Его версия дома

ГЛАВА 2. ТАМ, ГДЕ СТЕНЫ ПОМНЯТ

Кейт

«Я живу в замке, но двери всегда заперты изнутри».

— Франц Кафка.

Место, где можно спрятаться от мира, сбросить с себя тяжесть дня, позволить себе просто дышать. Дом — это безопасность. Тепло. Стабильность. Но не для меня.

Особняк Арденов — огромный, величественный, безупречно правильный.

Настолько идеальный, что кажется мёртвым. Он стоит на холме, словно выточенный из холода и гордости, с белыми колоннами, ровными линиями фасада и окнами, в которых отражается не небо — а власть. Здесь всё выверено до миллиметра: ни одной неровной линии, ни одного случайного предмета. Даже свет ложится строго под углом.

Во дворе — аккуратно подстриженные кусты, каменные львы у входа, фонтан, бьющий ровной струёй, будто по команде. Даже природа здесь подчинена уставу. Даже ветер — строевой.

За массивной дубовой дверью начинается музей.

Так я всегда называла наш дом.

Он холоден, без запаха жизни, будто вымыт изнутри антисептиком, как операционная моей матери. На стенах — картины. Большие, вычурные, в позолочёных рамах. Не просто искусство — семейные портреты.

На одной — генерал Джон Арден, мой отец. Прямая спина, тяжёлый взгляд, руки за спиной — будто позирует для военного плаката. Он всегда казался мне не человеком, а памятником самому себе. Стальным, неподвижным, вечным. Герой США, миллион наград за выслугу лет и до сих пор действующий военный.

Рядом — мать. Лидия Арден, знаменитый нейрохирург, лично спасала моего отца, вытаскивала его из лап смерти на своем операционном столе. Врач в личной клинике — отец говорит, так безопаснее. Все анализы, данные о бойцах и о семье генерала под надёжной защитой. Там же и его «больная на голову» дочь. Он не доверяет сторонним докторам, а зря. Кстати, доктор Хейден просто отвратительный врач.

А вот в отличие от него моя мама — профессионал своего дела, идеальная, строгая и холодная.

Каждая прядь волос на месте, улыбка стерильна, как операционная лампа. Рядом с ней — старшая сестра, Хлоя. Та, кто всегда знала, куда идёт.

Учится в интернатуре, идёт по стопам матери, уже в белом халате — гордость семьи. Она чертовски любит меня поучать, думая, что мою голову можно вылечить. Можно. Но оно мне надо?

Я смирилась.

На другой картине — брат.

Дэниел. Средний ребёнок, сын, на которого отец смотрит с уважением. Он служит в армии, подаёт пример, тот, кто оправдал фамилию Арден. В его взгляде — тот же холод, что и у отца. Тот же приказ под кожей: быть сильным, быть идеальным, быть как все. Но никто так и не скажет, что он любитель травки и шлюх по выходным. Самая худшая его часть. Я ненавижу это дерьмо также, как и свои таблетки от психиатра. Дэниел как и Хлоя — идеальный ребенок.

И только я — белая ворона на фоне этой галереи достижений. Кейт Арден, студентка юридического факультета.

Не хирург, не офицер.

Просто юрист.

Просто там, куда позволило пойти здоровье.

Отец называл это компромиссом. Я — поражением.

Иногда я задерживала взгляд на семейных портретах, пытаясь понять: где в этой витрине — я?

В моём детстве не было места случайностям. Я родилась в семье, где любовь измеряли степенями успеха, а привязанность — количеством наград. Где каждый шаг должен быть выверен, каждая улыбка — уместна, каждый взгляд — под контролем.

В холле висел огромный семейный портрет, написанный, когда мне было девять. Мы все стоим рядом: отец — в форме, мать — в белом, дети — послушные, идеальные. И только я — единственная, кто смотрит не в камеру, а в сторону. Художник тогда сказал, что это придаёт композиции «живости».

А отец потом велел переписать картину.

Картина осталась.

Живость — нет.

Я провожу пальцами по позолоченной раме и думаю: странно, как можно быть частью семьи, но чувствовать себя гостем в собственном доме. Может, потому что этот дом никогда не был домом. Он — монумент. Холодный, правильный, идеальный. А я — единственная трещина на его поверхности.

Из моих мыслей меня вырывает знакомый до боли голос моей матери.

— Кейт, ты уже вернулась? Ужин подан, пошли, — ее сухой голос жутко режет мой слух. Но ослушаться нельзя. Тут так не принято. Не принято также быть настоящим.

По коже прошлись мерзкие мурашки. Ведь ужин в доме Арденов — это отчетность, чем мы можем порадовать родителей.

Я вхожу в столовую, и мне хочется разнести все к чертям. Все как по уставу. Белая скатерть, гребаный хрусталь, свечи, блеск серебра. Даже курицу так идеально запекли, будто бы прошла сначала строевую подготовку.

Поднимаю свои темные глаза. Отец всегда говорил, что это… странная генетическая шутка. И Лидия, и Джон — светловолосые, просто в разных оттенках. У моей матери прекрасные шалфейного цвета глаза, а у отца — янтарные, словно мед на свету. Хлоя и Дэниэл унаследовали все самое лучшее. Мне же достались темные волосы, почти иссиня-черные, и такие же глаза. Когда Дэниэл накурился и я его застукала за этим, он сказал, что завидует мне. Если бы я употребляла что-то по типу кокаина, не было бы видно моих расширенных зрачков, они бы просто слились с радужкой. Шутки шутками, а я просто унаследовала свою внешность от бабушки по маминой линии. Вот так решила генетика отлично пошутить надо мной.

Сука.

Отец сидит во главе, ну конечно же. Неподвижно, сосредоточено. Взгляд режет пространство как нож. Рядом мать, также идеально собранная, будто если она улыбнется — это станет главной ошибкой в ее жизни. Хлоя и Дэниел — в своих ролях: идеальные дети, наследники славы.

Я — статист, случайно попавший в кадр.

— Садись, — произносит отец.

Не просьба... Нет. Команда.

Я послушно опускаюсь на место. Вилка. Нож. Салфетка. Всё строго, без лишнего движения. Тишина натянута как струна. Никто не спрашивает, где я была, как себя чувствую, что говорят врачи. Они делают вид, что ничего нет. Что нет и этого — болезни, срывов, бессонницы, разговоров с доктором Хейденом.

Будто если об этом не говорить, оно исчезнет.

Будто я исчезну.

Мама выдыхает, решив первая нарушить тишину. Слава богу, иначе сосед в моей голове взорвал бы мне мозг. Мамин взгляд, зеленый, как утренняя роса, мягко скользит по старшей сестре. Это взгляд, которого я никогда не добьюсь, ни от матери, ни от отца.

— Хлоя, дорогая, как продвигается интернатура? Слышала, доктор Вернанде очень хвалит тебя, милая, — в голосе мамы слышится неподдельная мягкость. Даже отец… смотрел не так холодно.

Сестра мгновенно расправляет плечи, а ее белокурые волосы стянуты в тугой пучок. Мне иногда кажется, что она специально так делает, чтобы выглядеть как мать.

— Все отлично. Доктор Вернанде допустил меня ассистировать на операции по удалению опухоли. Сказал, что у меня хороший разрез и уверенные руки.

Ага. Особенно когда этот Вернанде трахает тебя в рот в сестринской.

«Спасибо» накуренному Дэни, показавшему мне это видео.

Мамин голос льется так звонко, аж уши в трубочку сворачиваются. Она гордо кивает.

— Я и не сомневалась в тебе, Хлоя. Главное, держи себя в тонусе, у хирурга нет права на ошибку, — нотки холода все же проскальзывают в ее голосе.

Отец одобрительно слушает и кивает, поворачиваясь к Дэниелу. Тот, как с картинки, «красавчик по-техасски». Довольно высокий, с неплохим телосложением. Он хоть и любит баловаться всякой дрянью, но держит себя в форме, ибо если ему дадут пизды в армии, то ему лучше молить о смерти.

— Дэниел. Отчёт, — громогласный голос папы раздался по столовой. Дэниэл даже не дёрнулся, он отлично знает свою роль. Если отец позволял себе с Хлоей быть чуточку мягче, то генерал старой закалки был уверен в одном — нельзя нянчиться с мальчиками.

— Всё отлично, сэр. Меня назначают командиром отделения. В следующем месяце, возможно, ротация, — брат отвечает чётко и по делу, за что получает одобрительный кивок от отца. Это наивысшая похвала, что могут получить дети Ардена.

Тишина, мёртвая, тягучая и липкая, сгущается над столом. Все ждут, что разговор продолжится. Но мать просто поправляет салфетку на столе с отпечатком помады кровавого оттенка, а отец отпивает дорогой виски из бокала.

А это значит, что моя очередь отчитываться.

Хлоя смотрит на меня с ноткой раздражения и безразличия, а Дэни старается сдержать смешок. Но под столом он два раза хлопает меня по коленке в знак поддержки. Хоть какой-то маленький якорь в моей жизни.

Мать поднимает глаза, уставшие, словно из нее вытягивают заинтересованность к младшей дочери. Дефектной дочери.

— Кейт, как твой университет? Ты закрыла долги по гражданскому праву?

Я машинально сжимаю вилку в руке. Ну конечно, она уже все узнала через ректора.

— Да, мам, — отвечаю я, стараясь не выдать дрожь в голосе.

Она даже не утруждает улыбкой, да что уж там, даже не смотрит на меня. Переглядывается с отцом, мол, «прости господи».

— Надеюсь, в этот раз без помощи твоего куратора, — каждое слово пропитано ядом, казалось, я вот-вот пущу его себе по венам.

— Всё сама, мам.

Один кивок. Только и всего.

На лице матери ни удивления, ни гордости — будто она отметила факт: дочь дышит, ест, сдаёт экзамены. Механизм работает исправно, ремонт выполнен, неисправностей нет.

Я опускаю взгляд в тарелку, и на мгновение мне хочется сказать хоть что-то, что заставит их меня услышать.

Не как диагноз.

Как человека. Что я тоже их дочь, что я также нуждаюсь в гребаной поддержке.

— Меня вчера взяли в основной состав команды, — выдыхаю я, едва слышно, но всё же достаточно громко, чтобы она могла услышать. — Волейбол. Университетская лига.

Вилка в её руке замирает на полпути. На долю секунды мне кажется, что она поднимет глаза, скажет хоть что-то вроде: «Молодец, Кейт».

Но вместо этого — короткое «мм» и снова звон фарфора.

— Ты ведь не забываешь про лекарства? — холодно уточняет она, не поднимая взгляда.

Вот и всё.

Вся моя «победа» сведена к таблеткам.

К её любимой теме — «контроль».

— Нет, не забываю, — отвечаю я, стараясь не выдать, как сжимается горло.

— Угу. Ты и так… неважно себя чувствуешь, Кейт. Не стоит… губить себя еще больше ради развлечений. Лучше бы тебе подтянуть «Уголовное право», а не с мячиком по полю носиться.

Развлечение. С мячиком по полю носиться.

Так она называет единственное, что заставляет меня чувствовать себя живой. Как адреналин бурлит в венах. Вкус победы, соперничества.

— Это не просто спорт, мам, — я поднимаю глаза, голос предательски дрожит. — Меня поставили в основной состав. Я либеро. Это… важно для меня.

Слово «либеро» звучит в этой столовой как ругательство.

Отец даже не поднимает головы.

Хлоя усмехается, словно услышала что-то забавное.

— Либеро? Это вроде как тот, кто подаёт? — уточняет она, не скрывая скуки и своей сучьей улыбки.

— Тот, кто прикрывает спину команды, Хлоя, — тихо поправляю я.

Но… как и полагалось. Уже никто не слушает. Мама уже переключается на Хлою, спрашивает про стажировку в клинике, отец интересуется службой Дэниела. Их разговор течёт ровно, как метроном, чётко и размеренно.

Ни один удар не сбивается.

А я — как всегда — лишняя нота.

Фальшивая.

Я опускаю голову, прокручивая в памяти вчерашний день: звонкий звук мяча, кожа, покрытая потом, адреналин, азарт, этот мгновенный, острый вкус свободы.

Когда я стою на площадке, я не «больная», не «дочь генерала», не «сестра Хлои и Дэниела».

Я просто Кейт. Просто девчонка в спортивной форме, проживающая свою лучшую часть жизни.

Мой взгляд тупит в тарелку, где мясо уже остыло и стало просто отвратительным на вкус. Нет, оно приготовлено идеально. Моя мать отлично готовит. Просто у меня начинается паника.

По венам, словно по трассе "Формула-1" полился холод и противный трепет. Голос моего соседа шепчет в моей голове.

Малышка, пора уходить.

Я резко встаю с места, стул издает скрипучий звук, а я уже почти задыхаюсь.

— Я пойду, мне нужно готовится к завтрашнему экзамену, — но никто даже не обратил внимание. Разве что Дэни на секунду отвел глаза от отца и мельком кивнул.

Дверь моей спальни громко хлопает на втором этаже, когда я захожу в нее. В пустоту, в мой вакуум. И мой сосед по комнате шепчет.

Опять сорвалась, малышка.

С яростью открываю шкафчик, достаю черную спортивную сумку.

Пора на тренировку.