Четыре жены моего мужа. Выжить в гареме

Глава 29

Ночь над Сабой неподвижна и бездонна. Ветра стихли, будто и они внимали дыханию звезд. А может быть, затаились, ожидая увидеть, что же будет дальше между нами…

Они горят высоко, как глаза древних джиннов, изгнанных из света. Иногда мне кажется, что они смотрят прямо в мою душу — видят все, чего я не смею произнести вслух. Насмехаются, сочувствуют, злорадствуют… Их сердца спят. В отличие от моего, кровоточащего…

Я стою на террасе дворца и думаю о ней. Виталина.

Моя не моя.

Русская, в фиалковом взгляде которой северный лед и небо в метель. Когда-то мы сидели в одной гостиной у камина, греясь после заездов на кавдрациклах по снегам. Я слушал рассказы ее отца о своей молодости. О песках, жаре и зное. Смотрел на нее и обещал взглядом- я отвезу тебя туда. Там ты станешь моей… Она лишь надменно отвечала встречным строптивым взглядом.

В ее душе гордость, которую не в силах усмирить ни власть, ни время. Она была, как ветер над степью: дикая, неуловимая, непокорная. Я, повелитель Сабы, человек, перед словом которого склоняется целый народ, не смог склонить ее. Одно е «нет» оказалось тяжелее всех клятв и побед, добытых мною.

Йеменский Дху-ль-Румма говорил, что любовь — это джинн, изгнанный из света, ищущий тепло, но при этом сжигающий того, кто его приютил.

Я понял эти слова слишком поздно.

Любовь к ней выжгла во мне все — гордость, веру, покой, человечность. На мисахе, центральной площади, висят тела трех моих ближайших сподвижников, которые допустили ее кражу. Народ негодует. Я нарушил баланс… А мне плевать.

Где-то далеко она, возможно, уже смеется ему. Он говорит с ней, завлекает, сулит то, что я не мог дать. Эта мысль невыносима — она жжет сильнее солнца пустыни. Я ловлю себя на том, что хочу проклясть ее и тут же молю звезды о ее благополучии.

На моей ладони лежит ее медальон. Застывшая в бриллианте звезда моей страсти.

Я сжимаю его, и острый камень врезается в кожу, оставляя след, как память о ее прикосновении к моему сердцу. Кровь выступает между пальцев, и я не вытираю ее. Пусть течет — быть может, вместе с ней уйдёт хоть толика этой безумной тоски.

За моей спиной — покои, пропитанные запахом ладана и пота.

На шелке моей постели — дыхание другой. Волосы Нивин рассыпаны по подушке, кожа еще хранит следы моей грубости.

Полчаса назад я сделал ее женщиной, десять минут назад приказал возвестить о браке с дочерью Шаара.

Так совершается судьба — не из любви, а из договора.

Входит евнух Лейс. Его шаги неслышны, как дыхание ночи.

— Забери ее, — приказываю ему. — Пусть готовят ее к утренней церемонии. Созови совет улемов. Они мне понадобятся все.

Он склоняется и исчезает, словно тень. Мрачный и задумчивый, как всегда.

Я остаюсь один. Только ветер касается плеча, и где-то далеко уже брезжит свет нового дня.

Скоро прибудет Ихаб, а с ним- его аманат. Моя Виталина.

Моя русская. Моя непокорная.

Она думает, что этот мир был с ней жестоким, но красавица глубоко ошибается. Всевышний оберегал ее от жестокости наших традиций, но возможно, наш с ней единственный шанс- встретить лицом к лицу эти традиции, как самум в пустыне.

Они еще не догадываются, что я собираюсь сделать. Один неловкий шаг, один просчет, одна самодеятельность дали мне маневр, который только и возможен в этой ситуации. Но законы военного времени на то и пишутся кровью. У нее больше не будет выбора. У меня больше не будет выбора. Этот день не закончится без больших потрясений ни для кого…