Девушка из прошлого

Глава 23. Надеюсь, я не проснусь

Алиса

10 лет назад

Макар глядит на меня так, будто очнулся ото сна. Хлопает ресницами, лицо искажается испугом.

— Алис… — хрипло выдавливает и замолкает.

Мне казалось, я умерла на этом столе под ним. Но нет, я жива. Дышу. Правда, каждый вдох даётся с такой болью, что лучше бы не дышала вовсе. Между ног все горит. Тёплая вязкая жидкость стала холодной, она противно стекает вниз по бёдрам.

— Алис… Я… — снова хрипит и отшатывается назад.

Нахожу силы подняться со стола. Ноги разъезжаются в разные стороны, я едва не падаю. Макар упёрся спиной в стену и шокированно смотрит, как я тяну вверх колготки. Меня переполняет омерзение. К произошедшему. К Макару. К себе.

К себе особенно.

Я чувствую себя грязной, испорченной, бракованной.

— Алис… — снова растерянно повторяет мое имя.

— Я ненавижу тебя, — произношу сиплым шепотом и чувствую, как в горле скребут кошки. Я сорвала голос, догадываюсь. А все равно никто не услышал. Там внизу сейчас орет какая-то дурацкая новогодняя песня. — Будь ты проклят.

Я вкладываю в свои слова всю ненависть, которую испытываю к Макару. Всю боль, весь ужас. Разворачиваюсь и, пошатываясь, иду на выход. Поворачиваю в двери замок и буквально вываливаюсь в коридор. Ноги еле передвигаются. На лестнице я падаю грудью на перила и так спускаюсь вниз.

У всех Новый год, у всех праздник. Смеются, веселятся, танцуют. Никто не замечает, как я, опираясь о стену, плетусь к груде верхней одежды, взваленной на маленький пуфик. Отыскиваю там свою куртку, кое-как натягиваю, потом сапоги и выхожу из пентхауса.

Ночь холодная, морозная. Я куда-то бреду, а сама не знаю куда. Незнакомая улица, незнакомая местность. По дороге встречаются люди. Пьяные и радостные. Их смех звучит для меня, как на похоронах. На моих собственных похоронах.

Ноги едва слушаются. Я то и дело спотыкаюсь и падаю. Не чувствую боли от ударов о землю. Куда эта физическая боль в сравнении с той, что я испытываю в душе? Я как живой труп. Ну почему я на самом деле не умерла? Зачем я дышу?

Когда силы покидают меня окончательно, я просто опускаюсь на землю у дороги в грязную лужу со снегом. Только сейчас чувствую, что слезы ручьём струятся по лицу. Их становится больше. Падаю лицом в ладони и громко всхлипываю. Вода из лужи просачивается в сапоги, под платье. Я в прямом смысле слова смешиваюсь с грязью.

Здесь мне и место. Теперь только здесь.

— Девочка, а ты чего плачешь? — звучит над головой женский голос. — Обидел кто-то?

Поднимаю лицо на незнакомку. Перед глазами все плывет от слез, очертания женщины нечеткие. Вроде она в возрасте.

— Миленькая, вставай давай. Простудишься.

Она берет меня за локоть и тянет вверх. Послушно поднимаюсь.

— Алкоголем от тебя не пахнет, — задумчиво отмечает.

Я продолжаю плакать и трястись. Моя истерика набирает обороты — и вот я уже сгибаюсь перед незнакомкой и рыдаю, выливая всю свою боль. Женщина успокаивает меня, гладит по голове, что-то говорит. А я продолжаю рыдать. Как никогда.

Так сильно я не тряслась и не плакала, даже когда стала свидетельницей того, как один собутыльник матери зарезал второго. Мне было лет двенадцать или тринадцать, кажется. Хотя тогда наша жизнь превратилась в ад. Социальные службы наконец-то очухались и обратили внимание на нашу неблагополучную семью. Нас с сестрами забрали в детский дом, собирались лишать маму родительских прав. Она тогда бросила пить и устроилась на какую-то работу. Отчим в тот период сидел в тюрьме.

В детском доме было еще хуже, чем с алкоголичкой-матерью и ее собутыльниками. Они нас с сестрами хотя бы не трогали. Пили на кухне и дальше в дом не ходили, на нас внимания не обращали. А вот в детском доме началась настоящая борьба за выживание. К счастью, матери каким-то образом удалось доказать соцслужбам, что она бросила пить и нам с сестрами дома будет лучше, чем в приюте. Нас вернули обратно. Несколько месяцев работники соцслужб приходили к нам и проверяли, как мы живем. А потом снова перестали. И все вернулось на круги своя.

Женщина отстраняется от меня, достаёт телефон, нажимает по экрану, потом снова принимается меня успокаивать. Через несколько минут возле нас останавливается желтая машина. Незнакомка подводит меня к ней, открывает заднюю дверь.

— Отвезите девушку по адресу, который она назовёт. И я за вами слежу, — машет перед ним экраном мобильного, на котором изображены машина такси и карта.

— Конечно, — отвечает мужской голос с акцентом.

Женщина усаживает меня на заднее сиденье и захлопывает дверь.

— Куда едем?

Я молчу несколько секунд, не понимая, что происходит.

— Девушка, куда едем? — повторяет чуть громче.

Отмираю. Называю адрес общежития и опускаюсь лбом на стекло. Мне все равно, куда на самом деле привезёт меня таксист. Даже если он тоже меня изнасилует — мне все равно. Новогодние огни и радостные люди за окном только ещё больше пробуждают во мне желание умереть.

Но таксист привозит меня ровно по адресу. Тормозит у центрального входа в общежитие и ждёт, когда я выйду. Я добредаю до своей комнаты, закрываюсь на единственный замок и прямо в грязной одежде после лужи падаю на кровать. Опускаю веки.

Надеюсь, я не проснусь.