Его версия дома

ГЛАВА 10. УЖИН

Кейт

«Он был первым, кто увидел во мне не диагноз. И это чувство — быть наконец увиденной — было настолько головокружительным, что я готова была простить ему всё. Даже тот холодок страха, что бежал по спине, когда он улыбался.»

— Кейт Арден.

Звуки «Лунной сонаты» стелились по особняку, моей единственной броней против тишины. Мягкий свет от торшеров обволакивал углы, превращая холодный блеск хрусталя в тёплые искры. Это был мой свет — не клинический, не парадный. Он прогонял призраков.

На кухне я готовила ужин — это был ритуал, а не привычная суета. Лёгкий стук ножа, шипение масла. Аромат тушёных овощей и мяса в медовой глазури вытеснял вездесущий запах полыни и антисептика. Это был запах жизни. В мышцах ног приятно ныло после утренней пробежки с Джессикой, и я ловила себя на том, что трогаю щёку — будто там остался отпечаток её смеха, чего-то лёгкого.

За окном начался дождь. Капли стекали по стеклу, искажая свет фонарей, превращая чёткий мир в акварельный пейзаж. Их стук влился в музыку, создавая живой ритм. Этот дождь был не изгоем, а союзником. Он отсекал особняк от мира, создавая внутри наш тёплый кокон из звуков, запахов и света.

И в этом коконе происходило чудо. Мой «сосед» — тот вечный шёпот в затылке, чувство чужого дыхания на шее — молчал. Не притих, а спал.

Это был один из редких моментов, когда я чувствовала себя дома. Не в музее или клинике. Не в клетке разума. Просто дома. В своём теле.

Я знала, это ненадолго. Скоро вернутся родители с их тяжёлым молчанием, проснётся «сосед» в затылке. Но сейчас, под музыку и стук дождя, можно было просто быть.

Этот хрупкий мир был создан из чётких действий: пузырьков на соусе, корочки на картофеле, симметрии приборов. Я была дирижёром этого тихого оркестра. Мой силуэт в тёмном платье мелькал между кухней и столовой — поправить салфетку, сдвинуть вазу. Каждое движение было заклинанием против хаоса. Пока я контролировала этот маленький мир, я была не Кейт Арден, дочь генерала. Я была просто Кейт.

Мои руки, натиравшие бокал на момент замерли. В идеальную ткань вечера — музыку, дождь, шипение плиты — врезался резкий звук. Дверной звонок. Не мягкий перезвон, а настойчивый, режущий слух. В спине выстроился ледяной хребет тревоги.

Я поставила бокал. Звук был слишком громким в новой тишине.

«Тихо», — приказала я себе, но сердце уже колотилось в висках. Взгляд на часы — на сорок минут раньше, чем полагалось.

«Чёрт», — беззвучно вырвалось у меня. Всё внутри сжалось. Я потянула край чёрного платья с открытыми плечами выше — внезапно оно показалось слишком лёгким, беззащитным.

Времени не было. Задержка — слабость. Я сделала глубокий вдох и заставила себя двинуться. Шаги по паркету звучали громко, как удары сердца, заглушая сонату. Свет люстры отбрасывал вперёд длинную, искажённую тень — тень хозяйки, дочери, безупречной картинки.

С каждым шагом «сосед» в глубине сознания начинал шевелиться, пробуждаясь от этого неправильного звонка.

Холодная латунь замка под пальцами стала единственной точкой опоры. Я натянула на лицо улыбку — гостеприимную и сдержанную.

Я распахнула дверь, и мир сузился до фигуры на пороге.

Мужчина. Один. Высокий, плечистый, заслонявший собой свет фонаря и пелену дождя. Моя дежурная улыбка внезапно сползла. Отец говорил: «будет несколько человек». А здесь стоял один-единственный незнакомец.

Но и на его лице читалось то же недоумение. Он смотрел на меня так, будто я была случайной прохожей в чужом доме.

Первой очнулась я. Воспитание сработало быстрее инстинкта.

— Здравствуйте! Проходите, пожалуйста, — мой голос прозвучал отточенно и чуждо.

Он колебался мгновение, словно проверяя ловушку, и переступил порог. Его присутствие в холле стало физически ощутимым — он занял слишком много пространства.

Пока он вытирал ноги, я наконец позволила себе разглядеть его.

Свет падал прямо на него. Небесно-голубые глаза. Неожиданно ясные, будто вымытые дождём. Они не улыбались. Они изучали.

И шрам. Чёткий, бледный, от скулы к углу рта, будто на этом лице начертили границу. Он не уродует, нет... Он довершает.

Я бы не сказала, что он до безумия красив. Красота — это что-то нежное, что-то для портретов в золочёных рамах. В нём было другое. Он источал энергию. Не яркую и жгучую, а тяжёлую, плотную, поглощающую. Как гравитация. От него исходила тихая уверенность, которая не кричала о себе, а просто была — как факт, как закон природы. Он вошёл, и мой уютный, выстроенный из света и музыки мир слегка дрогнул, будто под его весом просел пол.

— Ох, чёрт… — произнёс он наконец, и его голос оправдал всё первое впечатление. Низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой, будто от давнего кашля или от привычки говорить сквозь зубы. Он не звучал, он обволакивал. Ласкал слух, даже когда в словах сквозила лёгкая растерянность. — Если честно, я подумал, что попал не туда. Это… точно дом генерала Ардена?

Он произнёс фамилию отца с лёгким вопросительным подъёмом, но не так, как это делают курьеры или мелкие просители — с подобострастием. Скорее, как человек, проверяющий координаты на карте, которую ему дал кто-то не слишком аккуратный.

— Вы ничего не перепутали, — я старалась держать голос ровным, но при этом дружелюбным, вкладывая в него всю ту лёгкость, которой не было внутри. Где-то под рёбрами зашевелился холодный червь сомнения.

Я прошла в глубь холла, и он последовал за мной, тяжёлый, уверенный шаг по мрамору звучал глухо, не так, как мои лёгкие, быстрые шажки. Краем глаза я ловила, как его взгляд — тот самый, аналитический, пронзительный — скользит по стенам, лепнине, запертым дверям кабинетов.

Я повела его не в холодную, парадную гостиную для приёмов, а туда, откуда ещё струился теплый свет и живой запах — на кухню. Здесь было безопаснее. Здесь пахло моим розмарином, запечённым мясом и сладковатой нотой моих вишнёвых духов, смешавшихся с паром от плиты. Здесь были знакомые предметы, мой мир. Здесь я могла хоть как-то дышать.

Он остановился, заполнив собой проём. Его взгляд, став целенаправленным и острым, обошёл комнату и вернулся ко мне.

— Дико извиняюсь за свою реакцию, — его голос звучал почти смущённо. — Просто, насколько я знаю… у генерала нет прислуги. Тем более… — он запнулся, взгляд скользнул по моим плечам, — …такой симпатичной.

Слова повисли в воздухе. Не комплимент, а констатация факта. «Погода дождливая».

— Вы родственница Арденов? — в его тоне появилась игривая нота. — А где Хлоя? Дэниел? Те самые наследники империи?

Вопрос ударил в самую трещину. Воздух вышел из лёгких разом. Отец не упомянул обо мне. Ни единым словом.

Внутри всё сжалось в ледяной ком. «Сосед» беззвучно усмехнулся.

— Да, сегодня у всех планы... — мой голос прозвучал ровно и бесцветно. — Хлоя на дежурстве. Дэниел в казарме.

Я отвернулась к плите, делая вид, что поправляю полотенце. Главное — не выдать взгляд. Не показать ту глухую обиду, что поднималась горьким привкусом во рту. Словно меня и не существует.

За спиной стояла наэлектризованная тишина. Я чувствовала его взгляд между лопаток.

— Я Кейт. Младшая дочь, — добавила я в пространство. Потом, собравшись, обернулась. Натянула вежливую улыбку. — А вы вот не представились.

Он стоял, прислонившись к косяку, с расслабленной уверенностью. Его глаза встретились с моими — без смущения, без извинений.

— Коул Мерсер, — произнёс он просто. Имя прозвучало твёрдо, как отчеканенная монета.

Оно ему подходило. Короткое. Звучное. Опасное. Оставляло вкус металла и тёмного леса. Чужое. И оттого ещё более притягательное. Он позволил имени повиснуть в воздухе, затем добавил с одобрительным удивлением:

— Генерал не говорил, что у него есть третий ребёнок. Похоже, самое главное сокровище под строжайшей охраной.

Я не ожидала этих слов. И уж точно не ожидала, что они так заденут — как прикосновение к онемевшему месту. Тёплая волна смыла на миг ледяной ком обиды. «Сокровище. Под охраной». В его устах это прозвучало не как насмешка, а как констатация факта. В этой прямолинейности было что-то приятное. Освобождающее.

Я потянулась к мини-бару, чувствуя, как его взгляд следит за каждым движением.

— Вы просто рано приехали... — заговорила я, пытаясь вернуть разговору лёгкость. — Не успела всё приготовить. Может, хотите выпить? Чай, кофе, виски?

Мне отчаянно хотелось увести всё в безопасное, проторенное русло. Музыка за спиной растворилась, стала просто фоном перед его сосредоточенным вниманием.

Он не ответил сразу. Его глаза скользнули по бокалу в моей руке, потом вернулись к моему лицу.

— Виски, — сказал он наконец. — Если это не будет слишком большой наглостью.

— Да что вы... — я автоматически повернулась к полке, взяла отцовскую бутылку с тёмно-янтарной жидкостью. — Он хранит его для особых случаев.

Налила, как делал отец для важных гостей, и протянула бокал. Лёд тихо зазвенел.

Он забрал бокал, его взгляд не отрывался от меня. Он оперся о кухонный островок и просто наблюдал. Не оценивал, как отец. Просто внимал. Как будто в мире не существовало ничего, кроме кухни, виски и меня.

Отпив, он издал удовлетворённый звук где-то в горле — низкий и тёплый, как мурлыканье крупного зверя.

— Твой отец знает толк, — констатировал он обычным голосом. И смотрел на меня не как на статиста в семейной пьесе. Просто как на человека. В этой простоте была разоружающая ясность.

— А где родители? Или у них тоже внезапные планы? — он отпил ещё глоток, и его губы дрогнули в непринуждённой, кривой улыбке. Искренней, как то самое мурлыканье.

— Они на совещании по поводу клиники... — начала я заученную отговорку. — Задержатся. Ещё раз простите...

Мой голос, вначале пытавшийся быть уверенным, к концу предательски дрогнул и сжался в шёпот. Стыд вспыхнул под кожей. Непорядок. Слабость. Опять.

Он будто почувствовал это кожей. Его улыбка не исчезла, но в глазах промелькнуло что-то мгновенное — не жалость, а понимание. Быстрое, как вспышка.

— Эй, малышка, всё в порядке, — его голос стал на полтона мягче, без панибратства. — Я подожду. Тем более в компании милой девушки.

Последнюю фразу он произнёс с игривой интонацией, и от абсурда ситуации — я, дрожащая в своём доме, он, утешающий меня с бокалом виски, — мы одновременно похихикали. На миг возникло странное ощущение — будто мы знаем друг друга сто лет.

Но смешок замер так же быстро. Он покачал головой.

— Чёрт, извини старика. Я веду себя как последний козёл. Если честно... семья генерала всегда была и моей семьёй тоже.

Он сделал паузу, его взгляд стал пристальным.

— А тут оказывается, у нас есть ещё одна дочка, — закончил он тихо. Не с вопросом, а с принятой к сведению констатацией. В его устах это не звучало как что-то лишнее. Звучало как неожиданное, но принятое дополнение.

Я не ответила. Воздух загустел вокруг этих слов. Но чёрт возьми… это было просто по-человечески приятно. Не «проблемная», не «младшая». Дочка. В его произношении это слово лишилось привычной горечи.

Я машинально заправила прядь за ухо. Щёки горели. Я опустила взгляд не от стыда, а от странного ощущения — будто меня только что признали членом клуба, о котором я не знала.

— Раз у нас есть время, расскажи о себе, — сказал он. Не требовал, а предлагал. Как будто в самом деле хотел знать.

Обычно такая просьба заставляла меня внутренне съёживаться. Но от Коула исходила другая энергетика. Острая, всё видящая — и в то же время создающая почти физическое ощущение безопасности.

— Мне двадцать, учусь на юрфаке… — слова полились сами, ровно и чётко. Во мне не было привычного зажима. Какая-то непривычная лёгкость наполнила грудь.

— Что ещё? — прямо спросил он, без пауз.

— Занимаюсь волейболом, играю в университетской лиге, — выпалила я, внутренне готовясь к привычному обесцениванию.

Но его реакция была иной. Его лицо озарилось.

— А я, если честно, гадал в уме, — признался он с лёгкой игривой нотой. — Волейбол или лёгкая атлетика.

Его взгляд, тёплый и оценивающий, скользнул по мне — не похабно, а с профессиональным интересом. Он видел не просто девушку в платье. Он видел плечи, привыкшие к подачам.

— У тебя прекрасная фигура, Кейт. Сильная. Собранная. Видно, что работаешь.

Эти слова прозвучали в тишине как откровение. Никто никогда не говорил о моём теле в таких терминах. «Хрупкая», «бледная» — да. Но «сильная»? Его слова задели глубоко внутри струну гордости. И от этого стало одновременно тепло и не по себе. Если он видит это, то видит, наверное, и всё остальное.

Воздух между нами, заряженный этой новой откровенностью, требовал продолжения.

— А вы? — спросила я тише, но без дрожи. Настоящий интерес пробивался сквозь осторожность. — Что вы о себе расскажете?

Мы стояли напротив друг друга, и только широкая, полированная столешница кухонного островка разделяла нас. Он облокотился на неё, его большие ладони легли на холодный камень. Его взгляд неотрывный, изучал моё лицо, будто оценивая искренность вопроса. И, кажется, остался доволен.

Он не стал уклоняться.

— Я владелец ЧВК.

Три слова.

ЧВК.

Частная военная компания.

Что-то из приглушённых разговоров отца за закрытой дверью. Смутное, далёкое, опасное.

Мои губы замерли в немом «о». Он… не просто партнёр. Теперь я понимала, зачем он здесь.

Он наблюдал за моим лицом. И в его глазах не было вызова — была настороженность, почти забота о том, какое впечатление это произведёт.

— Кейт… — его голос стал чуть глуше. — Я знаю, какие слухи ходят о частных армиях.

Он сделал паузу, ища мой взгляд.

— Но уверяю, я… — он запнулся, что было на него непохоже. — Я не такой.

Я поморгала, смущённо махнула рукой.

— Нет, боже мой, я ничего плохого не подумала…

Он почти облегчённо выдохнул. Улыбка, появившаяся у него в ответ, была искренней, тёплой и очень усталой.

— Хорошо… я рад.

Он провёл ладонью по лицу, грубым движением, словно стирая неловкость и глубокий, въевшийся налёт. Без своей защитной улыбки он выглядел измученным. Не физически — чем-то внутри. Сердце болезненно сжалось за него — странная жалость, смешанная с острым любопытством.

Его взгляд, ища опору, метнулся по кухне. И зацепился.

За небольшой букетик нежно-розовых роз в вазочке на подоконнике. Моя маленькая победа над ненавистной белизной.

Он наклонил голову, и в его взгляде промелькнуло что-то, заставившее мою кровь похолодеть. Не опасность. Почти… узнавание.

— Ухажер? — спросил он тихо. В одном слове — и лёгкая ревность, и насмешка, и внезапная заинтересованность.

Я чуть не выронила стакан.

— Нет, — выдохнула я слишком резко и покраснела. — Я сама купила. Просто… чтобы не было так пусто.

Тишина за моей спиной стала густой. Я чувствовала его взгляд на затылке.

Затем я услышала, как он отставляет бокал. Звук был твёрдым, финальным. Его шаги приблизились. Он остановился в паре шагов.

— Розовые, — произнёс он наконец. Его голос был низким, задумчивым. — Цвет первой любви. Благодарности. Нежности. Гораздо лучше белого.

Я медленно обернулась. Он стоял, глядя на розы. Его профиль в полумгле был жёстким, но в уголке рта дрогнула невысказанная мысль.

— Они тебе идут, — добавил он просто, переводя взгляд на меня. В его голубых глазах не было жалости. Было холодное и точное признание. Он видел не просто цветы. Он видел жест. И одобрил его.

Воздух между нами стал сжиматься, становясь плотным и звонким, как натянутая струна.

Мы просто смотрели друг на друга. Его аура не давила теперь. Она обволакивала. Тёплой, тяжёлой волной, в которой умещались и лёгкость от смеха, и горечь его признаний, и это новое, щемящее понимание. Она давала опасное, хрупкое утешение. В том, что я не одна вижу абсурд этого дома.

Но, как всегда, всему хорошему приходит конец.

Из коридора, как удар топора по тишине, послышался взрывной голос отца:

— Чёрт возьми, долбанные либералы!

Мы с Коулом одновременно перевели взгляды на дверной проём. В этом синхронном движении была почти интимность. Мы оба ощутили, как наша хрупкая связь дрогнула. В наших взглядах, встретившихся на долю секунды, промелькнуло одно и то же чувство. Быстрое, как вспышка, и безмолвное, как вздох.

В проёме показалась мама с каменным лицом. За ней шагал отец, яростно набирая сообщение.

Но всё изменилось в одно мгновение. Как только его взгляд наткнулся на Коула, гневная маска сменилась неестественно радушной улыбкой.

— Сынок! — воскликнул он, шагая вперёд с распростёртыми руками. — Прости старика! Но ты, я вижу, не скучал!

Его взгляд, скользнув по мне, не задержался и на секунду. Всё его внимание было приковано к Коулу. «Сынок». Слово прозвучало фамильярно, грубо — уродливая попытка приближения, которую он никогда не позволял себе с нами.

Коул преобразился мгновенно. Всё человеческое, что было в нём секунду назад, испарилось. На лицо вернулась лёгкая, контролируемая улыбка делового партнёра.

— Джон, — его голос зазвучал бархатно и ровно. — Ничего страшного. Ваша Кейт оказала мне образцовый приём.

Он произнёс это с непринуждённой лёгкостью, вложив в слова нотку почти отеческой похвалы. Отец фыркнул одобрительно и бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд. Удовлетворение — не мной, а тем, что я не подвела.

— А как ты думал? — отец хлопнул себя ладонью по груди. — Моё воспитание!

Коул издал короткий, хриплый смешок — не искренний, а тот, что положен в ответ на браваду. Я видела, как его глаза стали стеклянными. Он играл свою роль. Безупречно.

— Кейт, — отец рявкнул уже в мою сторону, тон снова стал властным. — Давай быстрее, накрывай на стол! Ярость пробуждает аппетит в мужчинах!

Я кивнула, опустив глаза. Механически принялась делать то, что было доведено до автоматизма. Мои движения были точными, выверенными, пустыми.

Отец, хлопнув Коула по плечу, направился к выходу.

— Пойдём, сынок, покурим. Обсудим кое-что на свежем воздухе.

Коул кивнул, бросив на меня последний, быстрый взгляд. В нём не было ничего личного. Только нейтральная вежливость гостя. Затем он развернулся и последовал за отцом.

В кухне осталась мама. Она не помогала. Она инспектировала. Её холодные глаза скользили по каждой вилке, каждому ножу. Воздух вокруг неё был стерильным и тяжёлым.

Затем, не глядя на меня, она произнесла ровным, не терпящим возражений голосом. Голосом главного врача, выносящего вердикт.

— Кейт.

Я замерла с графином в руках.

— Ты разговаривала с Коулом в первый и последний раз.

Её слова повисли в воздухе, не приказом, а приговором.

Но в этот раз что-то внутри дрогнуло — не привычное сжатие, а горькая, тлеющая искра. И слово сорвалось с губ прежде, чем я успела его удержать. Оно прозвучало тихо, но с непривычной твёрдостью.

— Почему?

Мать медленно обернулась, её движение было плавным, как поворот хирургического ланцета. Брови приподнялись ровно настолько, чтобы выразить не раздражение, а холодное недоумение перед внезапным сбоем в работе механизма.

Я продолжила, голос всё ещё дрожал, но в нём уже не было страха. Была выстраданная, почти наглая ясность.

— Мистер Мерсер показался мне… достойным собеседником. Он вёл себя прилично и был искренне интересен. Я не понимаю, что в этом неправильного.

Я сказала это и ощутила странное, головокружительное освобождение. Не потому что надеялась на понимание. А потому что впервые за долгое время слова, которые я произносила, были моими.

Мать не ответила сразу. Её взгляд, холодный и плоский, как лезвие, впился в меня. Она не подняла голос. Она его придавила, превратив в тихое, шипящее лезвие, которое резало воздух точнее любого крика.

— Потому что я так сказала.

В этих пяти словах не было объяснения. Не было логики. Не было ничего, кроме голой, абсолютной власти. Власти, которую не нужно обосновывать. Которая существует, как закон тяготения. И моё «почему» было не вопросом, а дерзкой попыткой оспорить саму гравитацию. Головокружительное освобождение, что секунду назад наполняло грудь, схлопнулось. Не от страха. От более горького чувства — от полного, оглушающего понимания. Я стояла не перед матерью, а перед стержнем, на котором держался весь этот дом, вся моя жизнь. Перед «потому что», у которого не было второй части.

_________________________________________________________________________________

Ужин превратился в странную, выхолощенную пантомиму. Мать сияла ледяной, отрепетированной улыбкой, превратившись из хирурга с ланцетом в изысканную хозяйку салона. Отец был полностью поглощён своими мыслями, его речь была тяжёлой, насыщенной мрачным энтузиазмом, словно он обсуждал не контракты, а священную миссию. Он резал мясо с тем же сосредоточенным видом, с каким, должно быть, изучал карты боевых действий. Я сидела, отведя взгляд в тарелку, но всем существом ощущала напряжённую, почти физическую ауру, исходившую с другого конца стола. Коул. Он откинулся на спинку стула с непринуждённостью хищника в зоопарке — поза была расслабленной, но в каждом мускуле чувствовалась скрытая пружина. Белая рубашка, расстегнутая на одну пуговицу у горла, натягивалась на мощных плечах, когда он брал бокал.

Он почти не ел, медленно вращая вилку в пальцах. Его тяжёлый взгляд скользил между генералом и скатертью, будто он видел не ужин, а расстановку фигур на невидимой карте.

— Коул, — отец продолжал диалог. — Что там в итоге с Мексикой? Операция чистая?

Все замерли. Коул перестал вертеть вилку. Он поднял глаза — в них была абсолютная, ледяная ясность.

— Чистая, Джон. Не о чем беспокоиться.

Отец удовлетворённо промычал, кивнув, будто услышал об удачной поставке бумаги.

— Отлично. Значит, можем двигаться к следующему этапу. Швейцарский счёт ждёт.

— Ждёт, — коротко парировал Коул. Но прежде чем вернуться к отцу, его взгляд задержался на мне. Не ледяное касание, а нечто тёплое, почти одобрительное. Как будто мы делили маленький секрет посреди этого спектакля.

Мать мягко, но властно вернула разговор в безопасное русло, заметив наш безмолвный обмен.

— Кейт, кстати, на этой неделе закрыла сессию без пересдач. Правда, милая?

Я кивнула, но всё моё внимание было приковано к Коулу.

— Да, мам... Мне... закрыли один зачет автоматом, команду освободили в пятницу — у нас соревнования.

Мать поморщилась, отец бросил холодный взгляд. И только глаза Коула блестели.

— Ого, важное событие, Кейт, — его голос прозвучал тепло, перебивая натянутое молчание. — Наверное, вся семья придет поболеть за тебя, да?

Его слова повисли в воздухе, мягкие и колкие одновременно. Мгновенная тишина стала гуще.

Отец медленно поднял глаза, его брови сошлись в тяжёлую складку. По спине побежали мурашки — от жгучего, неловкого стыда. Коул ткнул пальцем в самую болезненную точку. В нашем доме не «болели».

— Ну, Кейт… она же знает, что у нас очень плотный график, — мать натянула стеклянную улыбку. — Мы, конечно, будем мысленно с тобой.

«Мысленно». Кодовое слово для «никогда».

И только Коул не отводил глаз. Его взгляд, тёплый и внимательный, был прикован ко мне. В нём было понимание. Глубокое, обжигающее понимание того, что он только что осветил прожектором пустое место.

— Жаль, — произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали громче любого крика. — Я, например, помню, как моя мать, даже с двумя работами, всегда находила час, чтобы посмотреть, как я играю в бейсбол. Даже если я был запасным.

Мать побледнела. Отец перестал жевать.

А я смотрела на него, и в горле стоял ком. Он не просто понял.

Он заступился.

— Мистер Мерсер... — начала мать ледяным тоном, но он мягко поднял руку.

— Прошу прощения, Лидия. Просто услышал о соревнованиях и вспомнил, как это важно — чувствовать поддержку. — Он снова посмотрел на меня, и в его глазах горел живой интерес. — Так ты либеро, да? Защита. Самая ответственная позиция.

Он знал. Он запомнил.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Когда соревнования? — спросил он с искренним любопытством.

— В пятницу. В семь, — прошептала я.

Он улыбнулся — широко, по-настоящему.

— Я приду, Кейт.

Он произнес это тихо, но с такой непоколебимой уверенностью, что слова прозвучали как обещание, высеченное в камне.

Затем его взгляд, всё ещё тёплый, медленно скользнул к моим родителям. В нём не было вызова. Была вежливая учтивость, скрывающая стальную волю.

—...Родители ведь не будут против?

Я металась глазами от отца к матери, и боже, я никогда не видела такого выражения лица на их лицах. Он обезоружил.

Мать первой нашла голос. Он прозвучал тонко, как надтреснувший хрусталь.

— Мистер Мерсер, это… совершенно не обязательно. Мы ценим вашу занятость...

— Я не спрашивал, обязательно ли это, Лидия, — мягко, но неумолимо перебил он. — Я спрашивал, не будете ли вы против. Каждое его слово было ударом молотка, вбивающим гвоздь в гроб родительского равноправия. Он ставил их в ловушку.

Отец прокашлялся, его лицо приобрело оттенок вынужденного согласия.

— Ну, Коул, если ты… действительно свободен в пятницу... Мы, конечно, не против.

— Я всегда интересуюсь тем, что имеет потенциал, Джон, — ответил Коул, и его взгляд снова, на секунду дольше, задержался на мне. — А Кейт, как я вижу, полна потенциала. И не только на площадке.

Моя мать чуть не взорвалась от такой наглости, она все пыталась безмолвно достучаться до отца, но ничего не выходило. Это был выигранный раунд.

И я была чертовски восхищена этим.

Он поднялся, его движения были плавными и уверенными.

— Тогда договорились. Пятница, семь. Удачи в подготовке, Кейт.

______________________________________________________________________________

Коул под конец ужина с почтительным, но не лишённым собственного достоинства жестом пожал руку генералу, чей хриплый голос уже гремел в трубке нового звонка, и учтиво склонил голову в сторону матери, погружённой в бесшумное устранение следов трапезы с безупречной скатерти. Следуя неписаному протоколу, я проводила гостя в прихожую, где его куртка висела, как тёмная тень, на вешалке. Мои пальцы, почти не дрожа, сняли её и протянули ему.

Именно тогда, в полумраке холла, под приглушённый гул отцовских разборок и тихий звон фарфора из столовой, он наклонился ко мне. Не нарушая дистанцию, но сокращая её до интимного, почти невидимого зазора, через который просочился его шёпот — низкий, наполненный беззастенчивым, весёлым озорством.

— Можно тебя украсть на пять минут?

Атмосфера вокруг нас словно сгустилась, наполнившись внезапной, запретной возможностью. Это было не предложение, не просьба — это была игривая провокация, щекотка для души, уставшей от церемоний. И эта игривость оказалась удивительно заразительной, пробудив во мне давно забытое, детское чувство тайного сговора. Мельком, краем глаза, я оценила обстановку: отец, увлечённый своим телефонным сражением, был глух ко всему; мать, вытирая бокал, повернулась спиной. Сердце ёкнуло где-то в основании горла, смесь страха и чего-то остро-сладкого, запретного. Прикусив нижнюю губу, я позволила себе крошечную, почти невесомую паузу — и затем кивнула, один раз, быстро, словно боясь, что передумаю.

Ночной воздух за порогом обрушился на нас — не просто холодный, а живой, резкий, обжигающий лёгкие и смывающий с кожи затхлый запах дома, запах притворства и старых правил. Это была не просто шалость, не мимолётный каприз. Это было похищение. Кража нескольких минут из уставленного графиками и ожиданиями мира — для чего? Для тишины? Для слов, которые нельзя было сказать при свете люстры? Каждый вдох, наполненный ароматом мокрой листвы и далёкого дыма, будоражил кровь, вызывая странное, головокружительное брожение где-то глубоко внутри — смесь трепета, неповиновения и той самой, давно утраченной, лёгкости.

— Ну и зануда твой отец.

Слова сорвались с его губ так просто, так небрежно, словно он констатировал погоду. Без намёка на почтительность, без тени дипломатии, которой он только что щеголял за столом. Голая, ничем не прикрытая правда, прозвучавшая с лёгкой, почти дружеской усмешкой в голосе.

Меня это выбило из колеи настолько, что я застыла, уставившись на него широко раскрытыми глазами. А потом… потом это прорвалось. Смех — не тот сдержанный, приличный смешок, который полагается дочери генерала, а настоящий, живой, звонкий смех, который я давно забыла, как издать. Он вырвался наружу, заставив меня судорожно прикрыть рот ладонью, но сдержать его было невозможно. Он лился, покачивая плечами, смешиваясь с парой от дыхания в холодном воздухе.

Я закивала, всё ещё давясь смехом, чувствуя, как слёзы от напряжения и неожиданной разрядки щиплют уголки глаз.

— Боже, — выдохнула я, давясь смехом. — Не ожидала это услышать от владельца ЧВК. Но вы чертовски правы.

Мы стояли перед особняком, и весь тяжёлый мир ужина рассыпался в прах.

Он улыбался, глядя на мою реакцию, и в его глазах было живое удовольствие.

— Владельцы ЧВК тоже люди, Кейт. И у нас бывает аллергия на занудство.

Это было так легко. Слышать такую простую, человеческую иронию.

— Он… не всегда такой, — неуверенно начала я.

— Ага, — протянул он. В этом звуке было больше понимания, чем в тонне моих оправданий.

Он посмотрел на освещённые окна дома, и его лицо стало серьёзным.

— Ты знаешь, Кейт, мир полон людей, которые будут пытаться загнать тебя в рамки своих ожиданий. — Его голос приобрёл оттенок заботы. — Самое сложное — не дать им убедить тебя, что их правила — единственные.

Он сделал паузу, давая словам осесть. Они падали в тишину ночи, как тёплые камни в холодную воду, создавая круги на поверхности моего сознания.

— Интересно... Вы умный, но в отличие от моего отца вы не зануда. Сколько вам лет, если не секрет?

Слова сорвались с губ прежде, чем я успела обдумать их уместность. Мне не хотелось, чтобы этот странный, тёплый пузырь, в котором мы оказались, лопнул. Хотелось продлить этот миг, когда границы между «вами» и «мной», между «гостем» и «хозяйкой» растворились, оставив лишь двух людей, смеющихся в ночи над абсурдом жизни.

Я покачивалась на месте, чувствуя под ногами не твёрдый мрамор порога, а какую-то новую, зыбкую уверенность. Вопрос висел в воздухе, прямой и немножко наивный, как и всё, что происходило в последние полчаса.

Коул не ответил сразу. Он смотрел на меня, и в его глазах, которые секунду назад светились почти отеческим наставлением, промелькнула искра совсем иного, более тёмного и живого интереса.

И тогда раздался его смех. Не тот одобрительный звук, а низкий, хриплый, исходящий из самой глубины груди. Он не просто развеселил — он обнажил. Что-то дикое, не укрощённое светскими манерами, что-то очень старое и очень мужское. Этот звук просквозил тонкую ткань моего свитера, прошёлся по коже, заставив мурашки встать дыбом, будто по команде «смирно». Это была не дрожь страха. Это было что-то другое — электрический разряд, прошедший от макушки до пят, пробуждая каждую клетку.

Он покачал головой, всё ещё улыбаясь той новой, хищной улыбкой, которая преобразила всё его лицо.

— У меня есть татуировки старше тебя, малышка.

О, черт.

Жар хлынул по всему телу. Это было так неправильно, неприлично, опасно. И от этого — в сотни раз интенсивнее.

Я почувствовала себя обнажённой перед его опытом. Пальцы нервно вплелись в прядь у виска.

Из горла вырвался сдавленный, нервный смешок. Я отвела взгляд, но чувствовала его на себе. Тяжёлый, оценивающий, наслаждающийся моей реакцией.

Тогда он, без тени стеснения, сделал шаг вперёд. Его тёплая рука легла мне на плечо. Прикосновение было уверенным, но от него пробежала новая волна жара.

— Детка, я не кусаюсь, не нервничай так, — его голос был полон тёплого юмора. — Вот что…

Он достал из кармана визитку. Тёмная, матовая бумага. Только имя: КОУЛ МЕРСЕР. И один номер.

Он протянул её мне. Бумага была тёплой от его тела.

— В любое время, — сказал он серьёзно. — Вдруг старик будет досаждать. Ну, или просто станет скучно.

Он предлагал не помощь. Он предлагал побег. Линию жизни.

— Не стесняйся, хорошо?

Визитка в моей руке казалась раскалённым угольком. Я закивала быстро, часто, как верная собачонка.

— Ох, да… спасибо большое, мистер Мерсер!

Он покачал головой с терпеливой снисходительностью.

— Коул, — поправил он мягко, но твёрдо. — Просто Коул.

Одно слово стёрло последнюю формальность.

Он сделал паузу, его взгляд скользнул по моему лицу, фиксируя этот миг.

— До пятницы, Кейт. — Он произнёс это как неотвратимый факт. — Я приду.

И добавил, уже поворачиваясь, бросив через плечо:

— Обязательно.

Дверца захлопнулась, и огни фар растворились в ночи.

Я стояла одна на пороге, но внутри всё пылало. Коул. Просто Коул.

Визитка в моей руке стала тёплым талисманом. Я прижала её к груди.

Он придёт. Обязательно.

И пока я шла обратно в дом, навстречу ледяным взглядам, эти два слова грели меня изнутри.

Они были моим щитом.

Моим секретом.

Моим первым, по-настоящему взрослым и по-настоящему опасным выбором.