Его версия дома

ГЛАВА 33. ВЗЛОМ

Кертис

«Одержимость — это когда ты начинаешь коллекционировать обломки чужой жизни, не замечая, как сам становишься самым ценным экземпляром в этой коллекции.»

— Кертис Ричардсон

Дом оказался неплохим, милым и невысоким, таким, какой могли бы счесть уютным. Балаклава, снятая с головы, бесшумно скрылась в кармане куртки, и ночной ветер тут же вцепился в волосы, холодными пальцами пробежав по коже.

Один точный захват за кованый карниз, короткий, собранный в пружину рывок всего тела — и вот я уже твердо стою на скрипучем деревянном настиле балкона. Створки, как я и предполагал, распахнуты настежь.

Мысль о том, что современные девушки совершенно не заботятся о собственной безопасности, пронеслась острым, раздражающим уколом. Пол скрипнул едва слышно, когда я толкнул дверцу внутрь. Зайти сюда мог кто угодно. Эта картина — нарочитое, безрассудное доверие к миру — заставила внутри вскипеть короткую, яростную волну гнева. Но она тут же отступила, смытая другим, куда более мощным зрелищем.

Лисичка.

Она лежала, раскинувшись на розоватых простынях, всем своим крепким, выточенным спортом телом излучая глубочайший, безмятежный сон. Темная футболка сбилась, открыв взгляду полосу обнаженной кожи на спине и ту самую, дразнящую линию, где начинался изгиб ее бедер. Белье, легкое и невесомое, лишь подчеркивало совершенство формы, ту упругую, живую округлость, которую не скроешь. Красота, выставленная напоказ спящему миру, была одновременно невинным искушением и немым укором.

Желание ударить самого себя — по лицу, по затылку — накатило горячей волной. Но остановиться, отступить назад было уже невыносимо труднее. Я сделал шаг, осторожно, почти бесшумно притворил за собой балконную дверцу, чтобы спящую не просквозило ночным холодом.

Я тяжело дышал, выдыхая в тишину тупую, ноющую боль в бедре. Пуля, пойманная недавно, заживала хуже, чем в молодости, напоминая, что такие мальчишеские выкрутасы — как лазить по ночам на балконы — даются теперь не просто так. Каждый шаг, каждый рывок оплачивается острым уколом в кость.

Лунный свет, единственный гость в этой комнате, ложился на её рыжие волосы жидким серебром, заставляя их мерцать, как тлеющие угли. И запах… Весь этот мир был пропитан ею. Сладковатый, женский. Висел в воздухе, и с каждой секундой дразнил всё сильнее. Напоминал о коже — той, что должна быть мягкой, но на ладонях и коленях грубоватой от бесконечных падений на паркет. О том, как эта кожа отзывалась бы на прикосновение.

Я был как пещерный человек, впервые увидевший огонь. Не просто пламя, а саму жизнь, тёплую и хрупкую. И дикое, первобытное желание подойти ближе. Коснуться. Унести в свою берлогу, спрятать ото всех. Защитить. Обогреть.

Оплодотворить.

— Сука, Коул… — выругался я вслух, сжав кулаки.

Его тень всегда рядом. Его логика, его больные идеи о семье и собственности заражают, как чума. Я оторвался от кровати, заставив себя осмотреть комнату. Большая, просторная. Компьютерный стол, заваленный бумагами, шкаф, двуспальная кровать, туалетный столик с минималистичным набором косметики.

По приказу Коула я должен был быть сейчас на базе, следить за порядком. Этот идиот окончательно потерял голову. Он почти не вылетает на контракты, весь груз работы и ответственности свален на меня. Потому что он занят. Своей «семьей».

Прости, Кейт.

Мысль вызвала в желудке едкую, жгучую щелочь. Я отвернулся, уставившись на фотографии на стене. Она, маленькая, рядом с улыбающейся женщиной — матерью. Потом чуть старше. И снова они вдвоём. Ни отца, ни других родственников. Потом пара недавних снимков с подругами, с Мией. И всё. Лаконичная, почти пустая история.

Она ворочалась во сне, но не просыпалась, лишь глубже зарылась носом в подушку, издав тихое мычание.

Я сделал всё правильно. Убрался из её жизни. Уберёг её от всего нашего пиздеца, от мира Мерсера, от крови, лжи и насилия. Она окончит университет, найдёт нормальную работу, выйдет замуж за какого-нибудь скучного юриста, родит детей. Будет жить обычной, скучной, безопасной жизнью.

И от этой мысли во мне поднялась слепая, бессмысленная агрессия. Будто мою редкую, огненную лису хотят забрать. Отдать кому-то другому.

Рядом с ней… рядом с ней я верил, что дышу не просто так. Что моё сердце — не просто насос, качающий отравленную кровь. Оно умело биться. Глупо, иррационально, но это было так.

Я подошёл к книжному шкафу, взял первую попавшуюся книгу. Чёрная обложка, стилизованный череп, готический шрифт — «Тени». Прочёл аннотацию. Мрачный роман о похищении и болезненной страсти.

— Лисичка, ты правда это читаешь? — прошептал я в тишину.

Будто в ответ, она глубже вздохнула во сне. Видимо, читает. Любительница жести. Поставил книгу на место и подошёл к столу.

— Надеюсь, домашнее задание по праву у тебя получилось...

Твою мать.

Стол был не просто завален. Он был усеян распечатками, как поле после битвы. Статьи о военных контрактах, аналитика частных армий, законодательные акты. И поверх всего — мои собственные, давно забытые научные работы по военной психологии. Те самые, что упоминали меня в связке с Коулом.

ЧВК. Specter Corps.

Руки в тонких тактических перчатках взяли верхний лист. Я смотрел на своё имя, напечатанное на безликой бумаге, и чувствовал, как по спине пробегает холодная, цепкая змея шока.

— Ты…

Голос сорвался. Я провёл рукой по лицу, смахнув несуществующую пыль, и дотронулся до компьютерной мыши. Он не был выключен, просто стоял в режиме сна.

Около полутора тысяч вкладок. История браузера за последние сутки пестрела запросами. Военные форумы, базы данных, архивы газет. Поиск по «Кертис Ричардсон». По «Specter Corps». По «Коул Мерсер». Она методично, с упрямством бульдозера, пыталась пробить меня.

Я стоял, глядя на мерцающий экран, и чувствовал, как всё внутри — вся моя выстроенная логика, всё решение уйти, вся уверенность, что я её спасаю, — начинает трещать по швам и рушиться с оглушительным, внутренним грохотом.

Я потянулся к ящику под столом, дерево мягко скрипнуло. И в этот момент, в синеватом свечении монитора, я всё понял.

Моя одержимость была взаимна.

Внутри лежала папка. Куски моей жизни, вырезанные из её реальности. Не меньше сотни фотографий. Они не были случайными снимками с телефона. Это была хроника.

Вот я стою на университетской лестнице, говорю с группой студентов — кадр снят издалека, Сажусь в свою машину — фотография сделана из-за угла, резкая, немного смазанная. Здесь я выхожу из спортзала — кадр в профиль. Следующий снимок — я в кафе напротив университета, пью кофе, смотрю в окно, и мой взгляд пуст, отстранён.

Каждая фотография была помечена. Не датами, а пометками. «8:15 утра. Чёрная куртка.» «Четверг. После семинара по психологии травмы.» «Видел Мию. Не обратил внимания.»

Она не просто бегала за мной, как я думал. Я надеялся — на поверхностную, мимолётную влюбленность.

Я взял один из снимков — тот, где я смотрю в окно кафе. На обороте её чётким, аккуратным почерком было выведено: «Он здесь. Но его нет. Куда он уходит?»

Я положил фотографию обратно, будто она обожгла пальцы даже сквозь перчатку.

Она... своей паранойей, своим упрямством, своей огненной прямотой, раскалённой до бела этой больной, всепоглощающей зависимостью... Она вгрызалась в мою броню не ногтями и не слезами. Она вгрызалась в неё фактами, документами и доказательствами.

Я стоял, скованный этим открытием, а мой взгляд скользнул с экрана на её лицо. Ресницы отбрасывали длинные тени на щёки, губы были чуть приоткрыты в беззвучном, спокойном дыхании. Невинность и безумие. Спящая красавица, которая втайне коллекционировала кости и клыки чудовищ.

Член ныл в штанах тупой, предательской болью, требуя того, что было так близко.

Я не Мерсер.

Я не Мерсер.

Я не Мерсер.

Он охотится на хрупких, ломает слабых, строит свои фантазии на обломках чужой воли. Но эта… эта не сломается. Она будет бороться. Она уже борется — со мной, с правдой, с собственной тёмной тягой, которая так отчётливо проступала в каждой строчке её поискового запроса.

И в этом осознании было что-то невыразимо порочное и невыразимо живое.

— Идиотка, — прошипел я беззвучно. — Опасная, глупая, прекрасная идиотка. Ты не знаешь, в какую игру играешь.

Я сел на край кровати, стараясь не нарушить хрупкую ауру её сна. Её дыхание было ровным и на удивление медленным — признак глубокого, по-настоящему крепкого отдыха, редкого гостя для такой тревожной натуры.

— Пожалуйста, прекрати, — выдохнул я, и слова повисли в темноте мольбой, обращённой в никуда. — Просто прекрати.

Но что именно ей следовало прекратить? Быть двадцатилетней девушкой с огненными волосами и глазами цвета заповедного леса? Быть упрямой сталкершей, методично собирающей улики чужой жизни? Прекратить влезать мне в голову и методично, по кирпичику, разбирать на части все мои хваленые принципы, пока от них не остаётся лишь щебень и пыль?

В ответ она лишь тихо сопела, беззаботно зарывшись щекой в складку простыни. Непроизвольная улыбка тронула мои губы — первая за долгое время, что не была ни маской, ни усмешкой. Искренняя. Только здесь, в этой комнате, для неё и её внеземной, дикой красоты.

Мой взгляд скользнул к изголовью и зацепился за уголок книги, торчавший из-под подушки. Я аккуратно оттянул её, стараясь не разбудить хозяйку, и вместе с томиком на простыню выкатился небольшой, розовый вибратор.

— Никогда не думал, что буду завидовать силикону с моторчиком, — тихо фыркнул я, чувствуя, как абсурдность ситуации смешивается с острым, почти болезненным уколом желания.

Книга в моих руках отличалась от других на её полке. Неброская чёрная обложка, лаконичное название — «Наблюдатель». Я открыл её на случайной странице.

Каждое имя мужского персонажа в тексте было старательно зачёркнуто тонкими, аккуратными линиями простого карандаша. А на полях, тем же чётким, узнаваемым почерком, которым были подписаны фотографии, было выведено моё имя.

Кертис.

Не раз, не два. Повсюду.

«Дерек посмотрел на неё» было исправлено на «Кертис посмотрел на неё».

«Она боялась его, Дерека, и его власти» превратилось в «Она боялась его, Кертиса, и его власти».

На полях рядом с описанием внешности героя — «шрам? глаза?» и стрелка к моему имени.

Она не просто читала мрачные романы. Она вписывала меня в них. Делала меня героем, антагонистом, объектом страха и желания в этих выдуманных историях.

— Точно не нормальная, — прошептал я, но в голосе не было ни осуждения, ни страха. Было потрясённое, леденящее признание. Признание масштаба.

Я закрыл книгу, оставив в ней закладкой тот самый розовый силиконовый «свидетель». Положил её обратно на подушку, рядом с её спящей головой. Этот маленький, пошлый предмет рядом с её дикой, всепоглощающей фантазией был одновременно нелепым и откровенным. Всё в ней было таким — грубым, прямым, лишённым фальши. Даже её безумие было честным.

Джессика зажала одеяло между ног и выгнула спину, коротко, сдавленно постанывая во сне.

Всё. Я больше не мог.

Её упрямство, эта слепая, идиотская тяга лезть в самое пекло, её наглая одержимость, разложенная по полкам, как досье...

Один раз. Один раз, и хватит. Пусть это будет наша плата. Моя — за вторжение. Её — за то, что вскрыла мою жизнь, как консервную банку.

Я протянул руку. Пальцы скользнули по её волосам — не поглаживая, а почти что хватая, запутываясь в этих рыжих, чёртовых волнах, сжимая их в кулаке, чтобы почувствовать хоть какую-то опору в этом безумии. Потом кончики пальцев — вниз, по обнажённому предплечью, где проступали жилки, по боковой линии тела, скрытой футболкой, по бедру, такому крепкому и живому под тонкой тканью.

Я не ожидал, что даже это — это едва ли прикосновение — заставит внутри всё взвыть. Всё, что пытался себе доказать — разница в возрасте, должность, эти хлипкие моральные барьеры, — рухнуло с одним звуком: с тихим, влажным всхлипом, который она издала, когда моя ладонь легла на её талию.

Она не просто лезет в мою жизнь — она вскрывает мне душу, как ножом, и заставляет чувствовать то, что должно было сдохнуть и сгнить в афганском песке. Я, взрослый мужик, бывший медик, заместитель главы ЧВК, сижу на краю постели у спящей девчонки, как какой-то извращенец. Как Коул. Как он.

Пока не поздно. Пока я не стал им по-настоящему.

Я встал с её постели так резко, что пружины жалобно заскрипели. Каждая клетка тела рвалась назад, к её теплу, к этому безумию, но ноги несли меня прочь. К выходу. К холодному воздуху. К нормальности, которой для меня больше не существовало.

— Мистер Ричардсон?