Его версия дома

ГЛАВА 13. НОЧНЫЕ ОТКРОВЕНИЯ

Кейт

"Тревога спит, когда смеется брат. Но просыпается, стоит подумать о нем"

— Кейт Арден

Сон, как обычно, не приходил. Он давно перестал быть гостем в этой комнате, превратившись в редкого, нежеланного мигранта, который являлся лишь затем, чтобы оставить после себя горький привкус усталости и разбитых сновидений. Но теперь у меня была… приятная причина для бессонницы. Причина с ледяными глазами и шрамом, который дергался, когда он улыбался.

Коул.

После того вечера прошло два дня. Сорок восемь часов, которые растянулись в странную, вязкую субстанцию, где каждая минута была наполнена навязчивым эхом его голоса. Он обещал. Сказал это так, между делом, будто обсуждая погоду, но в его словах прозвучала стальная уверенность, не оставляющая места для сомнений: он придет на мои соревнования. Не спросит, можно ли. Не поинтересуется, хочу ли я этого. Он придет.

Я ворочаюсь в постели, простыни, холодные и скользкие, путаются между ног. Лунный свет, бледный и безжалостный, пробивается сквозь щель в шторах, рассекая темноту моей комнаты острым серебряным лезвием. Он ложится на комод, на груду учебников, на экран моего телефона, который я сжимаю в потных ладонях.

Я снова искала его имя в интернете. Скупые строчки: «Основатель Specter Corps, ЧВК». Одна-единственная фотография. Деловой костюм, но взгляд — не бизнесмена. Холодный, решительный, будто он уже все за тебя решил.

Осторожней, Кейт. — шептал внутри меня тот самый, противный голос. Я пыталась его заглушить. Вспоминала тот вечер.

«Можно украсть тебя на пять минут?» — спросил он тогда. Никто так со мной не говорил. Не просил, не требовал — предлагал игру.

«У тебя отличная фигура, Кейт. Ты сильная.»

Голос низкий, бархатный, обволакивающий. Эти слова, простые и такие прямые, обожгли меня изнутри. Я не слышала их даже от Дэниела в его редкие моменты братской снисходительности. Ни от кого. В нашем мире ценятся достижения, титулы, безупречность. Не сила, скрытая в хрупких, на первый взгляд, плечах либеро. Он увидел её. Увидел меня. Не больную дочь, не бледную тень сестры-хирурга, а девушку, чье тело может быть не просто сосудом для тревоги, а инструментом, гибким и упругим.

И потом… потом было самое сокрушительное.

«У меня есть татуировки старше тебя, малышка»

Сорок два года. Цифра мелькает в сознании, выхваченная из той же безликой интернет-бездны. Между нами — пропасть в два десятилетия. Целая жизнь, прожитая им в каком-то ином, жестоком и непостижимом для меня измерении. Эта мысль должна была отталкивать, вселять отвращение. Но вместо этого… вместо этого она лишь прибавляла весомости его вниманию. Он не мальчишка, заигрывающий на дискотеке. Он — состоявшаяся сила. И с этой силой, с ним, в те несколько украденных минут я почувствовала себя… парадоксально, немыслимо, невозможно — дома. Не в музее Арденов, не в клинике, а в неком условном, давно утерянном «доме», где тебя видят. Где твоя хрупкость не вызывает раздражения, а интерес. Где твоя сила замечается и почти… одобряется.

Кейт, Кейт...

Я снова помотала головой, пытаясь согнать навязчивый шёпот. «Сосед» опять давал о себе знать. Телефон полетел на кровать, экран погас.

До соревнований ещё так долго. А там — он. Теперь я ждала не победы, не адреналина... а того чувства странной, почти абсолютной безопасности, что ощутила рядом с ним.

Решила не валяться — вышла в сад подышать ночным воздухом. Но едва ступила на прохладную плитку террасы, поняла: не получится. В беседке, освещённой голубым светом экрана, сидел Дэниел. В руке у него дымился косяк самокрутки, запах сладковатой травы нёсся ко мне по влажному воздуху.

Мы сегодня одни. Хлоя, наконец-то став «окончательно взрослой», выпросила у отца отдельную квартиру. Теперь наша семейная стерва будет появляться ещё реже. Круто.

Я ненавижу, когда Дэниел курит. Не из-за морализаторства — просто от этого запаха тошнит, и это убивает его лёгкие, и нет этому оправдания, хоть он их постоянно придумывает. То «для концентрации», то «от стресса», то «это новый сорт, он медитативный».

Он, увидев меня, растягивается в улыбке во все тридцать два зуба — белых, идеальных, как у идиота с рекламы зубной пасты — и свистит, подзывая, будто я собака.

— Сестрёнка! Иди сюда, мне одному скучно!

Я иду к нему с нарочито недовольным лицом, ещё на подходах начинаю размахивать рукой, будто отгоняя мошкару. Только мошкара эта — сладковатый, въедливый запах его травы.

— Опять эту херню куришь, — бурчу я, садясь на холодное каменное сиденье рядом с ним. Дэниел делает вид, что потрясён до глубины души. Прикладывает руку к груди, где под майкой угадывается рельеф мышц, заработанных в академии, а не в спортзале.

— Херню?! — изумлённо протягивает он. — Кейт, ты ранила меня в мое техасское сердце! Это священный ритуал познания Вселенной. Я тут, понимаешь, медитирую. Просветляюсь. Он затягивается, выпуская колечко дыма, которое тут же разрывает ночной бриз.

— И что, дзен познал? — спрашиваю я, подпирая подбородок ладонью.

— Абсолютно, — кивает он с важным видом. — Понял, что мир — иллюзия. Особенно мир, в котором нужно рапортовать перед папашей. И что твоя испанская подружка по команде… — он закатывает глаза, изображая экстаз и делает отвратительный жест, будто он мастурбирует, — …это не иллюзия. Это, сестрёнка, самое что ни на есть настоящее произведение искусства. Ее задница, словно все латиноамериканские боги старались над ней. А как она кричит на площадке... ммм..

—...у меня в штанах шевелится, — закончил он с довольным видом, как будто сообщил о великом философском откровении.

Я закатила глаза так сильно, что чуть не увидела собственный мозг. Иногда он вел себя как полное животное, но я знала, что так он может шутить при друзьях или со мной, но никогда при девушке, что нравится ему.

— Ты невозможен, — простонала я. — Идиот.

— Зато честный идиот! — парировал он, делая очередную затяжку. — Лучше быть честным идиотом, чем как наш отец — идеальным солдатом с гнильцой внутри. Кстати, о гнили...

Он внезапно притих, отложил косяк. Всё его шутовство разом испарилось, и в янтарных глазах, чуть покрасневших от дыма, появилось что-то острое и серьёзное. Он наклонился ко мне, и в запахе травы теперь прорезался другой — холодный, металлический, как сталь. Адреналин трезвой тревоги.

— Почему не спишь? — спросил он тихо, пристально глядя на меня. — Опять твой... — он стукнул себя пальцем по виску, — «сосед» шумит?

Тяжело вздохнув, я не стала обижаться. Дэниел единственный, кто не считал меня «больной на голову». Для него мой «сосед» был просто частью меня, как его дурацкая привычка курить.

— Я... нет, не в нём дело, — выдохнула я, чувствуя, как щёки предательски заливает жар, видимый даже в лунном свете. — Я хотела спросить... Ты же наверняка знаешь... Коула Мерсера.

Дэниел хмыкнул, оскалившись в ухмылке, снова поднося косяк к губам.

— Угу, прикольный мужик, меня и Хлою хорошо знает — бросил он небрежно, сделав затяжку. — Виделись на отцовских совещаниях. Говорит, у меня отличные данные, боевой дух. — Он наклонился ко мне ещё ближе, и мне в лицо ударил сладковатый запах мяты и травы. — По секрету, сестрёнка, — прошептал он с хитрой улыбкой, — как корочку из академии получу — он обещал меня к себе забрать. В «Specter Corps». Буду такие бабки рубить, что папаша обзавидуется.

Мои глаза округлились от шока.

— Ты… правда? — прошептала я, и внутри что-то ёкнуло — странной смесью тревоги и любопытства. Мой брат… будет работать с ним?

Дэниел откинулся, выпустив дым в ночное небо с видом победителя.

— А то! Это ж не какая-то скучная армейская рутина. Это «Specter»! Ты хоть представляешь, что это такое? — Его глаза загорелись азартом, как у мальчишки, рассказывающего о супергероях.

— Это не солдаты. Это… тени. Легенды. Их нанимают, когда всё уже настолько плохо, что официально ничего сделать нельзя. Они работают там, куда обычные войска не сунутся. И Мерсер — он там Бог. Основатель. Человек-легенда.

Он говорил с таким жадным восхищением, что моя собственная тревога начала растворяться, уступая место этому странному, новому чувству. Коул был не просто харизматичным мужчиной. Он был частью какого-то невероятного, запретного мира.

Дэниел снова посмотрел на меня, и его взгляд смягчился, стал почти проницательным, заботливым.

— Хм, а ты чего прицепилась к этой теме? Зачем спрашиваешь?

Кровь снова хлынула к моим щекам, и я отвела глаза, уставившись на темный контур магнолии в саду.

— Он… недавно был у нас на ужине, — тихо проговорила я. — Хлоя была на дежурстве, а ты в казарме.

Дэниел хмыкнул, скрестив руки на груди. В его позе читалась и лёгкая насмешка, и капелька внимания.

— Ну и? Редкий гость за нашим парадным столом. Что в этом такого?

— Просто… он не такой, как другие военные, которых отец приводит, — выдохнула я, пытаясь поймать мысль, ускользающую, как лунный зайчик на воде. — В нём нет… этой показной выправки. Нет игры в генеральскую важность. Он просто… есть. И этим всё заполняет.

Дэниел коротко кивнул, уголок его губ дрогнул в ухмылке.

— Есть такое. Он не выпендривается. Не играет в солдатики для папаши. Он из тех, кого называют «своим в доску» — без дураков, без масок. В нём есть… честность разрушения. Если он что-то говорит — значит, так и есть.

Я сделала глубокий вдох ночного воздуха, пахнущего сырой землей и его травой, и решилась выговорить самое главное.

— Он сказал, что придёт на мои соревнования.

Брат замер на секунду, его янтарные глаза прищурились в размышлении. Но лицо не исказилось ни тревогой, ни осуждением. Он лишь медленно, почти философски пожал плечами.

— Коул всегда хорошо относился к нам, детям, — произнёс Дэниел задумчиво. — Ко мне, к Хлое… Может, в нас он видел что-то ещё не испорченное всей этой фамильной мишурой. А теперь увидел тебя. Наверное, проникся. У него такое бывает — он умеет замечать тех, кого другие предпочитают не видеть.

Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде не было ни капли насмешки.

— Хороший мужик, — повторил Дэниел просто, как констатацию факта. — Суровый, конечно. С характером. Но если уж он обратил на тебя внимание, то это… это что-то да значит.

«Что-то значит...» — эти слова, такие простые и тёплые, опустились в самое нутро, как тяжёлый, но желанный якорь. В них не было оценок, диагнозов или обязательств. Только факт. Факт, от которого стало спокойнее.

Дэниел потянулся и обнял меня за плечи — небрежно, по-братски. Я почувствовала, как его грудная клетка расширилась под майкой, когда он сделал глубокий вдох ночного воздуха, смешанного с запахом сырой земли и остатками дыма.

— Не загружай свою бедную голову, сестрёнка, — прохрипел он, и его голос был уже не философским, а снова привычно глупым и заботливым. — Она у те и так всё время работает, как перегруженный компьютер. Глючит, бедняга. Лучше думай о хорошем.

Он отпустил меня и встал, потягиваясь так, что суставы хрустнули. Потом повернулся, и на его лице расцвела та самая, наглая, бесстыжая ухмылка.

— Кстати! Ты там передай своей подружке, той испанской богине в шортах… — он сделал многозначительную паузу, подмигнув, — …что у тебя есть горячий, готовый к подвигам брат. И что он с величайшим удовольствием и почтением предоставит её божественной… э-э-э… задней архитектуре… самое почётное место для восседания. А именно — своё лицо. Со всеми удобствами!

Он закончил эту тираду с таким торжественным видом, будто объявлял о важнейшей дипломатической миссии, а потом разразился громовым, раскатистым хохотом. Его смех разорвал ночную тишину сада, спугнув с ветки какую-то сонную птицу. Это был звук такой бесшабашной, чистой, идиотской радости, что я не смогла удержаться — тихое, фыркающее смешение вырвалось и у меня. Щёки снова загорелись, но теперь уже от смеха, а не от смущения.

— Ты придурок, — выдохнула я, качая головой.

— Да-да, — согласился он, всё ещё хихикая, и потрепал меня по волосам, прежде чем повернуться к дому. — Но я твой придурок. Не забывай. А теперь марш спать. А то завтра на тренировке будешь как сонная муха, и твоя капитанша меня за это прибьёт.

Он ушёл, насвистывая какую-то похабную песенку, оставив меня одну в беседке. Но одиночество теперь не давило. Оно было лёгким. Слова «что-то значит» и этот дурацкий, но искренний смех стали буфером между мной и навязчивым шепотом в голове. «Сосед» притих, будто оглушённый этим грохочущим весельем.

Я подняла голову. Луна выглянула из-за облаков, залив сад холодным серебром. До соревнований ещё несколько дней. Несколько дней, чтобы попытаться понять, что же это «что-то» на самом деле значит. И теперь это ожидание было окрашено не только тревогой, но и тёплой, братской улыбкой и диким смехом, которые незримо витали в ночном воздухе.