Его версия дома

ГЛАВА 9. СЛЕПОЕ ПЯТНО

Кертис

День назад.

«Самые опасные люди — не те, кто кричит о своей силе. А те, кто молча надевает маску, чтобы защитить того, кто даже не знает его имени.»

— Джессика Майер

Виски был омерзительным. Дешёвая, жгучая бурда, что прожигала горло и оставляла на языке привкус жжёной пластмассы и тоски. Двух глотков хватило, чтобы понять — это не напиток, а наказание.

Бар погрузился в свою естественную среду — густой полумрак, призванный скрыть изъяны и придать мнимую таинственность уставшим лицам. Воздух был тяжёлым и липким, пропахшим перегаром, дешёвым парфюмом и человеческим потом. Грохочущий индастриал бил в набат, но не мог заглушить сборище голосов — визгливый, истеричный смех, пьяные споры, притворно-соблазнительные возгласы.

Каждый здесь играл свою роль, отчаянно пытаясь найти забвение, лёгкую добычу или хотя бы иллюзию мимолётной связи. А я сидел среди этого карнавала фальши, чувствуя, как моё собственное отражение в тёмном стекле бокала сливается с общим фоном упадка.

Коул восседал напротив, развалившись в кресле с видом полновластного хозяина. В этом аду из притворства он чувствовал себя как рыба в воде. Точнее, как волк, забредший на незапертую ферму, где стадо без пастуха блеяло, само подставляя шею под острый зуб.

Он не умолкал ни на секунду. Его речь лилась плавно и бархатисто, а на губах играла самая что ни на есть искренняя, обаятельная улыбка. Слушая его, можно было подумать, что он делится забавными историями с охоты или обсуждает планы на выходные.

Если бы не содержание.

—...а тот, в красной бандане, — он кивнул в сторону невидимого мне человека из вчерашней зачистки, — так смешно упирался. Будто его крики что-то изменят.

Он сделал глоток своей отравы, и его глаза сияли чистым, незамутнённым удовольствием. Ни тени сомнения. Ни искры раскаяния. Лишь лёгкая, почти отеческая снисходительность к тем, кого он называл «некондицией».

— Понимаешь, Керт, в этом их главная ошибка, — продолжил он, отставляя бокал. — Они верят, что их страх, их мольбы имеют значение. Как будто Вселенная взвешивает чьи-то слёзы на незримых весах. Но Вселенная глуха. А я... — он улыбнулся ещё шире, и в его голубых глазах вспыхнул ледяной огонёк, —...я просто исполняю её волю. Отсекаю слабое. Очищаю мир от тех, кто не заслужил в нём места.

Он говорил об убийствах, о стёртых с лица земли жизнях, с таким же лёгким сердцем, с каким кто-то другой обсуждает смену сезонов. И самое ужасное было не в его словах, а в той абсолютной, непоколебимой уверенности, что излучало всё его существо. Он не был монстром, прячущимся в тени. Он был пророком, возведшим свое безумие в ранг естественного закона. И в этом оголённом, лишённом всякой морали мире бара он был не палачом, а жрецом.

Я лишь кивал, вставляя односложные «угу» и «ага» в паузы его безумной проповеди. Разговор явно катился под откос, и я не хотел быть его пассажиром. Отодвинул от себя стакан — даже моего выносливого организма не хватило, чтобы принять эту отраву. Трезвость была моим последним бастионом, единственным щитом между мной и тем, что сидело напротив.

Коул же пил. Пил много, залпом, с каким-то яростным, почти ритуальным усердием. Он морщился после каждого глотка, словно глотал не виски, а жидкий огонь, но тут же снова подносил стакан к губам. Это был не способ расслабиться. Это было разжигание.

И чем больше градус копился в его крови, тем явственнее проступало скрытое. Тот самый монстр, что обычно дремал под маской харизмы и контроля, начинал шевелиться, потягиваться и требовать своей доли. Его смех становился громче и резче, взгляд — острее и беспокойнее. Он облизывал губы, и в его глазах загорался тот самый хищный, знакомый до тошноты блеск.

Монстр просыпался. А проснувшись, он требовал одного — игры. Новых масок для своей коллекции. Свежей глины для лепки. Ещё одной души, которую можно было бы размять в пальцах, как комок влажной земли, чтобы вылепить из неё своё очередное уродливое подобие семьи.

Его шрам на щеке дёрнулся, застыв в кривой, недовольной гримасе. Он водил по залу тяжёлым, стеклянным взглядом, и я чувствовал странное, уродливое облегчение. Он смотрел на них не как охотник, а как коллекционер, раздражённо отбрасывающий бракованные экспонаты. Ни одна из этих девушек — нет, даже мысленно он бы не назвал их женщинами — не цепляла его внимания хоть на секунду.

Он фыркнул, и этот звук был полон такого леденящего презрения, что казалось, воздух вокруг нас покрылся инеем.

— Боже правый, ты только посмотри на это, — его голос был низким, ядовитым шёпотом, предназначенным только для меня. — Омерзительное зрелище. Ни одной... достойной. Ни искры, ни силы, ни чистоты. Одно сплошное розовое месиво, пустые куклы с намалёванными лицами. Ебаные пустышки.

Он откинулся на спинку стула, и его пальцы сжали стакан так, что костяшки побелели. В его пьяном взгляде читалось не просто отвращение, а глубокая, почти метафизическая обида на весь мир, который не мог предложить ему тот идеальный, вымышленный образ, что он выстрадал в своём больном сознании.

Он бросил на меня взгляд, и его лицо, секунду назад искажённое омерзением, мгновенно расплылось в добродушной, почти братской улыбке.

— Тебе же тоже не нравится, братан? — его голос снова стал тёплым и бархатным, будто мы просто обсуждали погоду.

Я отрицательно помотал головой, стараясь, чтобы в моём взгляде читалось то же снисходительное презрение. Я играл роль его отражения, второго хищника, с высоты своего опыта оценивающего скудность окружающего стада. Но если честно, все эти лица были для меня просто размытым пятном. Я не видел ни «пустышек», ни «шлюх». Я видел людей. Уставших, одиноких, ищущих хоть каплю тепла в этом ледяном мире.

Коул что-то ещё пробубнил себе под нос — пьяную, бессвязную тираду о «чистоте крови» и «гнилой морали». Потом, с трудом подчиняясь законам гравитации, он поднялся со стула, тяжело оперся на стол и похлопал меня по плечу. Удар был таким же увесистым и бесцеремонным, как и всё, что он делал.

— Ничего, братан, — выдохнул он мне в лицо перегаром и дешёвым виски. — Твоё одиночество тоже временно. Обещаю, найду и тебе твою малышку. Самую... послушную.

Он сказал это с таким видом, будто вручал мне ключи от рая. С искренним восторгом в глазах, помутневших от хмеля, но всё ещё пронзительных. В его извращённой системе координат это было высшим проявлением братской заботы.

Потом он развернулся и, слегка пошатываясь, направился к барной стойке, растворяясь в гуще тел и звуков.

И только тогда я позволил себе выдохнуть. Глубоко, с той самой болью, что сидела в рёбрах с тех пор, как я переступил порог своей пустой, нелепо большой квартиры.

Одиночество.

Коул считал его болезнью, которую нужно лечить, подбирая «материал» по своим лекалам. А для меня оно было проклятием, к которому я прикипел. Я ненавидел его. Ненавидел эхо в своих просторных комнатах, это молчание, которое гудело в ушах громче любого боя.

И теперь он, этот пьяный пророк насилия, обещал «вылечить» меня. Его лекарство было хуже любой болезни. Оно пахло страхом.

Женским страхом.

Я сидел и смотрел в свой стакан, чувствуя, как обещание Коула повисает в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Он нашёл мою самую слабую точку — ту самую, человеческую потребность, которую я в себе так яростно подавлял. И теперь он направит на неё всё своё больное внимание. Не чтобы помочь. А чтобы сломать и пересобрать по-своему.

Сделать бы ещё один глоток — и пусть этот бар, его пьяный хозяин, все эти притворные улыбки исчезнут вместе с сознанием. Но даже алкоголь не мог даровать такой милости. Он лишь затуманивал края реальности, оставляя в центре неизменной, жгучей пустоты.

Сквозь нарастающий гул в голове, сквозь грохот музыки, до меня добрался тонкий, робкий голосок, будто птенец, выпавший из гнезда.

— П-привет... Я... Лора...

Я медленно, будто сквозь плотную воду, поднял взгляд. Передо мной стояла девушка. Слишком молодая. Едва окончившая школу, если судить по округлым, ещё детским щекам и слишком наивному блеску в широко распахнутых глазах. Я сознательно удерживал взгляд на её лице, не позволяя ему скользнуть ниже. Видел, как её зрачки, расширенные темнотой и, возможно, страхом, скользят по моим чертам — останавливаются на шраме, на напряжённой линии губ. В её взгляде читалась не просто неуверенность — в нём была та самая, опасная искра наивного интереса к тому, что казалось ей «запретным».

...И тогда мои глаза, против воли, метнулись за её спину. У стойки бара, кучка её подружек — таких же юных, таких же размалёванных — подавляла хихиканье, наблюдая за нами. Они подталкивали друг друга, их взгляды были полны жестокого, стайного веселья. Они устроили это. Бросили самую беззащитную из своего выводка на заклание, словно на спор. И теперь ждали представления.

Мерзость.

— Слушай… — голосом уставшего ветерана, что старше этой девчонки почти в два раза, я хотел уже мягко послать ее, но…

Краем глаза я поймал движение.

Коул.

Он всё так же сидел за барной стойкой, ожидая свой очередной напиток, но его поза изменилась. Расслабленная небрежность исчезла, сменившись напряжённой собранностью хищника, учуявшего запах крови. Его взгляд, тяжёлый и прицельный, был прикован не ко мне, а к ней.

К Лоре.

Он изучал её с холодным, почти клиническим интересом — оценивал хрупкость костей, податливость молодой кожи, испуг в слишком широких глазах. Его губы медленно растянулись в знакомой до оскомины улыбке, но на этот раз в ней не было ни капли притворного братства. Это была улыбка голодного волка, увидевшего ягнёнка, отделившегося от стада.

Внутри всё оборвалось, сжалось в ледяной, болезненный ком. Инстинкт закричал: «Спасай!» Разум холодно констатировал: «Любое твоё движение против него — её смертный приговор. И твой тоже».

Я видел, как его пальцы постукивают по столешнице, отбивая неторопливый ритм. Видел, как его плечи напряглись, готовясь подняться. Он собирался подойти. Сейчас. Чтобы «познакомиться». Чтобы втереться в доверие своей убийственной харизмой. Чтобы увести её в ночь, из которой она не вернётся.

«Не сегодня, Коул.»

Мысль пронеслась обжигающей молнией, выжигая всё остальное — и страх, и отвращение, и жалость. Оставалась только ясная, холодная необходимость. Правила игры диктовал он. Значит, нужно играть.

Я повернулся к Лоре. Моё лицо, только что искажённое внутренней борьбой, расслабилось. Мускулы щёк привычно выстроились в ту самую, немного усталую, немного хищную ухмылку, которую я так часто видел на его лице. Я почувствовал, как маска прирастает к коже.

— Лора… — мой голос, который секунду назад готов был сорваться на предостерегающий шёпот, стал низким, обволакивающим, с лёгкой, притворной хрипотцой, выдавленной сквозь зубы.

Она вздрогнула, услышав эту перемену, и инстинктивно отступила на полшага. Идеально.

Я не стал ждать, пока её испуг перерастёт в панику. Моя рука, лежавшая на столе, плавно поднялась, и я похлопал ладонью по сиденью рядом со мной. Жест был не приглашающим, а властным. Приказом.

— Садись. Не стесняйся, — произнёс я, и в голосе моём зазвучали нотки, не терпящие возражений.

Она замерла в нерешительности, оглядываясь на своих подруг. Но те, увидев перемену в моём поведении, уже перестали хихикать. Они смотрели с замиранием сердца, как их подруга оказывается в ловушке, которую они сами и расставили.

Я не стал повторять. Просто поднял бровь, и этого оказалось достаточно. Она, словно ошпаренная, робко подошла и опустилась на край стула, сохраняя между нами жалкие сантиметры дистанции. Дрожь мелкими мурашками пробежала по её рукам.

Я медленно, демонстративно, положил свою ладонь ей на талию. Кожа под тонкой тканью платья была холодной. Я почувствовал, как всё её тело напряглось, превратившись в струну. Затем, без усилия, но и без возможности сопротивления, я притянул её ближе, сократив дистанцию до нуля. Она вжалась в меня боком, затаив дыхание.

Но я смотрел не на неё. Я смотрел через её плечо.

Прямо на Коула.

Наши взгляды встретились. В его глазах — удивление, быстро сменившееся одобрением, а затем и чистейшим, неподдельным восторгом. Он увидел то, что хотел увидеть: своего брата. Хищника. Человека, который наконец-то перестал бороться с природой и взял то, что ему причитается.

Он медленно поднял руки в шутливом жесте капитуляции, его лицо расплылось в широкой, довольной улыбке. Он явно, почти театрально, кивнул мне, его губы беззвучно сложились в слова: «Она твоя».

Правило было нерушимым. Коул никогда не будет трогать то, что не было изначально его. А теперь она была «моей». Отмеченной. Взятой под защиту моего мнимого права собственности.

Я ответил ему едва заметным кивком, сохраняя на лице маску удовлетворённого охотника. Внутри же всё выло от бессилия и гнева. Чтобы спасти её, мне пришлось надеть его шкуру. Чтобы вырвать её из его пасти, мне пришлось притвориться, что я вожак этой стаи.

И самое ужасное было в том, что у меня это получилось. Слишком хорошо.

Я повернулся к Лоре. Её лицо было бледным, губы подрагивали. Она смотрела на меня, как кролик на удава — загипнотизированная страхом, не в силах пошевелиться.

Моя рука на её талии оставалась неподвижной, тяжёлой и властной. Я удерживал её там, на безопасном расстоянии, не позволяя себе ни на миллиметр опуститься ниже. Эта точка соприкосновения была границей, барьером, который я не мог и не хотел пересекать. Я чувствовал под пальцами тонкий стан, хрупкость, которая вызывала во мне не желание, а щемящую, почти отеческую тревогу. Ей восемнадцать, не больше. А я… я никогда не приму партнершу, которая моложе меня на столько, что между нами пролегает пропасть из двух десятилетий и совершенно разных жизней. Мысль о таком неравенстве, о такой уязвимости, была отвратительна.

Но спектакль требовал жертв.

Я наклонился к ней. Медленно, нарочито неспешно, давая ей и ему прочувствовать каждый градус сокращающегося расстояния. Мой взгляд скользнул по её щеке к мочке уха, туда, где золотистые детские волоски смешивались с запахом дешёвых духов.

Мои губы оказались в сантиметре от её кожи. Я чувствовал исходящее от неё тепло и дрожь.

— Красивое имя… — прошептал я. Мой голос был нарочито низким, обволакивающим, он вибрировал в тишине, что установилась между нами, словно заменяя собой грохот музыки. Я вложил в него всё, чему научился за годы наблюдения за Коулом — лёгкую насмешку, намёк на одобрение, тень опасности. — …Тебе идёт.

Она беззвучно выдохнула.

Я отклонился назад, чтобы видеть её лицо. На её щеках проступил румянец, глаза были по-прежнему полны смятения, но в них уже не было желания сбежать.

Я снова бросил взгляд на Коула. Он наблюдал за сценой с нескрываемым удовольствием, попивая свой виски. Его план сработал. Его ученик превзошел ожидания.

Игра в кошки-мышки только началась, и от моего следующего хода зависела не просто её честь, а её жизнь.

— Спа-си-бо... — её голосок сорвался, разбившись о внутреннюю дрожь. Она пыталась улыбнуться, но получилось лишь жалкое, нервное подёргивание уголков губ. Её взгляд метался, цепляясь за всё вокруг — за пятна на столе, за блики на стакане, за тени в углу, — лишь бы не встретиться с моим. Словно прямой контакт мог её испепелить. — Я... как... твоё имя?

Я видел, как предательски вздрагивает её кадык при каждом глотке воздуха. И представил на её месте другую. Любую из тех, что уже прошли через частную мясорубку Коула. Представил этот же испуг, умноженный на тысячу, в глазах, которые уже ничего не видят.

— Кертис, милая, — произнёс я, и мой голос прозвучал нарочито бархатно, с лёгкой, дразнящей хрипотцой, будто мы делились какой-то своей, особой тайной. Я наклонился чуть ближе, сокращая и без того ничтожную дистанцию, позволяя ей ощутить исходящее от меня тепло и скрытую угрозу. — А тебе какое дело? Уже решила, как назовёшь наших детей?

Стыд, смущение, дикий, животный испуг — всё смешалось в один коктейль.

— Тут так шумно, да? — продолжал я, мой взгляд скользнул по её раскрасневшимся ушам, затем медленно, оценивающе, вернулся к её глазам. Я наконец разглядел их цвет — серо-зелёный, как мутное море в пасмурный день.

— Музыка оглушает. Воздух спёртый. Не могу даже толком рассмотреть, какая ты красивая.

Я ловко поймал её взгляд и не отпускал, заставляя тонуть в этой липкой паутине лжи и игры. Её зрачки были расширены, и в их глубине читалось полное подчинение и растерянность.

— Может, выйдем подышать на улицу? — предложил я, и в голосе моём зазвучали обертоны заговорщицкого намёка. Я чуть приподнял брови, взгляд стал томным, обещающим. — Тише. Свободнее. У меня тут тачка скучает на парковке. Я обещаю, будет интересно.

Последнюю фразу я произнёс почти шёпотом, вложив в неё всю ту двусмысленность, которую только можно себе представить.

Она замерла, её дыхание застряло где-то в груди. В её глазах боролись инстинкт самосохранения и пьяное любопытство, подогретое моим спектаклем. Я видел этот внутренний поединок, видел, как страх понемногу отступает, уступая место чему-то более опасному — доверию к тому, кто казался ей сейчас меньшим из зол.

И всё это время я чувствовал на себе тяжёлый, одобрительный взгляд Коула, прожигающий спину. Он видел, как я мастерски веду свою добычу. И он аплодировал мне стоя, даже не вставая с места.

Под его прицельным взглядом, тяжёлым и одобрительным, как поглаживание по голове перед казнью, Лора покорно поплелась за мной. Её крошечная фигурка, едва доходившая мне до груди, казалась совсем хрупкой на фоне моей тени, поглотившей её целиком.

Она на мгновение оглянулась, бросив последний взгляд в сторону своих подруг. Но те уже растворились в полумраке и гуле музыки, превратившись в безразличные силуэты. Их вечер продолжился. Игрушка, которую они бросили в клетку, их больше не интересовала.

Я повёл её не к главному выходу, а к чёрному — узкому, плохо освещённому коридору, пахнущему хлоркой и затхлостью, что вёл мимо зловонных туалетов. Коул, всё ещё сидевший за столиком, проследил за нами взглядом. Когда я бросил на него последний взгляд через плечо, он подмигнул и сделал откровенно неприличный жест, ясно давая понять, что, по его мнению, меня ждёт дальше.

Я в ответ мельком, по-братски, усмехнулся ему, изображая понимающего собутыльника, и тут же рванул за собой дверь, скрываясь с добычей в прохладной темноте переулка.

Воздух снаружи ударил в лицо, как ушат ледяной воды. Он был резким, чистым и безжалостным. И в тот же миг с моих плеч свалилась невидимая тяжесть.

Когда я опустил ее руку, моё лицо было другим. Маска «хищника» испарилась, обнажив усталые, обветренные черты. Взгляд, ещё секунду назад игриво-опасный, теперь был плоским и потухшим, как пепел после пожара. Я посмотрел на неё, на эту перепуганную девочку, которая смотрела на меня, всё ещё ожидая продолжения игры.

— Всё, — мой голос прозвучал хрипло и устало, без единой нотки прежнего бархатного тембра. — Представление окончено.

Она заморгала, не понимая.

— Звони родителям, — сказал я коротко, выуживая из кармана пачку сигарет. — Скажи, что заблудилась. Или что подруга напилась. Неважно. Просто чтобы за тобой приехали. Сейчас же.

— Ч-что? — её голосок прозвучал тонко и потерянно. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескалась не просто непонимание, а полный отказ осознать происходящее.

Во мне что-то ёкнуло — не злость, а тягостное, усталое раздражение.

— Я сказал, звони родителям, — буркнул я, и мой голос прозвучал резко, почти по-отцовски сурово. Я скрестил руки на груди, бессознательно приняв позу недовольного взрослого. Эта роль была отвратительна, но она была безопаснее. Лучше уж выглядеть в её глазах уставшим, брюзжащим занудой, чем позволить ей и на секунду подумать, что её доверие ко мне было чем-то иным. — Скажи, что тебя нужно забрать. Они ведь не знают, где ты, верно?

Последнюю фразу я всадил как отточенный нож, целясь в самое больное место. Я видел, как мои слова достигают цели. Видел, как пьяный туман в её глазах стал рассеиваться, уступая место медленному, леденящему ужасу.

Она обернулась. Её взгляд скользнул по грязной кирпичной стене, по тёмному, зияющему провалу чёрного входа. И тогда её руки — те самые, что всего минуту назад робко теребили край куртки, — затряслись. Сначала едва заметно, а потом всё сильнее. Дрожь перекинулась на плечи. Она смотрела на эту дверь, словно видя в ней портал в самое пекло.

Медленно, почти невероятно медленно, она потянулась к своей маленькой сумочке. Молния заедала, и ей пришлось дёрнуть её несколько раз, прежде чем она поддалась с тихим, скрипучим звуком. Её пальцы, всё ещё трясущиеся, пошарили внутри, нащупывая знакомую форму. Наконец, она извлекла телефон. Розовый чехол, украшенный блёстками, выглядел нелепо и пронзительно грустно в этом тёмном переулке, в её дрожащих руках.

Она попыталась разблокировать его. Палец скользнул, не попав в цель. Вторая попытка. Снова мимо. На третьей раз дрожь немного утихла, будто всё её существо сосредоточилось на этом единственном, простом действии. Она прикусила губу, и на экране, наконец, вспыхнул домашний экран.

— Алло... пап... — её голос сорвался на самом первом слове, превратившись в жалобный, виноватый скулеж. На том конце провода послышался мужской голос — не сердитый ещё, но уже напряжённый, настороженный. Время было не слишком позднее, так что он ответил быстро.

— Ты можешь... забрать меня? — выдохнула она, и в этой фразе был весь её мир — страх перед родительским гневом, стыд, облегчение от того, что её услышали.

Я стоял, курил и смотрел в темноту, слушая этот односторонний разговор. Как же подростки боятся родителей, — промелькнула во мне горькая мысль. Они дрожат от голоса отца, от материнского взгляда, от мысли о наказании. Но они даже не понимают, не ценят этого благословенного страха. Они не знают, какое это благо — когда тебе есть кому звонить. Когда в мире есть хотя бы один человек, чей гнев вызван заботой, а не холодным расчётом. Когда у тебя есть дом, куда можно вернуться, а не пустая, звонкая квартира-склеп.

Разговор был коротким, обрывистым. Она что-то бормотала в ответ на вопросы, кивала, потом просто сказала: «Да. Жду.» и бросила телефон в сумку, словно от греха подальше. Молния застегнулась с резким, финальным звуком.

В этот момент из-за угла, из того самого чёрного входа, повалила кучка шпаны. Пьяные, громкие, с сигаретами в зубах и пустыми глазами. Их смех, резкий и непристойный, прорезал ночную тишину. Лора вздрогнула, как от удара током. Её испуганный взгляд метнулся к ним, а потом — ко мне. Но в её глазах теперь не было того гипнотического страха, что был в баре. Не было и намёка на пьяное любопытство или смущённое влечение. Она смотрела на меня так, как смотрит потерявшийся ребёнок на внезапно появившегося полицейского. С надеждой. С доверием. С обретённым, хрупким чувством безопасности. Слава богу.

Я сделал последнюю затяжку и раздавил окурок о подошву ботинка.

— Не бойся, — сказал я, и мой голос снова был ровным, усталым, но теперь в нём не было ни капли притворства. — Я сначала должен убедиться, что тебя отец заберёт. Я подожду с тобой.

Я отошёл на несколько шагов в сторону, к стене, давая ей пространство, но оставаясь в поле зрения — и её, и любой приближающейся машины. Я был её щитом сейчас. Молчаливым, неловким, но щитом. И в этой роли, как ни парадоксально, я чувствовал себя менее фальшиво, чем в любой другой за последние годы. Я не спасал её. Я просто возвращал на место выпавший из гнезда птенец, пока его не растоптали. И в этой простой, человеческой задаче было больше смысла, чем во всех контрактах «Specter Corps», вместе взятых.

Спустя минут десять, которые показались вечностью, в конце улицы вырос свет фар. Старый, видавший виды красный пикап резко притормозил у тротуара, грузно осев на подвеске. Дверь со скрипом распахнулась, и из машины буквально выпорхнул мужчина. Не вышел, не вылез — именно выпорхнул, всем телом выражая порыв тревоги.

Он был чуть старше меня, лет сорока пяти, в рабочей рубашке с закатанными до локтей рукавами, словно застыв на полпути между работой и сном. Его лицо, освещённое уличным фонарём, было бледным, а взгляд — не злым. Он был испуганным. Глубоко, до дрожи в пальцах, испуганным. Таким бывает взгляд, когда понимаешь, что твой ребёнок был в одном шаге от пропасти, о которой ты и не подозревал.

Я, до этого стоявший в тени, сделал шаг вперёд, к Лоре. Она инстинктивно придвинулась ко мне, и мы вместе пошли навстречу отцу. Я шёл не как её «ухажёр», а как свидетель, как страж, возвращающий потерянное имущество законному владельцу.

— Боже правый, Лора! — его голос сорвался на высокой ноте, в нём смешались облегчение, гнев и неподдельный ужас. Он схватил её за плечи, не то чтобы оттолкнуть, а чтобы убедиться, что она цела, что это не мираж. — Ты же сказала, что идёшь к Марте на ночёвку!

Его взгляд, дикий и бегающий, скользнул по её лицу — по размазанной туши, по неестественному румянцу на щеках, по тому, как она не могла поднять на него глаза. Потом его глаза метнулись к зловещему чёрному входу в бар, месту с такой дурной репутацией в Далласе, что о нём в приличных домах говорили шёпотом. И, наконец, этот взгляд упёрся в меня.

Он замер, оценивая мою внушительную фигуру, шрам, усталое, ничего не выражающее лицо. Я видел, как в его глазах зажигается искра непонимания, а затем — холодный, родительский страх. Кто я? Тот, кто спас? Или тот, от кого пришлось спасать? В его напряжённой позе, в сжатых кулаках читался немой вопрос, полный подозрения: «Что ты делал с моей дочерью?»

Лора оторвалась от отца, её плечи всё ещё вздрагивали от сдерживаемых рыданий. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, словно захлёбываясь собственным стыдом, и сквозь слёзы, густо застилавшие её зрение, проронила:

— Пап... там девчонки... — её голос сорвался, и она снова сглотнула ком в горле, пытаясь выговорить самое горькое признание. — Послали меня... на спор...

Каждое слово давалось ей с невероятным усилием, вырываясь наружу рваными, болезненными кусками. Она смотрела в сторону тёмного переулка, словто там, в этой тьме, всё ещё маячили призраки её мнимых подруг, наблюдающие за её позором.

Но затем её взгляд, мокрый от слёз, медленно пополз ко мне. И в нём произошла едва уловимая перемена. Паника и стыд не исчезли, но к ним примешалось нечто иное — хрупкое, едва зародившееся понимание. Осознание того, что в этом кошмаре нашлась неожиданная точка опоры.

Она снова повернулась к отцу, её пальцы вцепились в его рубашку, ища защиты и прощения.

— Это Кертис... — она кивнула в мою сторону, и в её голосе, наконец, пробилась первая, слабая нить ясности. — Это он... заставил меня позвонить тебе...

Она не сказала «спас». Не сказала «помог». Слово «заставил» было выстрадано и выжжено в её сознании той немой сценой принуждения, что разыгралась в баре. Но в её глазах, когда она снова мельком взглянула на меня, читалась не ненависть к принуждению, а смутная, детская благодарность за этот жёсткий, но спасительный толчок обратно в реальность.

Отец Лоры мягко прикоснулся губами к её макушке, и в этом жесте было столько облегчения и прощения, что воздух, казалось, наконец сдвинулся с мёртвой точки. Его взгляд, до этого напряжённый и подозрительный, смягчился, растаяв под напором слез дочери и безмолвных свидетельств этой ночи. Он увидел то, что искал — в моей позе, в усталой линии плеч, в отсутствии какого-либо интереса в глазах, когда они скользили по его дочери. Он увидел не хищника, а такого же измотанного жизнью взрослого, который, вопреки всему, сделал то, что должен был сделать.

Он не сказал ни слова. Ни «спасибо», ни «кто ты такой». Просто шагнул ко мне, и его рука, шершавая и сильная, обхватила мою. Рукопожатие было не формальным, а крепким, почти судорожным — безмолвным мужским признанием, кратким и ёмким, как выстрел. В нём было всё: «Я понимаю». «Я в долгу». «Этот разговор окончен».

Лора, уже сидящая в пассажирском кресле пикапа, украдкой, исподлобья бросила на меня последний взгляд. Не испуганный, не влюблённый — виноватый. Словно она осознала всю глубину своей глупости и ту цену, которую за эту ночь заплатил не только её страх, но и моё спокойствие. Потом она отвернулась, уткнувшись лицом в стекло.

Её отец, обходя машину, на секунду задержался, встретившись со мной взглядом. Короткий, твёрдый кивок. Не прощание, а точка. Знак, что инцидент исчерпан. Дверь захлопнулась, двигатель взревел, и красный пикап медленно тронулся с места, поглощаясь ночью. Фонари выхватывали из темноты его блеклый кузов, пока он не растворился в потоке огней, не оставив после себя ничего, кроме гула мотора и тяжёлого, гнетущего чувства выполненного долга, которое не принесло ни облегчения, ни покоя.

Я вернулся в бар тем же путём — через чёрный вход, пахнущий отчаянием и хлоркой. Каждый шаг по липкому полу отдавался в висках тяжёлым стуком. Я знал, что меня ждёт. Коул потребует отчёт. Ему нужны будут грязные, унизительные подробности, которыми он сможет упиться, как дорогим виски.

Идя по тёмному коридору, я нарочито, на глазах у нескольких курящих у мусорных баков завсегдатаев, сделал несколько жестов, будто поправляю ремень и застёгиваю ширинку. Театр должен был быть убедительным до конца.

Я вышел в основной зал. Коул всё так же сидел у стойки, но теперь его поза выражала нетерпеливое ожидание. Он увидел меня, и его взгляд, острый и цепкий, сразу же отметил мою развязную походку и мои «последние штрихи». Он облокотился на стойку, его лицо расплылось в широкой, непристойной ухмылке.

— О, братан! — он громко рассмеялся, и его голос перекрыл грохот музыки. — Да ты в ударе сегодня! Ну что, как тебе эта малышка?

Я подошёл ближе, чувствуя, как по спине ползёт холодная слизь. Я фыркнул, изображая на лице брезгливость и разочарование — ту самую гримасу, которую он так часто корчил, говоря о «некондиции». От слов, которые я сейчас должен был произнести, у меня внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Мне захотелось развернуться и врезать кулаком в стену. Или ему. Или самому себе.

— Хуйня, — выдохнул я с пренебрежением, опускаясь на соседний барный стул. Я сделал глоток из его стакана, морщась от вкуса дешёвого виски, но это было частью образа. — Слаба на передок. Размякла, едва начал. Сопли, слёзы, истерика.

Я посмотрел на него, вложив в свой взгляд всю ту ложную усталость разборчивого клиента, которому подсунули некачественный товар.

— Даже презерватив использовал, побрезговал, — добавил я с таким видом, будто сообщал о чём-то само собой разумеющемся, и махнул рукой, отводя взгляд. — Зачем такие нужны? Одни проблемы.

Коул закатился своим громким, лающим смехом, хлопая меня по плечу.

— Понимаю, братан, понимаю! — он всё ещё смеялся, его глаза блестели от удовольствия. — Первая всегда такая — нервная. Ничего, привыкнешь. Следующую найдём покрепче. Послушнее. Здесь вечно… один сброд. Надо найти новое место.

Он был счастлив. Счастлив, что я, наконец, «вошёл во вкус». Счастлив, что его ученик не просто последовал за ним, но и начал разделять его интересы. Он купился на эту грязную ложь, на этот спектакль, разыгранный среди вони и мрака.

А я сидел и чувствовал, как грязь его мира медленно, неотвратимо покрывает меня изнутри. Каждое произнесённое слово было ещё одной каплей яда, разъедающей душу. Но это была цена. Цена за то, чтобы в эту ночь хрупкая девочка по имени Лора уснула в своей постели, а не стала очередным экспонатом в коллекции Коула. И пока эта цена была хоть сколь-либо адекватна, мне приходилось её платить. Снова и снова.

Мы покинули это злополучное место, этот ад из притворного веселья и настоящей гнили. Я почти вёл Коула, придерживая его под локоть — он заметно перебрал, и его обычно чёткие движения стали размашистыми и неуверенными. Его тело было тяжёлым, инертным грузом, висящим на моём плече, воплощением той моральной тяжести, что давила на меня всю ночь.

Я втолкнул его на пассажирское сиденье своего «Доджа», и он грузно рухнул на кожу, бессвязно бормоча что-то о «слабых шлюхах» и «правильном выборе». Воздух в салоне быстро наполнился сладковатым перегаром и запахом его дорогого одеколона, смешавшимся в тошнотворный коктейль. Я завёл двигатель, и в тот же миг из кармана его кожаной куртки раздался настойчивый, вибрирующий звонок.

Коул с трудом сфокусировался, сгребая пальцами карман. Он вытащил телефон, его взгляд поплыл, пытаясь поймать бегающие по экрану буквы. С третьей попытки ему удалось разблокировать аппарат. Его губы растянулись в пьяной, кривой усмешке, лишённой всякой радости.

— Ну блять, — хрипло выдохнул он, тыкая пальцем в подсвеченный экран. — Эта ночь явно нам решила поднасрать до конца. Арден звонит.

Он принял вызов, и его лицо мгновенно преобразилось. Алкогольная влажность в глазах сменилась стальным блеском, голос выровнялся, став низким и уверенным, хотя лёгкая хрипота выдавала усилие.

— Да, генерал, рад слышать! — прозвучало так искренне, что можно было бы обмануться, не зная, что творится у него в голове. Его гримаса, однако, говорила о другом — о раздражении, прикрытом профессиональной вежливостью.

Я смотрел на дорогу, но вслушивался в каждый звук. Голос Ардена в динамике был ровным, металлическим, без эмоций.

— Ага, ну как же... — Коул кивал, глядя в потолок. — Всё прошло идеально, держим планку.

«Идеально». Слово повисло в салоне, тяжёлое и ядовитое. Идеально убили. Идеально стёрли жизни. Идеально выполнили грязную работу. Мой собственный спектакль с Лорой казался детской игрой по сравнению с этим холодным, оптовым убийством.

— Чёрт... завтра, да? — лицо Коула на мгновение исказилось, но он тут же взял себя в руки. — Да, конечно, буду. Ваша семья — моя семья, генерал.

Он произнёс это с такой лёгкостью, с такой отработанной, почти сыновней теплотой, что у меня похолодело внутри. «Ваша семья — моя семья». Он говорил о Хлое — амбициозной карьеристке, которая была для него слишком сильной и «взрослой», чтобы вызывать какой-либо интерес. И о Дэниеле — солдате, которого он, без сомнения, считал потенциальным конкурентом или, в лучшем случае, полезным инструментом.

Он закончил разговор и бросил телефон на торпедо. Машину наполнило тяжёлое молчание, нарушаемое лишь шумом двигателя. Затем он медленно повернул ко мне голову. Его глаза, ещё несколько минут назад мутные от выпивки, теперь были острыми и ясными. В них читалось нечто новое — не пьяный восторг, а холодный, стратегический интерес.

— Слышал? — его губы растянулись в ухмылке, лишённой всякой теплоты. — Завтра у нас семейный ужин. Генерал настаивает.

Я дернул уголками губ в подобии улыбки, чувствуя, как на душе появляется призрачное ощущение спокойствия. Хотя бы на один вечер этот монстр будет прикован к генеральскому столу, разыгрывая из себя примерного партнёра. Пусть Арден сам разбирается со своим «почти сыном».

— Я пас, Коул. Я не переношу этого старика.

Коул фыркнул, откинувшись на подголовник.

— Твоя потеря, братан. Его коньяк двадцатилетней выдержки того стоит.

Он закрыл глаза, и в салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь рокотом мотора. Я смотрел на убегающую в темноту дорогу, наивно полагая, что эта ночь, наконец, отпустила нас.

Если бы я только знал...