Полно, не смущай
Девичью душу, царь! Оставь в покое
Царевну!.. Всей душою устремись
На поле брани, где должна решиться
Твоя судьба!
И р о д.
О, дрогнули ряды!..
Немедля выровняйте середину!
Эй, нарочный! Скажи, что я велю
Продвинуть середину!.. Если ястреб
Вступает в поединок с сарычом,
То он не только крыльями заплещет,
Но ринется всем телом на врага
И вцепится в него когтями! Так-то…
Там смерть обильной жатвой занята,
А здесь любовь свои побеги холит,
Соседствует с косьбой посев и жизнь —
Со смертью! Но они друг другу чужды,
Не примиряясь ни на миг, всегда
Враждуют меж собой… Да будет жатва
Твоим уделом, смерть! А ты, любовь,
Расти и пестуй!.. Любишь ли, признайся,
Скажи мне, Саломея! Если да, —
Не ведаю, кого ты полюбила,
Не ведаю, кого люблю я сам…
Кого ты любишь? Ну, шепни, шепни мне!
Ты — мастерица на ушко шептать…
О, если ты и впрямь кого-то любишь,
Не выразишь словами никогда
Всей неохватности, всего величья,
Всей глубины того, что мы зовем
Любовью… Нет, она непостижима.
Мы можем лишь почувствовать ее
И выразить в поступках…
И р о д и а д а.
Ах, опять ты?..
К наперсницам ступай-ка, Саломея!
Живей!
С а л о м е я скрывается в шатре.
И р о д.
Зачем же ты услала дочь?
Уж не из ревности ли?.. Вот потеха!
Выходит, побеседовать нельзя
С наследницей и пожурить царевну
Отечески… Ну, посуди сама,
Жена возлюбленная наша!.. Искус,
Которому подверг я нашу дочь,
Был, что ни говори, весьма отраден,
Он подтвердил блистательно, что мы
Доселе, слава богу, остаемся
Питомцами любви… Сотри, разгладь
Морщинки эти хмурые! Царице
Моей души досада не к лицу.
Я не позволю мять прелестным зубкам
Отаву губ, которой услаждать
Привык отару царских поцелуев…
П е р и т (внезапно представ перед Иродом).
Известие из Рима, государь!
И р о д.
Благоприятное?
П е р и т.
Сеян спроважен…
И р о д.
А далеко ль?
П е р и т.
В могилу. Он убит…
И р о д.
И поделом жестокому спесивцу,
Тщеславному, продажному плуту
И сластолюбцу! Наконец отброшен
Как сгнивший плод… Тиберий совершил
Великое, на благо и на радость
Людскому роду, вырвавши из лап,
Отвратных лап, кормило высшей власти!..
И мы его поздравить поспешим…
И р о д и а д а.
Не забывай о прочем, царь…
И р о д.
Вестимо!
Как можем из виду мы упустить
Цель ратоборства нашего!
П е р в ы й с о л д а т (вбегает).
Владыка,
Ты обо всем велел нам доносить!
Сдается мне, что наши отступают…
И р о д.
Э, что за вздор несешь ты!..
С о л д а т убегает.
Но и впрямь
За это время наглый аравиец
Нас потеснил и рвется все вперед…
Должно быть, это козни… злого духа…
Какая перемена!.. Эй, Перит,
Скликай придворных, этот сонм премудрых
Голов! Пускай заискрятся умом
И скажут, как нам быть!.. Бегут в смятенье
Отряды наших воинов!.. Позор!..
Подобно ракам, пятятся… На что им
Мечи и копья с луками, когда
Ногами злоупотреблять горазды!
И колесницы покатились вспять,
Как будто бы нагружены не смертью, —
Мякиной!.. Да и конница жалка,
Как будто бы от шершней удирает…
Да кто же так воюет?.. Где он, строй?
Где боевой порядок — цепи, клинья,
Норовистые дуги?.. Все вразброд!..
Коней седлайте! Щит и меч подайте!..
Возденьте знамя царское, хоругвь!
Вбегает в т о р о й с о л д а т.
Ну, как там? Говори, коль не задохся!
В т о р о й с о л д а т.
Военачальник Нахат повелел
Сказать, что он смиренно и прискорбно
Владыку извещает о беде:
Отряд наемных воинов отборных,
Опора войска, гордость и краса —
А чем гордиться?.. — в первом же сраженье
На сторону врага переметнулся
И охладил изменой ратный пыл
Тех, кто сражался посередке…
(Убегает.)
И р о д.
Подлый,
Трусливый сброд!.. Ах, да уже само
Прозвание «наемный» не внушает
Доверия!.. Отвага и корысть
Вовеки несовместны. Жизни мало,
На то, чтоб это зло искоренить…
Порочная расчетливость наемных
Солдат недешево нам обошлась!..
Но почему стоявшие за ними
Удара в спину им не нанесли?
Позволили удрать с изрядным кушем
И страх посеять в нашем войске?!
И р о д и а д а.
Царь,
Сейчас не время для упреков! Тщетны
Слова… Садись живее на коня!
Поверь мне — если царь возглавит войско,
Оно воспрянет духом и опять
Отвагой запылает. О, я тоже
Готова за собою повести
Отряд и меч скрестить с мечом Арета!..
Не мешкайте!..
И р о д.
Не торопись, царица!
Опять вбегает п е р в ы й с о л д а т.
С тебя ручьями пот течет, солдат!
С какою вестью на устах ты прибыл?
Какою бы худою ни была —
Выкладывай! Мы в трудном положенье,
И недомолвки — прочь! Ну, говори!
П е р в ы й с о л д а т.
О милостивый царь, отряд повстанцев
Напал на нас внезапно во главе
С Менахеном и Хузой. Сотник Лотан
Их опознал. И оба привели
Наемников, тех, кто еще когда-то
Филиппом завербован был. Они
Нагрянули со стороны Дамаска
И в сговоре с Аретом состоят.
Прокрались Ярмуцким ущельем, в спину
Ударили и смяли правый край.
(Убегает.)
И р о д.
Ах, подлые изменники!
И р о д и а д а.
Тем боле —
Не мешкай, царь!
И р о д.
Арет наверняка
Их помощь примет, помощь этих тварей
Продажных! Это он и подкупил
Отряд наемных воинов коварно!
Нет чтоб в открытом встретиться бою
И силами померяться достойно!..
Какая подлость — эдак воевать!..
И р о д и а д а.
Не мешкай, царь! Веди в сраженье войско!
И р о д.
Да, да, конечно… Ба, опять гонец!..
В т о р о й с о л д а т ковыляет с поля брани.
Какой удар нам нанести намерен
Ты, воин окровавленный?
В т о р о й с о л д а т.
Арет
Собственноручно ранил Ахисара,
И дочь арабского царя Тамар
За раненым ухаживает нежно
С наперсницами вместе. Ахисар,
От боли изнемогши, надоумил
Пойти на мировую…
И р о д.
С кем? С врагом?!.
Ты слышала, царица? Замириться?
И р о д и а д а.
Нет, никогда!
И р о д.
Но войско, погляди,
Бежит, бежит… Все прахом!.. Аравиец
К нам на гору взбирается, сюда,
Чтоб нас унизить и рабами сделать…
Скорее на коней — и прочь, и прочь!
И р о д и а д а.
Короны ради, в Рим скорей скачи!..
И р о д.
О, горе, горе!.. Золотое солнце,
Ты светишь в вышине, но не для нас…
И р о д и а д а.
Опять мы удираем без оглядки…
Что может быть позорнее!.. Ах, царь,
Вели пииту, чтоб увековечил
Твое единоборство! Наутек?..
Великолепно! Ха-ха! Саломея,
Ты где? Идем со мной! Скорей, скорей!
Уходят среди невообразимой сумятицы.
В т о р о й с о л д а т.
Один как перст… На муки и погибель
Я обречен…
(Сникает у шатра.)
Скажите мне, за что
Я должен жизнь отдать, еще не живши?..
Чем провинился я?.. Теки, теки
Из раны, кровь, и угаси навеки
Мучительное пламя… И — конец,
Конец всему, страданиям и жизни…
(Умирает.)
Вбегают О м р у, М е н а х е н, Т а м а р, З а м и р а и Х у з а.
М е н а х е н.
Опять он спасся бегством… На сей раз
Мы проучили Ирода, однако…
О м р у.
Да как еще, любезный! Ей-же-ей,
Он этого урока не забудет!..
Вот и еще свидетельство его
Разгрома!..
(Показывает на труп солдата.)
Унести!..
Труп уносят.
А беглецов
Преследовать? Лишь прикажи, царица!
Т а м а р.
Покрыв себя позором, пусть бегут,
Спасают шкуру! Когти затупив
И крылья измочалив, эта свора
Низвергнулась на землю… Нет, с меня
Достаточно и этого…
О м р у.
Настигнем
В Тивериаде их наверняка.
Т а м а р.
Обширно поле брани, и серпом
Все срезано под корень, кроме щуплых,
Сухих былинок… Поленился серп
Смахнуть их тоже… Наняли мы жницу
Отменную для этой жатвы — Смерть.
Работала недолго, но усердно,
Кося ряды и проливая пот,
Кровь проливая… Что ж, и вам спасибо,
Любезный Хуза и Менахен, — вас
Обоих я благодарю сердечно!
Х у з а.
Однако мы верны своей отчизне,
И ты об этом соблаговоли
Не забывать, мы не чета презренным
Изменникам, хотя нас и клеймят,
И пуще всех — убийца тот матерый!
Защитники отчизны — мы, не он!
Т а м а р.
Как не любить тот край, где мы впервые
Прекрасный мир увидели, тот край,
С которым узы кровные связуют
И сладостных воспоминаний нить?..
И как не чтить заветные пределы,
Где мы, однажды к праотцам уйдя,
Почием вечным сном бок о бок с ними?..
Предать отчизну может только тот,
Кому неведомы святые узы,
Чье волшебство связует нас навек
С отчизною. И если кто продаст
Ее на торжище всемирном — проку
От этого не будет ни на грош,
Какую мзду торгаш ни заграбастай!
З а н а в е с.
ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ
Тивериада. Зала в царском дворце.
И р о д, П е р и т, ц а р е д в о р ц ы.
И р о д.
Нередко тот, кто обманулся трижды, —
О, не подумайте, что о себе
Я говорю! Нет, нет, неиссякаем
Запас надежды у меня в душе!.. —
Кто обманулся, разочаровался,
Тот, голову понуро опустив,
Становится задумчив, словно туча,
Поникшая на скалах, ибо ею
Благие ветерки пренебрегли.
Другой, стряхнув оцепененье долгих
Раздумий, разражается смешком:
Тьфу, уходи Фортуна-вертихвостка,
Глаза бы не глядели на твое
Обманное лицо!.. Я с Неудачей —
Девицей бледнолицей породнюсь.
Мы сядем с ней на гордом Арарате
Напастей, бед и до скончанья дней
С подружкой верной будем миловаться…
А третий, будто взнузданный скакун,
Почуявший, что он оседлан Роком,
Мотнет в ярме проклятом головой,
Но всадника не сбросит. Не наездник —
Скакун себе же шею и свернет,
Храбрец отчаявшийся иль безумец!
А этот… Впрочем, нам-то что до них,
Завзятых горемык? Что нам за дело?
Мы не из их числа. Над головой
У нас вечнозеленая надежда
Шумит, припрятав зори лепестков
Под оболочкой множества бутонов.
Едва подарит солнце поцелуй —
Они распустятся и улыбнутся!..
Вы здесь еще?! Я думал, господа,
Что вы уже изволите трудиться…
Вы слышали уже из наших уст,
Каков итог последней, то бишь третьей,
Поездки нашей в достославный Рим?
Мы не достигли цели. Цель маячит
Извечным побужденьем впереди,
Приманкой, но не той, что, ускользая,
Лишь дразнит голодающих собак, —
Нет, нет, отнюдь! Цель труднодостижима,
Но далеко не так уж далека.
Чтоб не достигнуть этой цели вовсе…
Перит, не так ли?
П е р и т.
Так, мой государь
И р о д.
Не коротки у нас к тому же руки,
И с высоты престола мы вполне
Дотянемся до егозы строптивой —
Я говорю о цели! — чтоб схватить
Ее за косу, блещущую златом!..
Ступайте, ибо нам наедине
Угодно поразмыслить, погрузиться
В морскую глубь высоких наших дум!..
Безбрежны будут наши думы, словно
Туман осенний, и заволокут
Не только душу, что сродни долине,
Но и вершину разума заткнут
Непроницаемою пеленою,
Стремнину совести затмят… А что
Такое совесть? Кто из вас ответит?
О, не ломайте голову! Небось
И сами знаем, чувствуем, что это —
Кромешная расселина, куда
И солнышко заглядывать не любит,
И мы, мы тоже… Ну, пора, пора!
Ступайте же и помните: коль скоро
Желаешь мира — надобно к войне
Готовиться… Исполнено ли все, что
Я вам велел перед отъездом, а?..
Не ведаешь, откуда ждать удара, —
Царят на свете злоба и корысть…
Ну, что стоите, будто соляные
Столпы?.. Или хотите дать совет?
Мы слушаем. Молчите?.. Я вас знаю!..
Ступайте!
Ц а р е д в о р ц ы удаляются.
Никанор, мудрец, постой!
Хочу порассуждать с тобой немного.
Скажи не мудрствуя, как бы деля
Полоску шелка надвое, — какое
Различие меж стоицизмом и
Эпикурейством?
Ц а р е д в о р е ц.
И р о д.
Хватит о Филоне!..
Вот посмотри, перед тобой весы —
Я то бишь. Справа — стоицизм, а слева —
Эпикурейство. И одно плечо
К спокойствию взывает, а другое
Стремится к удовольствиям. Скажи —
Куда весам клониться? Влево? Вправо?
Не знаешь? Так ступай же!..
Ц а р е д в о р е ц уходит.
А теперь,
Державные раздумья, оплетите
Меня своею пряжей, словно тьма,
Густеющая час от часу, дабы
Прикрыла ночь зиянье наших бездн.
Все чувства обострились, обретаю
Себя в себе, себя же потеряв…
Ты благодатна, дума, ты — сестра
Видений, грез!.. Какой наглец, однако,
Спугнуть решился наш блаженный сон?!
Входит И р о д и а д а.
Ах, это ты, милейшая царица,
Прекрасная подруга наша?! Рад!..
Дивиться впору: мы еще друг друга
Не поприветствовали, как велит
Союз наш сладостный, как подобает
Двум любящим супругам…
И р о д и а д а.
Да, мой царь,
Но я не виновата в этом. Ты же,
Сославшись на усталость, сам ушел
В свои покои, а супругу в жертву
Принес ночным тревогам и шипам
Нещадно колющего любопытства…
И р о д.
Об этом буду сожалеть всю жизнь!
Ах, как я сожалею!.. Но быть может,
Ты не поверила, что я устал,
Нет, изнемог? Само житье в столице
Империи способно истощить
Все жизненные силы, даже если
Они бурлят, клокочут, словно Тибр.
Такое бремя как, скажи, осилить,
Не выкуешь из мускулов рычаг
И не совьешь каната из шутейных,
Бодрящих слов… А к этому прибавь
Еще дорогу и морские бури…
Однако же иди ко мне, иди!
Опять мы вместе — голубь и голубка…
О, как я тосковал по твоему
Воркующему голосу, румянцу
Твоих ланит и сполоху очей,
Покуда на холодной был чужбине!..
И вот я снова дома!.. Как жилось
Тебе в мое отсутствие? Наверно,
Как быстрокрылый сокол, пронеслось,
Промчалось, пролетело время? Ну же,
Рассказывай, сокровище мое!
Мне интересно все!
И р о д и а д а.
Коли супругу
Сопутствовал успех, то и жене
Сопутствовал он тоже. Тут прямая
Зависимость и связь. И если ты
Разгрыз орешек, стало быть, удача
Нам выпала обоим. Любопытство
Сюда твою супругу привело
И требует немедля утоленья.
Голодного сначала надлежит
Попотчевать… Советников, я вижу,
Ты отпустил уже… И, верно, все
Поведал им касательно поездки.
И мне, супруг, не терпится узнать.
Мы здесь одни, так сделай одолженье,
Все по порядку расскажи, прошу!
Каков итог твоих далеких странствий
Среди мирских водоворотов, бурь?
Надеюсь, в третий раз ты не напрасно
Стучался в дверь, и дверь перед тобой
Раскрыли как перед желанным гостем?..
И после прожитых в довольстве дней
Как равного, конечно, проводили,
Как божьего помазанника, как
Наследника великого престола?..
И р о д.
Быть по сему! Надеюсь, что потом
И ты со мной поделишься вестями
И наблюденьями… Могу сказать:
Нас приняли по-царски, что, конечно,
Само собою разумелось. Рим!
На этом фоне выпуклей фигура
Гостящего царя. Великий Рим!
И ныне был он тем же, что и прежде,
И все же… все же изменился фон…
И р о д и а д а.
Каким же образом? Надеюсь, к пользе
И вящему величию царя —
Портрета… а не рамки?
И р о д.
Угадала!
Не рамки. Но и рамка не пустяк!
Она такой должна быть, чтобы всеми
Цветами радуги играл портрет,
Чтоб даже тени светом озарились,
Повеявши на зрителей теплом.
А нынче рамка словно расшаталась…
Переменилась власть, и, как всегда,
Напоминала эта перемена
Тайфун, землетрясение… Валы,
Что вынесли когда-то на поверхность
Тиберия, опорою служа,
Попятились под стать тщедушным волнам,
Пошли на убыль, сникли, отступив
Перед другими, что на гордых выях
Другого властелина вознесли…
Но Рим по-прежнему владычит миром,
А в Риме властвует… Кто? Угадай!
Разнузданная знать, преторианцы,
Блюстители беспутные — они
Переворот нежданный совершили!..
Когда я сравниваю с ними наш
Синклит придворный, злость меня берет
И стыд одолевает…
И р о д и а д а.
Да неужто
И ты хотел бы видеть вкруг себя
Злокозненную челядь? Ненавистны
Мне имена крамольников былых…
И р о д.
Не о таких веду я речь, царица, —
О тех, кто был бы в силах нам помочь
Осуществить намерения наши
И с колеи наезженной свернуть…
А от бездельников тупоголовых
Чего нам ждать!..
И р о д и а д а.
Не уклоняйся, царь!
Жду не дождусь, когда о главном скажешь…
И р о д.
Как раз до главного я и дошел…
Властитель новый — молодой Гай Цезарь
Калигула. Не кажется ль тебе
Чудным такое прозвище? Забавно,
Ей-ей, кроить ярлык из сапога
Солдатского!..{102} Так вот, сам император
Был чрезвычайно благосклонен к нам.
Собою видный, сразу скажешь — сын
Германика, в котором уживались
И добродетели и красота
Любимца плебса. Это, как наследство
Богатое, могло ему снискать
Престол. Но вместе с тем мне показалось,
Что он слабохарактерный, легко
Становится добычей настроенья,
Робеет, неуверенный в себе…
От досточтимой яблони далеко
Упал он в этом смысле. Может быть,
Виной тому влияние дурное
Среды иль воспитание — как знать!
Во всяком случае, таилось нечто
В его душе, чего никто не мог
Ни уловить, ни разгадать. Когда он
Давал нам заверенья, у него
Один глазок прищурен был, и нервно
Подергивалась нижняя губа
Припухлая, и складки залегали
На подбородке, будто он глотал.
И это было маскою — сдается,
Он лицемерил…
И р о д и а д а.
О, да из такой
Отвратной скорлупы ничто другое
И не могло бы вылущиться, кроме
Горчащего ядра, а от него —
Оскомина!..
И р о д.
Не торопись, голубка!
С изъяном скорлупа, зато внутри
Сокровище… Он в гости нас позвал,
Не отпускал ни на минуту, словно
Судьба, неумолим, притом — судьба,
Которую могу назвать я Счастьем.
Он справа от себя нас посадил
За трапезой и здравицы усердно
За нас провозглашал, да так умно,
Красно, что, тронутый его словами,
Я душу изливал свою, в ответ.
И между наци с той поры, как только
Почтил я властелина, возложив
К подножью трона лавры, — протянулась,
Привязанности золотая нить,
Как мостик, по которому назавтра
Знакомство наше в дружбу перейдет,
А через день-другой, глядишь, и в братство…
Но, к сожаленью, слева от него
Сидел с самонадеянной ухмылкой,
А может, и злорадной, главный наш —
Племянник, сибаритствовавший…
И р о д и а д а.
Ирод
Агриппа?{103} Этот мерзкий приживал?
И р о д.
Еще почище! Раб, холуй…
И р о д и а д а.
И что же?..
И р о д.
Да ничего… Но правда такова:
Они друг с другом неразлучны, словно
Два пальца на одной руке. Всегда
Вдвоем, под стать влюбленным. Волочится
Агриппа за Калигулой, как шлейф.
А императору сие по вкусу,
Он тешит самолюбие свое
Угодничеством льстивого сатрапа…
И вместе предаются кутежам,
Утехам и, похоже, делят ложе…
И р о д и а д а.
Языческая извращенность, фу!..
Все это подозрительно, и очень!
И р о д.
Опять досужий домысел! Скакун
Тебя помчал в обгон событий. Полно,
На свой сучочек, горлинка, вернись!..
Когда мы наконец в садах Лукулла{104}
Остались с кесарем наедине —
Агриппа в это время увивался
За цесаревнами, — я изложил
Свою безотлагательную просьбу,
Происхожденьем нашим подкрепив
Прошение, и долгим пребываньем
У власти, и доказанной не раз
Неколебимой преданностью Риму,
Подвел устои всех заслуг, и он…
И р о д и а д а.
Не просто обещал тебе, а тут же
И даровал просимое?.. Нужны
Дела, а не пустые обещанья!
Уж сколько этих мыльных пузырей
Полопалось!.. Так как же? Ты и вправду
Теперь единовластный царь?
И р о д.
Прости,
Но ты нетерпелива, вроде смерти,
Однако смерть прелестная… Такой
Охотно покорюсь… Расположила
Калигулу ко мне весомость слов,
Что были мною сказаны. И руку
Он протянул мне, просветлев лицом…
Агриппа это издали заметил
И, словно выросши из-под земли,
В мгновенье ока кесареву руку
Он вырвал из моей, поцеловав…
И р о д и а д а.
Он ею завладел?.. Какая низость!
И все, что было в ней, теперь ему,
Разбойнику, досталось!
И р о д.
Нет, ручаюсь!
И р о д и а д а.
И р о д.
Что же?..
И р о д и а д а.
Иудейский царь
На троне в славном Иерусалиме…
О ужас!
И р о д.
Нет, остался он ни с чем!
Отличия и титулы на Тибре
Не сыплются, как сладость шелковиц,
Когда их потрясешь… Остался с носом
Агриппа, на посмешище всему
Честному миру!.. Так что знай: во-первых,
Мы нынче в выигрыше. Во-вторых,
Достойные возвыситься, мы в силах
Добиться возвышенья. Наконец,
Рим дорожит благополучьем нашим.
Ты помнишь, сколько приложил он сил,
Чтоб разрешить наш спор с царем Аретом?
И р о д и а д а.
Не выставляй позора напоказ!
И р о д.
Так неужели нас теперь он бросит
На произвол судьбы, чтоб наш сосед,
Почти союзник Рима, раздраженный
Надкушенной ковригой, проглотил
Нас целиком, прирезал наши земли…
У нас немало преимуществ, и,
Поверь, они укоренились прочно
В сознанье кесаря. Я убежден…
Сенат — иное дело…
И р о д и а д а.
Много ль значит
Могущества былого тень?
И р о д.
За ним
Решающее слово, дорогая!
Сенаторов, достойнейших мужей,
Я лично знаю издавна. К тому же
У них воспоминанья обо мне
Весьма благоприятные. Недаром
Они меня златым лучом зовут,
Лучом зари… А во главе сената —
Валерий Азиатикус{106}. И если
Не ошибаюсь, он правопреемник
Лукулла, не запятнанный ничем,
И неизменный друг наш непреклонный.
Он вместе с кесарем нам оказал
Широкое гостеприимство. Впрочем,
И времена меняются и мы —
Седая истина!..
И р о д и а д а.
Ага, в сенате
Решилось все не так — наоборот?!.
Я знаю этот Рим как воплощенье
Корыстолюбия. Грести — гребет,
Но ни вот столечко не даст задаром!
И р о д.
Зачем ты так, голубушка, о них…
Я думаю, что это старость, старость…
И неизбежны следствия ее:
Рассудочность, медлительность, опаска…
И р о д и а д а.
В твоем повествованье много мглы
И недомолвок, что подобны ямам.
Темно — и я проваливаюсь в них…
И р о д.
Ах, в этом незадачливый рассказчик
Повинен — деревянный мой язык!
Я ни при чем тут, извини, царица…
Но впечатленье общее мое,
Которое я вынес из поездки,
Играет сочной гаммою цветов,
Поет отрадным отзвуком удачи…
И р о д и а д а.
Что впечатленье! Что мне до него!
И р о д.
Как?! Нет, позволь, ведь впечатленье — это
Нектар пережитого, это — весть
О столь желанных нами переменах.
Так будем же всем сердцем предвкушать
То, что уже не за горами… Мыслью
Грядущему навстречу улетать…
Ну а теперь, любезная супруга,
Вознагради меня за мой рассказ!
Он изнурил меня, а ты умеешь
Заворожить словами и увлечь.
Твои уста ласкают слух, воркуют,
Как горлинка, что села на плечо.
Так что же нового за это время
Произошло?..
И р о д и а д а.
О, ровно ничего!
Обыденные вещи не способны
Былинки всколыхнуть, не то что мир!
И р о д.
Однако и они — частица жизни,
И пусть себе вершатся что ни день!..
Не прибыло ли сумасбродов, часом?
И р о д и а д а.
Не знаю, не вникаю, недосуг.
Хватает мне своих забот.
И р о д.
Конечно,
Воображаемых, поскольку въявь
Заботы не осмелятся тревожить
Цариц, — над венценосным цветником
Земного бытия беспечность вьется,
Порхает пестрокрылым мотыльком.
Итак, наш брат четверовластник,
Преставился… Об этом я узнал
Еще на Тибре. Такова людская,
Природою назначенная, дань…
И р о д и а д а.
И Саломея тотчас возвратилась.
И р о д.
Ах, Саломея здесь? Как хорошо!..
Бедняжка овдовела… Почему же
Ее не видно?.. Жаль, что старику
Она досталась в жены, право слово…
И как я ни противился — увы!..
И р о д и а д а.
Она была на выданье.
И р о д.
Сначала
Тебе претило имя жениха…
И р о д и а д а.
Но это был твой брат и, пересилив
Себя, я согласилась наконец…
В твоем рассказе множество утаек
И много темного. Тревога, страх
Меня гнетут. Как тяжело!.. Я места
Себе не нахожу… Ты запретил
Еще с дороги праздничную встречу
Обыкновенью вопреки и тем
Меня поверг в растерянность. С чего бы
Такая скромность? Почести отверг!..
Нет, не иначе как поникли крылья
Тщеславия, предвозвещая крах.
И р о д.
Да был ли я когда-нибудь привержен
К шумихе, блеску? Это чтоб тебе,
Царица, угодить, я то и дело
Бросался в расточительство — поток,
Что берега умеренности рушил.
Чтоб угодить тебе, я распускал
Павлиний хвост роскошества… Чего бы
Не отдал я, чтоб только видеть, знать:
Ты счастлива, довольна… Я бы в жертву
Принес державный Рим, простерший власть
На целый мир и звездный свод в придачу!
Моим стремленьем было искони
Твоим всемерно угождать желаньям,
Не связывать, а расправлять крыла
Твоих мечтаний, дабы на вершину
Недосягаемую вознесли
Тебя под стать орлице — на вершину
Блаженства, славы!
И р о д и а д а.
Все это — слова,
Румяна, вызывающие только
Усмешку горестную, но меня
Они уже не могут в заблужденье
Ввести… Нет, я дознаюсь, каково
Действительное наше положенье.
И пусть разверзнется передо мной
Зияющая чернотою бездна —
Все лучше, чем плутать, сбиваясь с ног,
Вслед за блуждающими огоньками
В потемках неуверенности… Царь,
А не дозволишь ли ты мне Перита
С пристрастьем допросить?
И р о д.
Ну что ж, изволь!
Он — наш слуга, а ты — царица. Правда,
Оттенок недоверия ко мне
Сквозит в твоем намеренье, и это
Досаду вызывает и печаль.
Но ежели холодный иностранец
И верно знает больше моего —
Быть по сему! Он — римлянин и, значит,
Находка для дознательницы. Пусть
Откроется тебе Перит, а после
Ты мне сюрприз преподнесешь, сюрприз…
И р о д и а д а.
Пойду, пойду!
(Уходит.)
И р о д.
Иди, иди… О боже,
Я весь в испарине, как хлебороб.
Тщеславье женщин безгранично! Знает,
Что звезды в полуночной синеве
В недосягаемых пылают высях,
И все же дотянуться норовит,
Чтоб нанизать их вроде ожерелья…
Тянись, тянись, о женщина, кради
Алмазы из подола спящей ночи,
Коли способна!.. Мне на пользу… Эй,
Осекшаяся нить моих раздумий!
Свяжись и заслони меня, как щит,
Непрочный щит!.. Опять нагрянул кто-то?..
Да это Саломея!
Входит С а л о м е я.
С а л о м е я.
Я, отец.
Разыскиваю матушку.
И р о д.
Пожалуй,
Ты не сказала б матери вот так, —
Мол, я отца ищу?.. Хотя пристало,
Коль скоро ты опять под отчий кров
Пожаловала, выказать вниманье
Тому, кто дочь лелеял и ласкал…
О, юная вдова, на щечках розы
Еще не тронуты, еще пыльца
Не стерта с них, еще свежи росинки.
Рвать розы не под силу старикам,
Дрожат у патриархов руки, шаря
В листве роскошной, ибо нет у них
Былой сноровки, страх перед шипами
Владеет ими. Сник лихой клинок.
Отгарцевал и даже на коленях
У женщин дремлет среди бела дня,
Расслабленный, с отвисшею губою.
Ах, как мне жаль тебя, я всей душой,
Поверь, тебя жалею, сокрушаясь,
Что воспротивиться тогда не смог
Столь горестному брачному союзу…
Зато когда мужчина бодр, здоров
И полон сил, как я, он склонен розы
Срывать и днем и ночью, и тогда
Уже иной приобретаешь опыт.
Он сладок, и тебя я одарю
Сей сладостью, как никого другого
Еще не одарял я никогда…
Прижмись ко мне, целуй…
С а л о м е я.
Твою десницу,
Столь щедро расточавшую дары
Благодеяний, я, о царь, готова
Поцеловать с признательностью…
И р о д.
Нет,
Не руку — в губы поцелуй! Мечтаю
О крепком, долгом поцелуе… Жгуч
Сей ободок, связующий тела
И раскаляемый в горниле страсти.
О нем, возлюбленная, говорю.
Ты понимаешь? Так соединим же
Уста в предвосхищении услад,
Которые пророчит пир лобзаний.
Ну а пока вознагради за жизнь,
Крушенье потерпевшую, за славу,
Погибшую с погибшим кораблем,
За обольщения любви, удары
Судьбы и за испытанный позор!
Блаженства кубок поднеси в награду!
О, наконец-то случай порадел
О том, чтоб эта ведьма отлучилась!..
Ты в нерешительности? Как?! Опять?..
Неблагодарная, ты не желаешь!..
Или робеешь? Робость ни к чему!
Смущенье — в сторону!.. Я поцелуя,
Я поцелуя, Саломея, жду.
Хотя б один… А нет — так поцелую
Тебя я сам, принужу разделить
Со мной, пригубить сладостный напиток,
К душе прихлынуть паводком души
И слиться воедино… Вот…
С а л о м е я.
На помощь!
Пусти, насильник!.. Царь, пусти, отец!..
И р о д.
Нет, не пущу! Люблю тебя и этот
Миг золотой, блаженнейший из всех,
Не упущу… Ты млеешь, обессилев…
О сладкая, тебя я унесу
В опочивальню — самой драгоценной
Добычею в сокровищницу грез
И наслаждений!.. Там почиешь сладко…
И р о д и а д а (появляется в дверях).
Распутник под личиною отца!
Прелюбодей, отвратный совратитель!
А ты… ты… потаскуха!
С а л о м е я.
Это ложь!
И р о д.
И впрямь ты оговариваешь дочку.
И р о д и а д а.
О лицемеры, нет у вас стыда!
Ужо обоим вам, ужо!.. Ответствуй,
Зачем сюда пришла, кто звал, чего
Тебе здесь надобно? Никак решила
Совсем покоя мать свою лишить,
Той капли счастья, что нашла я в этом —
Уж лучше б не искала никогда! —
Бесстыднике!..
И р о д.
Он собственной персоной
Перед тобой!..
И р о д и а д а.
Я знаю, вы давно
Затеяли все это, и сегодня
Вам удалось укрыться наконец
От бдительного моего надзора…
С а л о м е я.
Не оскорбляй безвинную!..
И р о д.
И впрямь
Она не виновата.
И р о д и а д а.
Помолчите.
Вы, греховодники! Я отплачу
Сторицею, да так, что мед прогоркнет
И кровь у вас простынет сей же миг!
Ведь это он, ты слышишь, Саломея,
Он, он — убийца твоего отца!
И р о д.
Не ты ли заколоть его велела?!
И р о д и а д а.
Я? Трус презренный! За моей спиной
Ты прятался, но не спешишь сознаться!..
С а л о м е я.
Ах вот как, вот как!.. Изверги! Теперь
Вы догола передо мной разделись,
Личина лжи слетела с ваших душ!
Вы… вы… пускай господь вас покарает
И по заслугам вам сполна воздаст!..
С меня довольно… Знайте, что для вас
Я более не существую!
(Уходит.)
И р о д.
Видишь,
Ты оскорбила дочь, и дочь ушла…
И р о д и а д а.
И ты не воспрепятствовал ей в этом?
Отец и царь и… кто ты там еще!
И р о д.
Препятствовать? При том, что Саломею
Ты из дому сама же прогнала?
Зачем же дочке изнывать под гнетом
Твоей любви?..
И р о д и а д а.
Зато твоя любовь
Могла б ее утешить… О злодейство!
И р о д.
Как ты жестока! Право, я могу
Поступок Саломеи лишь одобрить…
И р о д и а д а.
Меня нисколько это не волнует.
Послушай лучше, что сказал мне твой
Советник! Ох и лжец!..
И р о д.
А что такого
Тебе сказал он? Римляне приврать
Умеют…
И р о д и а д а.
Будто сделался Агриппа
Владыкой Батанеи…
И р о д.
А, так он
Не Итуреей правит!
И р о д и а д а.
Ну, не все ли
Тебе равно!
И р о д.
И верно, — все равно.
И р о д и а д а.
Я знаю, все равно ты равнодушен.
Но знай, что мне отнюдь не все равно!..
Царем себя считаешь, а ведь нету
В тебе ни грана царственности — клок
От мантии, перо из оперенья…
Вот чем довольствуешься, ибо ты
Был, есть и будешь лишь четверовластник!..
Как непомерна жертва, посуди,
Что принесла я ради зыбкой чести
Тобою приобщенной быть к твоей
Судьбе, с твоею помощью подняться
На столь высокую ступень!.. Ужель
Делиться яблоком удачи, славы
Должна я с кем попало?!
И р о д.
Целиком
Оно не каждой Еве достается!
Ты не в раю, гордячка…
И р о д и а д а.
Свой порок
Ты обратить не прочь, я вижу, в шутку?
Какой ты царь? Ты — тряпка, вертопрах!
И р о д.
Ты довести до белого каленья
Могла б кого угодно, ей-же-ей!..
Однако — руку на сердце! — признайся,
Какая польза от твоей красы?
От прелестей твоих, от наших брачных,
Довольно странных, уз и от любви,
Столь пылкой?.. Где наследник?..
И р о д и а д а.
Ха, на это
Способна ли такая рохля!
И р о д.
Змея!.. Смягчись, царица, успокойся,
Прошу тебя, ну, тише, вот… вот так!..
Сесть рядом соблаговоли! Нам вместе
Обдумать нужно, что и как. Судьба
Не легкая у нас, и властелинам
Пристало призадуматься подчас,
И крепко призадуматься, о тяжких,
Суровых временах… К тому ж причин
Для размышлений есть у нас немало,
Насущных, жгучих. Ты уж мне поверь!
По крайней мере мне порою мнится,
Что наступил канун конца…
И р о д и а д а.
Канун
Конца? Как понимать тебя прикажешь?
И р о д.
То бишь канун каких-то перемен —
Вот что хотел сказать я… Сам не знаю,
Как это «нечто» поименовать…
Но я чутьем угадываю, слышу
Событий надвигающийся гул.
Быть может, это колесница славы
Гремит издалека, а может быть,
Огрузлая повозка громыхает,
Везя поклажу бедствий…
И р о д и а д а.
Ах, опять
Меня пугаешь, царь?! Нам помириться,
Поладить нужно, злость нам не к лицу.
Она роняет нас в глазах обоих
И трезвой рассудительности нас
Лишает!.. О, не отнимай надежды,
А я — твою сумею воскресить…
Ты знаешь, что задумала я?
И р о д.
Что же
Измыслил твой проворный, острый ум,
Царица, наша гордость?
И р о д и а д а.
Я решила
Нагрянуть собственной персоной в Рим
И на коленях умолить, как бога,
Уговорить Калигулу, чтоб нас
Он оделил воистину по-царски
И властью и величием. Ты сам
Говаривал: его растрогать можно
Проникновенной просьбой. Мол, легко
Порывам поддается он и чувствам.
И мысленно с Агриппою сравнив —
Тот как-никак мужчина и развратник! —
Он предпочтенье женской красоте
Отдаст, конечно, женским чарам…
И р о д.
Полно!
Не выставлять же, право, напоказ
Мои сокровища, чтоб возвратиться
С постыдным барышом!.. О, горе мне!
Но вижу, что гордыня и тщеславье
Тебя в свою упряжку завлекли…
Так торопись на торжище, не мешкай!
Входит с о в е т н и к.
Что надобно?
С о в е т н и к.
Светлейший государь,
К нам прибыли гонцы царя Агриппы!
И р о д и а д а.
Подумай только — назвался царем!..
Да он тебе на пятки наступает…
И р о д.
Пускай войдут!
Ц а р е д в о р е ц удаляется.
И р о д и а д а.
Ха, самозваный царь!..
Откуда взял он этот титул? Верно,
Присвоил самочинно, как цветок,
Растущий у обочины…
И р о д.
Быть может,
Он в самом деле стал царем…
И р о д и а д а.
И ты
Об этом говоришь так равнодушно,
Не возмутясь до глубины души?
И р о д.
Любое пламя, даже если к небу
Простерлись языки, обречено
На угасание…
И р о д и а д а.
А я, отчаясь,
Готова руки в гневе заломить!..
И р о д.
Ах, не разумнее ли, дорогая,
Все принимать как есть?
Входит к а с т е л я н.
К а с т е л я н.
Агриппа-царь,
Что поспешает к собственным куртинам,
А ныне приближается к твоим,
Велел тебя приветствовать, осмелясь
Пожаловать к тебе, дабы почтить
Царя сиятельного самолично.
И р о д.
Мы дорогому гостю рады — честь
Великая!
И р о д и а д а.
И ты Агриппу примешь?
И р о д.
Ведь он племянник мой, к тому ж царю
Другим царям оказывать пристало
Гостеприимство…
И р о д и а д а.
Но ведь ты… ведь ты!..
Ах, под твоим расположившись кровом,
Рассядется он за твоим столом,
Разляжется в твоей постели, станет
Указывать, во все совать свой нос.
И р о д.
С меня довольно! Поступай как хочешь!
Агриппе я ни слова не скажу
О замысле твоем. И — хватит, хватит!..
Входят П е р и т, Т р е б о н и й, О б а д ь я, с о в е т н и к и и ц а р е д в о р ц ы обоего пола.
А вам… что вам угодно?
П е р и т.
Господин,
Мы более высокому приказу,
Чем тот, который скрыт в твоих словах,
Послушны… Все переменилось разом,
И нам теперь пополнить двор царя
Агриппы надлежит… Повиновавшись,
Покорные, пришли мы, чтобы вас
Уведомить об этом напоследок…
И р о д и а д а.
А ну-ка, царь, смутьянов припугни!
У, челядь непокорная!..
И р о д.
Терпенье,
Царица! Жизнь из колеи подчас
Выходит, чтобы вскоре возвратиться
В наезженную колею…
П е р и т.
Наш царь
И новый господин уже въезжает,
Приветствуемый шумно у ворот,
В свой стольный град — в Тивериаду то есть,
Ключ золотой приняв от Севны…
И р о д.
Царь?
А кто же я?
Т р е б о н и й.
Низложенный властитель…
И р о д.
Как смеешь ты владыку поносить?!
Да я тебя велю казнить! Кто может
Лишить меня короны, трона?!
Т р е б о н и й.
Рим,
Рим всемогущий!
И р о д.
Вот как?
И р о д и а д а.
Неужели
Ты веришь им? Ловушка и обман!
Т р е б о н и й.
Таков указ. Однако же, пойдемте
Встречать царя!
Г о л о с а.
Пойдемте!.. Да хранит
Господь царя Агриппу!..
И р о д.
Свора псов!
И р о д и а д а.
Вот как тебя Калигула вознес?..
Куда же вы, наперсницы, постойте!
Ц а р е д в о р ц ы уходят.
Расправу учинить, и беспощадно,
Над челядью! Кнутом ее, кнутом!..
Я тотчас кликну стражу!
И р о д.
Не препятствуй
Течению событий! Схлынет муть
И… Как, и ты, Обадья, самый верный
Из верных?..
О б а д ь я.
Да, я тоже, господин.
На царской службе поседев, хочу я,
Царю служа, свои окончить дни.
И верю я, что при царе Агриппе
Мечте давнишней сбыться суждено,
Осуществятся чаянья народа.
И р о д.
Мираж… Однако окажи царю
Последнюю услугу, принеси мне,
Голубчик, меч…
И р о д и а д а.
Зачем тебе он?!. Нет!
И р о д.
Чтоб умертвить больное и гнилое,
Уже наполовину из земли
Нещадно вывороченное древо.
Мы умертвлять умеем как-никак…
Ты помнишь?
И р о д и а д а.
Ах, умолкни!..
О б а д ь я.
Нет, отныне
Тебе я не слуга и, уходя,
Вот что еще скажу я на прощанье:
Кто слишком ненасытен, тот ни с чем
В итоге остается.
(Уходит.)
И р о д.
Пустомеля,
Ступай себе, коли не пожелал
Такой пустячной оказать услуги!..
Услужливость тобою предана…
О, вероломство челяди!.. Но разве
Хозяин был намного лучше? Нет!
И вот повержен… Все!..
И р о д и а д а.
Поверь, супруг,
Мы вновь поднимемся и, словно Феникс,
Из пепла возродимся. Мир велик,
И мы найдем пристанище, в котором
Нас ожидает счастье… Но скажи,
Что делать нам сейчас?.. Постой! Быть может…
Входят О м р у, М е н а х е н, Х у з а.
И р о д.
Они подскажут, что нам делать… С чем
Пожаловали нынче?
О м р у.
С повеленьем,
Которое печатью скреплено,
Имперской, августейшею: немедля
Тебя, подозреваемого в том,
Что козни строил, замышляя втайне
Предательски пойти на Рим войной,
Тебя, который недостоин трона
И неблагонадежного, — тебя…
И р о д.
Ах, кто оклеветал меня?..
О м р у.
Не знаю.
Но, видимо, донесшие уста
Доверие внушали… Словом, сударь,
Мне велено за эти злодеянья
Тебя лишить свободы и тотчас
Доставить к морю, на корабль, который
Тебя в изгнанье увезет, во мрак
Унылой Галлии. Бесповоротно
Сие решенье. Так поторопись!
Уж лучше по-хорошему.
И р о д и а д а.
О горе!..
О римская гордыня, произвол!..
Презренный лжец Калигула, который
Ничтожнее последнего раба!..
Злокозненный Агриппа — наш губитель!
Спешите донести ему! Ату!
Проклятье им обоим!..
И р о д.
Это — воля
Господня, перст судьбы… Все! Нам — конец.
Нам или мне, супруга дорогая?
Конечно, мне. Прощай! И позабудь…
И р о д и а д а.
Нет, нам обоим! Нам обоим!
И р о д.
Значит,
Грешили вместе — этого ни скрыть,
Ни извинить нельзя или загладить! —
И вместе наказанье понесем?
Снаружи доносятся зычные звуки труб и приветственные возгласы.
И р о д и а д а.
Ох, вместе, вместе!.. Только бы скорее
Нам расплатиться за свои грехи!
Уходят.
З а н а в е с.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги