Асемоглу Д., Робинсон Дж. А. Экономические истоки диктатуры и демократии (Экономическая теория). 2015

II. Наша аргументация

Почему Великобритания, Аргентина, Сингапур и Южная Африка пошли различными политическими путями? И в более общем плане, почему некоторые страны демократические, в то время как в других правят диктатуры или иные недемократические режимы? Почему многие недемократические общества переходят к демократии? Что определяет время и место таких переходов? И в связи с этим, почему некоторые демократии, будучи однажды установленными, становятся консолидированными и сохраняются, тогда как другие (как многие в Латинской Америке) становятся жертвами переворотов и возвращаются к диктатурам?

Все это ключевые вопросы для политической науки, политической экономии и социальных наук вообще, однако на них не существует ни широко распространенных ответов, ни общепринятых концептуальных структур для их решения. Цель этой книги — разработать такую структуру для анализа этих вопросов, дать некоторые предварительные ответы и обрисовать будущие области для изучения. Как часть нашего исследования мы сначала анализируем роли различных политических институтов в формировании политических мер и общественного выбора, подчеркивая различия политики в демократических и недемократических режимах. Чтобы это сделать, мы моделируем отношение различных индивидов и групп к различным политическим мерам и, следовательно, к политическим институтам — источникам этих мер.

Чтобы облегчить первоначальное изложение наших идей, полезно представить себе общество состоящим из двух групп — элит и граждан, где последние более многочисленны. Наша концептуальная структура подчеркивает, что общественный выбор по своей природе носит конфликтный характер. Например если элиты — это относительно богатые индивиды (для краткости: богатые), то они будут противиться налогообложению с целью перераспределения; в то время как граждане, которые относительно бедны (для краткости: бедные), будут одобрять налогообложение, перераспределяющие ресурсы в их пользу. В общем, политические меры или общественный выбор, выгодные элитам и выгодные гражданам, будут различаться. Этот конфликт по поводу общественного выбора и политических мер является главной темой в рамках нашего подхода.

Кто является большинством и кто является элитой? Это зависит в некоторой степени от контекста и тех сложных путей, какими формируются политические идентичности в различных обществах. Во многих случаях полезно думать об элите как об ртносительно богатых общественных группах, как это было в Великобритании и Аргентине XIX в. Однако это не всегда так: например, в Южной Африке элитами были белые, и во многих африканских странах элиты ассоциируются с той или иной этнической группой. В других обществах, таких как Аргентина в определенные периоды, элитой являются военные.

Возможно, не случайно, что во многих случаях понятия «элита» и «богатые» совпадают. Иногда те, кто были изначально богатыми, могут использовать свои ресурсы для того, чтобы достичь власти, возможно, подкупая военных или иных политиков. Едругих обстоятельствах власти могут достигать люди, первоначально не бывшие богатыми. Тем не менее политическая власть, будучи достигнутой, может быть использована для того, чтобы приобрести доходы и богатство, так что власти предержащие естественным образом имеют склонность становиться богатыми. В каждом из этих случаев есть тесная связь между элитой и богатыми.

Наша теория о том, какие общества перейдут от диктатуры к демократии и при каких обстоятельствах демократия станет консолидированной, соотносит эти задачи с конфликтом между элитой и гражданами по поводу политики. Эти группы имеют противоположные предпочтения относительно различных политических институтов, демократии и диктатуры, которые, как они осознают, ведут к различному общественному выбору. Однако мы также подчеркиваем, что политические институты не просто определяют масштаб перераспределения или того, кто _ч получает выгоду от сегодняшней политики; они также играют роль в регулировании будущего распределения политической власти. При демократии граждане имеют больше власти и сегодня, и в будущем, чем в недемократических режимах, потому что они участвуют в политическом процессе.

Концептуальная структура, которую мы разрабатываем, является формальной, так что наше изложение подчеркивает как понятия, которые, по нашему мнению, сущностно важны при размышлении о демократии, так и то, каким образом эти понятия и проблемы можно формально моделировать, используя теорию игр. ¹

пользуемым принципом является так называемая бритва Оккама. Этот принцип, популяризованный английским философом XIV в. Уильямом Оккамом, заключается в том, что не следует умножать число сущностей, требуемых для объяснения данного явления, более чем это необходимо. Другими словами, мы должны стремиться к высокой степени экономии при формулировке ответов на сложные вопросы. Учитывая сложность проблем, с которыми мы имеем дело, мы часто применяем этот принцип в данной книге не только для того, чтобы упростить ответы на сложные вопросы, но, возможно, еще более смело, для того, чтобы упростить сами вопросы. Фактически мы, чтс^бы сфокусировать наши основные вопросы, применяем бритву Оккама довольно жестоко и отважно. Мы абстрагируемся от многих интересных деталей и оставляем некоторые в равной степени важные вопросы за пределами нашего исследования. Наша надежда в том, что этот гамбит даст результат, обеспечив относительно четкие ответы на некоторые интересующие нас вопросы. Конечно, читателю судить о том, окупается ли наша стратегия в конечном итоге или нет.

Наш первый выбор касается классификации различных режимов. Многие общества сегодня управляются демократическими режимами, но нет двух абсолютно одинаковых демократий и большинство из них демонстрирует очевидные институциональные различия. Рассмотрим для примера контраст между французской президентской системой и британской парламентской; или между мажоритарными электоральными институтами в США и системой пропорционального представительства, используемой в большей части континентальной Европы. Несмотря на эти различия, имеются и некоторые важные общие чёр-ты. При демократии большинству населения позволяется голосовать и выражать свои предпочтения относительно мер государственной политики, и предполагается, что власть олицетворяет предпочтения всего населения, или, используя известное выражение, «демократия есть правление народа для народа». В противоположность этому, во многих других странах по-прежнему правят диктаторы и недемократические режимы¹. Между некоторыми из этих недемократических режимов имеются еще более резкие отличия, чем различия между демократиями. К примеру, достаточно поразмыслить о контрасте между правлением Коммунистической партии Китая с 1948 г. и генерала Пиночета в Чили между 1973 и 1989 гг. При обращении к другим недемократиче- ²

ским режимам, таким как ограниченные конституционные правления в Европе XIX в., эти различия становятся еще более отчетливыми.

Тем не менее в этих недемократических режимах имеется один общий элемент: вместо выражения желаний широких слоев населения, они репрезентируют предпочтения подгруппы населения: «элиты». В Китае значимы в основном желания Коммунистической партии. В Чили большинство решений принималось военной .хунтой; именно ее предпочтения и, возможно, предпочтения некоторых обеспеченных слоев общества, поддерживавших диктатуру, принимались в расчет. В Великобритании до первого Акта о реформе 1832 г. менее 10% взрослого населения — самые богатые и аристократические слои — имели право голосовать, и политические меры, естественно, служили их требованиям.

Из этого ясно, что демократии в общем приближаются к ситуации политического равенства в сравнении с недемократиями, которые, в свою очередь, выражают предпочтения намного меньшей части общества и, следовательно, более соответствуют ситуации политического неравенства. Мы сосредоточиваем внимание на том, чтобы понять социальные и экономические силы, подталкивающие некоторые общества в сторону режимов с большим политическим равенством, в противоположность силам, поощряющим развитие более недемократических систем. В наших моделях, за исключением главы VIII, мы работаем с дихотомическим разграничением демократии и недемократии. Тем не менее решая, насколько демократичны реальные режимы, а также при эмпирических исследованиях, полезнее думать о различных оттенках демократии. Например, ни один из актов о реформах в Великобритании XIX в. не вводил всеобщего избирательного права для взрослых, но все они были движением в сторону увеличения демократии. Мы хотим понять эти движения; для этого мы начинаем просто с рассмотрения сдвига от недемократии к полной демократии (всеобщего избирательного права для взрослых). Наше определение можно охарактеризовать как «шумпетеровское» [Schumpeter, 1942], поскольку мы подчеркиваем, что страна является демократической, если в ней имеют место некоторые политические процессы, т.е. если есть некоторые ключевые институты, такие как свободные и честные выборы и свободный вход в политику. В той степени, в которой демократия ассоциируется с конкретными результатами, это происходит потому, что они вытекают из ее институциональных характеристик.

Наш подход подразумевает, что мы не просто интересуемся тем, когда было введено всеобщее избирательное право для взрослого населения, но скорее пониманием всех продвижений в сторону увеличения демократии. Например, в Аргентине всеобщее избирательное право для мужчин было введено конституцией 1853 г., но коррупция была на-

столько свойственна выборам, что демократия стала реальностью только после политических реформ президента Саенз Пеньи в 1912 г. В данном случае мы считаем 1912 г. ключевым сдвигом в сторону демократии. В Великобритании реформы 1867 г. значительно расширили право голоса, но всеобщее голосование для мужчин не было признано вплоть до 1919 г. Однако коррупция на выборах была устранена и тайное голосование введено в 1872 г. В этом случае мы рассматриваем 1867 г. как важный шаг к политическому равенству в Британии.

Мы не можем столь же определенно сказать о распространении права голоса на женщин. Почти во всех европейских странах электоральные права были сначала даны взрослым мужчинам и впоследствии распространены на женщин. Это отражало принятые тогда в обществе гендерные роли; когда роли начали меняться по мере занятия женщинами рабочих мест, женщины тоже получили право голоса. Поэтому, вероятно, что механизмы, которые мы предлагаем, лучше описывают наделение избирательными правами мужчин, чем распространение их на женщин.

Наша дихотомическое разграничение демократии и недемократии уместно и полезно только в той степени, в какой в каждом рассматриваемом случае имеются общие для всех демократий элементы (занимающие центральное место в нашей теории), но обычно отсутствующие в недемократиях. И это, действительно, так. Мы утверждаем, что демократия, при которой всегда имеется политическое равенство, заботится об интересах большинства лучше, чем недемократия, в которой обычно доминирует элита, более заботящаяся о собственных интересах. Просто и грубо говоря, недемократия — это обычно режим для элиты и привилегированных; в сравнении с ней демократия — режим, более благоприятный для большинства населения, что выражается в мерах государственной политики, относительно более выгодных для большинства.

Мы утверждаем, что недемократия в сравнении с демократией представляет собой политическое неравенство. При демократии каждый имеет право голоса и, по крайней мере потенциально, может участвовать тем или иным образом в политическом процессе. При недемократии решения принимает хунта или олигархия, или, в экстремальном случае, одно лицо — диктатор. Поэтому противопоставление в категориях политического равенства имеет смысл. Это, конечно, не означает, что демократия соответствует некоему идеалу политического равенства. Во многих успешных демократиях реализован принцип «один человек — один голос», но он далек от совершенного политического равенства. Голоса некоторых граждан громче, и имеющие экономические ресурсы могут влиять на политику по другим каналам кроме голосования, таким как лоббирование, взятки или иные способы убеждения. На протяжении всей книги, когда мы говорим о политическом равенстве при демократии, это всегда относительное утверждение.

В общем и целом, очертания нашего подхода начинают принимать конкретный вид. Мы полагаем, что режимы подпадают под одну из двух широких категорий: демократия и недемократия. Демократия мыслится как ситуация политического равенства и характеризуется политикой, относительно более благоприятной для большинства. Часто меры в пользу большинства совпадают с политическими мерами в пользу бедных, особенно с большей тенденцией перераспределять доходы от богатых к бедным. Напротив, недемократия предоставляет большее влияние элите и обычно выбирает менее мажоритарные меры, чем демократия.

2. СТРОИТЕЛЬНЫЕ БЛОКИ НАШЕГО ПОДХОДА

Теперь мы определили основной фокус нашего исследования: понять, почему одни общества являются демократиями, почему другие общества меняются от недемократических к демократическим и почему отдельные демократии возвращаются к диктатуре. Мы уже упомянули некоторые строительные блоки нашего подхода; пришло время изложить их более систематично. "

Первым перекрывающим все здание строительным блоком нашего подхода является то, что он экономический³. Используя это понятие, мы не имеем в виду, что индивиды всегда действуют рационально согласно некоторым простым постулатам. Это никоим образом не предполагает также, что в обществе есть только индивиды, а не социальные группы. Вместо этого мы считаем, что индивиды имеют хорошо определенные предпочтения по поводу результатов их действий; например, они предпочитают больший доход меньшему и могут предпочитать мир, безопасность, честность и многие иные вещи. Иногда большие группы индивидов имеют общие интересы или даже действуют коллективно. Однако значимо то, что индивиды действительно имеют хорошо определенные предпочтения, которые они понимают. Они оценивают различные возможности выбора, включая демократию против недемократии, согласно оценке их (экономических и социальных) следствий. В таких ситуациях экономический подход говорит о том, что люди часто ведут себя стратегически и что их поведение можно смоделировать как игру. Теория игр — это изучение ситуаций со множеством принимающих решения лиц, стратегически взаимодействующих. Основным положением теории игр является то, что индивиды выбирают между различными стратегиями согласно их последствиям. Наш экономический круг интересов и

наличие важных взаимодействий между различными политическими акторами делают все анализируемые здесь ситуации по своей сути принадлежащими теории игр. Поэтому мы широко используем теорию игр при моделировании предпочтений относительно различных режимов и переходов между этими режимами.

Чтобы увидеть следствия этих допущений, рассмотрим группу индивидов, для которых демократия и недемократия будут иметь одинаковые следствия во всех сферах, за исключением одного — демократия создает больше дохода для них; они естественным образом предпочитают больший доход меньшему. Поэтому мы ожидаем, что эти индивиды предпочтут демократию недемократии. На некотором уровне анализа этот постулат выглядит очень слабым, но на ином уровне мы приобретаем очень много от нашей экономической фокусировки внимания. Что важнее всего, мы получаем право сконцентрироваться на последствиях режимов, а предпочтения по поводу режимов выводятся из их последствий. Такой подход совместим со многими историческими описаниями мотиваций различных акторов. Например, в 1839 г. чартист Дж.Р. Стефенс утверждал:

...Вопрос всеобщего избирательного права... это вопрос вилки и ножа, вопрос хлеба и сыра... под всеобщим избирательным правом я имею в виду, что каждый рабочий человек в стране должен иметь право на хорошее пальто на спине, хорошую шапку на голове, хорошую крышу для укрытия своей семьи, хороший ужин на столе (цит. по: [Briggs, 1959, р. 34]).

Альтернативой было бы просто исходить из того, что одна группа не любит демократию, в то время как другая любит, например, из-за каких-либо идеологических предпочтений или пристрастности [Diamond, 1999]. Действительно, Л. Дайамонд утверждает, что

демократия становится по-настоящему стабильной только, когда люди начинают ценить ее не единственно за экономические и социальные показатели, но за внутренне присущие ей политические свойства [Diamond, 1992, р. 455].

Мы не отрицаем того, что такие идеологические предпочтения существуют, но полагаем, что предпочтения индивидов и групп относительно режимов, полученные на основе экономических и социальных следствий этих режимов, более важны. Позже в этой книге мы рассматриваем, как введение идеологических предпочтений влияет на наши результаты, и общая идея в том, что пока они не становятся перевешивающими факторами, они не влияют на наши выводы.

Наш второй строительный блок основан на том, что политика по своей природе конфликтна. Большинство актов выбора относительно политических мер создают конфликты по поводу распределения; одна мера выгодна одной группе, тогда как другая — иным. Это ситуация политического конфликта — конфликта по поводу мер, которые общество должно принять. Эти группы (например, богатые и бедные) имеют конфликтующие между собой предпочтения относительно мер государственной политики, и каждый акт выбора этих мер порождает выигравших и проигравших. Например, при высоких налогах богатые — проигравшие, а бедные — выигравшие, в то время как при установлении низких налогов они меняются ролями. При отсутствии такого конфликта, агрегирование предпочтений индивидов, для того чтобы прийти к предпочтениям общества, было бы легким делом; нам просто нужно было бы выбрать ту политику, которая делает жизнь каждого лучше. Значительная часть политической философии существует потому, что мы не живем в столь простом мире, и конфликтные ситуации вездесущи. Каждый раз, когда общество (или правительство) делает какой-то выбор или принимает ту или иную меру, оно неявно становится на сторону одной группы, неявно решает лежащий в основе проблемы политический конфликт тем или иным образов, и неявно или явно порождает выигравших и проигравших.

Хотя экономический подход делает акцент на индивидуальных предпочтениях и мотивациях, многие индивиды часто имеют одни и те же интересы и иногда принимают одни и те же решения. Более того, группы индивидов способны действовать коллективно, если нет проблем коллективного действия или если они могут решить какие-либо из имеющихся задач. В этом случае можно продуктивно рассматривать конфликт и то, кто в конфликте с кем, в категориях групп индивидов. Такими группами могут быть общественные классы, что несколько сходно с марксистскими представлениями об истории и политике, или они могут быть городскими слоями, этническими или религиозными группами, или военными. То, что мы сосредоточиваем внимание на социальных группах как ключевых политических акторах, мотйвировано осознанием того, что самыми важными силами в политических конфликтах и изменениях являются группы индивидов.

Оставляя в стороне темы политической философии о том, как справедливое или честное общество должно примирять эти конфликтующие предпочтения, как общество разрешает политический конфликт на практике, поставим этот вопрос еще более конкретно. Преположим, что имеются две меры государственной политики, одна выгодная для граждан, другая — для элит. Какую из них примет общество? Поскольку нет возможности осчастливить две группы одновременно, политический выбор должен отдать предпочтение той или иной группе. Мы можем считать, что то, какой группе будет отдано предпочтение, определяется тем, какая группа имеет политическую власть. Другими словами, политическая власть есть способность группы получать благоприятные ей политические меры вопреки сопротивлению других групп. Поскольку всегда имеется конфликт интересов, мы всегда находимся в сфере политического конфликта. И поскольку мы всегда в сфере политического конфликта, мы всегда в тени политической власти. Чем больше политической власти у группы, тем больше она выиграет от действий и мер правительства.

Что такое политическая власть? Откуда она берется? Размышляя об ответах на эти вопросы, полезно различать два типа политической власти: политическая власть де-юре и политическая власть де-факто. Представим себе «естественное состояние» Томаса Гоббса [Hobbes, 1996], где нет закона и человек неотличим от зверя. Гоббс рассматривал такую ситуацию, для того чтобы аргументировать, что такая анархия крайне нежелательна и государство, как некий левиафан, необходимо для монополизации применения силы и насаждения правил среди граждан. Но как устанавливается распределение в гоббсовском естественном состоянии? Если имеется плод, который может съесть один из двух человек, кто его получит?

Ответ ясен: так как нет закона — тот, кто сильнее, у кого больше грубой силы, тот и съест плод. Тот же тип грубой силы значим и на политической арене. Та или иная группа имеет существенную политическую власть, когда у нее есть армия и оружие, чтобы уничтожать другие группы, когда политика проводится не в ее пользу. Поэтому первый источник политической власти это просто то, что группа может сделать другим группам и обществу в целом с применением силы. Мы говорим об этом как о политической власти де-факто. Но (и к счастью) это не единственный тип политической власти. Сегодня ключевые решения в Соединенном королевстве принимаются Лейбористской партией не потому, что она может применять грубую силу или приобрела власть де-факто какими-либо иными средствами, но потому, что политической властью ее наделила политическая система (т.е. ее привело к власти голосование на последних всеобщих выборах). В результате, из политических мер с противоположными последствиями Лейбористская партия может выбирать те, которые более выгодны для ее избирателей или ее лидеров. Мы называем этот тип политической власти, устанавливаемой политическими институтами, политической властью де-юре. Реальная политическая власть есть комбинация де-юре и де-факто политической власти, и то, какой из компонентов более значим, зависит от различных факторов (эту тему мы будем рассматривать позже).

Наконец, мы называем социальные и политические механизмы, распределяющие политическую власть де-юре политическими институтами. Например, электоральное правило, наделяющее правом определять финансовую политику партию, получившую 51% голосов, является одним из политических институтов. В рамках нашего исследования важнейшими политическими институтами являются те, которые определяют, кто из индивидов принимает участие в политическом процессе принятия решений (т.е. демократия или недемократия). Поэтому важная роль демократии заключается в том, что она способна распределять политическую власть де-юре. При демократии большинство имеет относительно большую политическую власть де-юре, чем при недемократии. Тогда то, что демократии заботятся об интересах большинства граждан больше, чем недемократии, есть просто следствие большей де-юре политической власти большинства при демократии, чем при недемократии.

3. К НАШЕМУ ОСНОВНОМУ ПОВЕСТВОВАНИЮ Вооружившись первыми двумя из основных строительных блоков нашего подхода, мы можем начать рассматривать предпочтения по поводу различных режимов. Обычно отношения между элитами и гражданами находятся в состоянии политического конфликта, и демократии лучше заботятся об интересах граждан, чем недемократии. Поэтому естественно думать, что граждане больше предпочитают демократию, чем элиты. Так что в случае конфликта по поводу типов политических институтов, которые должны быть в обществе, большинство граждан будут на стороне демократии, а элиты будут на стороне недемократии. Это хороший отправной пункт.

Мы можем добавить в эту схему эмпирического содержания, допустив, что элиты относительно богаты, а большинство граждан относительно бедно. Действительно, во многих случаях переход от недемократии к демократии сопровождался существенным конфликтом между более бедными слоями общества, которые до этого были исключены и хотели быть включенными в политический процесс принятия решений, и богатой элитой, которая заинтересована в их исключении. Наиболее явным образом так было в Европе XIX в., особенно в Великобритании (как мы видели в главе I), когда первоначально средние и затем трудящиеся классы потребовали прав голоса. Изначально богатая элита противостояла их требованиям, но затем ей пришлось уступить и включить их в политическую систему.

Согласно такой трактовке политических событий в Европе XIX в., Аминзаде описывает появление всеобщего избирательного права для мужчин во Франции следующим образом:

...французские трудящиеся, в основном ремесленники, составляли революционную силу, поставившую у власти Республиканскую партию в феврале 1848 г.,.. .и давление трудящихся классов на улицах Парижа заставило либеральных лидеров республиканцев... неохотно уступить и ввести всеобщее избирательное право для мужчин [Aminzade, 1993, р. 35].

Возможно, еще более впечатляюще то, что ключевые игроки в процессе демократизации видели ее как сражение между богатыми и бедными. Виконт Кранборн, один из ведущих британских консерваторов XIX в., описывал борьбу за реформы как

...битву не партий, но классов, и часть великой политической борьбы нашего века — борьбы между собственностью... и всего лишь численностью (цит. по: [Smith, 1966, р. 27-28]).

Конфликт между бедными и богатыми социальными группами также был определяющей характеристикой в большинстве случаев введения всеобщего избирательного права в Латинской Америке первой половины XX в., включая опыт Аргентины в 1912 г., известный нам по главе I, Уругвая в 1919 г., Колумбии в 1936 г. и Венесуэлы в 1945 г. Приход демократии в Южную Африку и Зимбабве также последовал за конфликтом между богатыми белыми и бедными чернокожими.

Поэтому наш анализ выдвигает на первый план то, что большинство граждан хотят демократических институтов потому, что выигрывают от них и, следовательно, будут бороться за них. Учитывая наше определение политической власти, мы можем сказать, что граждане с большей вероятностью обеспечат переход к демократии, когда у них больше политической власти де-факто. Таким образом, мы уже сконструировали простую теорию демократизации: граждане хотят демократии, а элиты хотят недемократии, и баланс политической власти между этими двумя группами определяет, перейдет ли общество от недемократии к демократии (и, возможно, также и то, станет ли вновь созданная демократия консолидированной или позднее вернется к недемократии).

Все это может рассматриваться как упрощенная версия нашей теории демократизации. Но фактически она настолько упрощена, что некоторые из сущностно важных характеристик нашей теории здесь отсутствуют. И самое главное, тривиализирована роль, которую играет демократия или, в более общем плане, политические институты.

Теория говорит о том, что демократия ведет к общественному выбору, более одобряемому большинством граждан; поэтому граждане предпочитают демократию недемократии, и демократия наступает тогда, когда граждане имеют достаточную политическую власть. Однако если граждане имеют достаточную политическую власть, почему бы им не использовать эту власть для того, чтобы просто добиваться решений и политических мер в пользу предпочтительного им общественного выбора, а не бороться сначала за демократию, а затем ждать, когда она обеспечит им эти меры? Не является ли здесь демократия просто не так уж и нужным промежуточным шагом? Могут утверждать и так.

Это только одна черта рассказанной нами пока что простой истории, и она не характерна ни для политических институтов реального мира, ни для нашей теории. На практике политические институты играют намного более фундаментальную роль, чем просто роль промежуточной переменной: они регулируют будущее распределение политической власти между различными социальными группами. Они играют эту роль потому, что мы живем не в статичном мире, подобном описанному выше, но в мире динамичном, где индивиды интересуются не только политическими мерами сегодня, но и политическими мерами завтра. Мы можем представить эту важную роль политических институтов и достичь более удовлетворительного понимания демократии и демократизации, инкорпорировав эти динамические стратегические элементы, что и пытается сделать наша теория демократизации.

4. НАША ТЕОРИЯ ДЕМОКРАТИЗАЦИИ

Рассмотрим простейший динамический мир, который мы можем только представить: есть «сегодня» и «завтра», а элиты и граждан заботит то, каковы политические меры и сегодня, и завтра. Ничто не мешает обществу принять завтра иную меру, чем избранная сегодня. Таким образом, для граждан недостаточно обеспечить политические меры, предпочитаемые ими сегодня; они также хотели бы принятия аналогичных мер завтра. Предположим, мы живем в недемократическом обществе, которое обычно обеспечивает интересы элит. У граждан сегодня имеется политическая власть де-факто, так что они могут получать желаемые меры, но они не уверены, будет ли у них та же политическая власть завтра. Учитывая то, что мы в недемократическом обществе, завтра элиты могут стать более могущественными и напористыми, и граждане могут утратить имеющуюся политическую власть. Могут ли они гарантировать реализацию предпочитаемых ими мер и сегодня, и завтра?

Именно здесь могут стать важными политические институты в сравнении с ранее описанным статическим миром. Институты по своей природе долговременны, т.е. сегодняшние институты, вероятно, сохранятся до завтра. Демократическое общество не только то, в котором «один человек — один голос» сегодня, но также и то, от которого ожидают, что оно останется демократическим по крайней мере в ближайшем будущем. Эта долговременность уже имплицитно присутствовала в нашем определении политических институтов как средств распределения политической власти: они регулируют будущее распределение политической власти. На-

пример, демократия означает, что завтра будет голосование для определения мер государственной политики или решения вопроса о том, какой партии править, и все население будет участвовать в этом голосовании. Недемократия означает, что значительная часть населения исключается из коллективного процесса принятия решений.

Представим теперь, что граждане не просто используют свою де-факто политическую власть сегодня для получения предпочитаемых ими мер сейчас, но также применяют ее для того, чтобы изменить политическую систему от недемократии к демократии. Если это будет сделано, они эффективно увеличат свою политическую власть де-юре в будущем. Вместо недемократии, мы оказываемся в таком случае при демократическом режиме, где имеется всеобщее голосование. Поэтому, с увеличившейся политической властью, граждане также скорее обеспечат предпочитаемые ими меры и завтра.

Теперь мы перешли к обогащенной теории демократизации: переход к демократии, или, в более общем плане, изменение политических институтов, возникает как способ регулирования будущего распределения политической власти. Граждане требуют и, возможно, получают демократию, для того чтобы иметь большее слово в политике и большую политическую власть завтра. Возвращаясь к представлениям чартиста Дж.Р. Стефенса (цит. по: [Briggs, 1959]), можно видеть, что он был прав, требуя всеобщего избирательного права как средства обеспечить «право на хорошее пальто... хорошую шапку... хорошую крышу... (и) хороший ужин» для трудящихся, чем прямо требовать пальто, крышу и ужин.

Все это было бы только сегодня, в то время как всеобщее избирательное право может обеспечить их и в будущем.

Обратите внимание на важный имплицитный элемент нашего повествования: преходящий характер политической власти де-факто. Предполагается, что граждане имеют политическую власть сегодня, но не уверены, будут ли иметь аналогичную власть завтра. Баланс между элитами и гражданами, или, в более общем плане, между различными социальными группами, не постоянен, не вырезан на камне, не тот сегодня, что будет завтра; он временный. Разумно полагать, что это так в динамичном и изменчивом мире, в котором мы живем. Это будет еще более убедительным, если мы подумаем об источниках политической власти лишенных права голоса граждан при недемократии. Во-первых, попытаемся понять, почему значим преходящий характер политической власти. Предположим, что граждане имеют завтра ту же политическую власть, что и сегодня. Для чего им нужна будет помощь политических институтов? Если их политическая власть достаточна для того, чтобы / получить предпочитаемые ими меры (даже получить предпочитаемые ими институты) сегодня, то также будет и в будущем, и тогда не будет

нужды менять основные политические институты. Именно преходящий характер политической власти — то, что граждане имеют ее сегодня и, возможно, не будут иметь завтра, — порождает потребность в изменении политических институтов. Граждане хотят не упускать той власти, которую они имеют сегодня, изменив политические институты, а именно, введя демократию и большее представительство для себя, так как без институциональных изменений их сегодняшняя власть вряд ли сохранится.

Так почему же граждане имеют политическую власть при недемо-кратии? Ответ в том, что их власть там — де-факто, а не де-юре. В не-демократии элиты монополизируют политическую власть де-юре, но не обязательно политическую власть де-факто. Граждане исключены из политической системы при недемократии, но тем не менее они составляют большинство и могут иногда бросать вызов системе, создавать существенное брожение и беспорядки, или даже представлять серьезную революционную угрозу. Что здесь может остановить большинство населения от того, чтобы взять верх над элитой, составляющей меньшинство, и получить контроль над обществом и его материальными ценностями, даже если у элит есть доступ к лучшему вооружению и солдаты-наемники? В конце концов граждане успешно захватили Париж во время Парижской коммуны, свергли существующий режим в ходе революции 1917 г. в России, уничтожили диктатуру Сомосы в Никарагуа в 1979 г., и во многих других случаях создавали существенное брожение и реальные попытки совершить революцию. Однако реальная угроза со стороны граждан требует присутствия многих маловероятных факторов: массам необходимо решить проблемы коллективного действия, необходимые для самоорганизации⁴, им надо обрести начальный импульс к превращению своей организации в эффективную силу против режима, в это же время элиты, контролирующие государственный аппарат, должны быть неспособны использовать армию для эффективного подавления восстания. Поэтому разумно считать, что такой вызов системе будет только преходящим: в недемократии, если у граждан есть политическая власть сегодня, скорее всего ее не будет завтра.

Теперь представим, что со стороны граждан имеется действенная угроза революции против недемократии. У них есть политическая власть сегодня для того, чтобы получить то, что хотят, и даже свергнуть систему. Они могут применить свою политическую власть для того, чтобы получить «пальто, крышу и ужин», но почему не использовать ее и для того, чтобы получить больше — те же вещи не только сегодня, но и в

будущем? Вот что они получат, если смогут принудить к изменению политических институтов. Общество осуществит переход к демократии и с этого времени меры государственной политики будут определяться по принципу «один человек — один голос», и граждане будут иметь больше политической власти, что позволит им получать желаемые меры, а значит пальто, крышу и ужин в том числе.

На практике, однако, изменения политических институтов не происходят просто потому, что их требуют граждане. Переходы к демократии обычно случаются тогда, когда элита, контролирующая существующий режим, расширяет избирательные права. Для чего ей это делать? В конце концов передача политической власти большинству обычно ведет к социальному выбору, который не может нравиться элите, например, к более высоким налогам и большему перераспределению благ не в ее пользу, т.е. именно к тем результатам, которые она хотела бы предотвратить. Столкнувшись с угрозой революции, разве элита не предпочтет другие виды уступок, даже предоставив гражданам желаемые ими меры государственной политики, вместо того, чтобы отдать свою власть? Для ответа на этот вопрос давайте возвратимся ко времени действенной революционной угрозы. Представим себе, что граждане могут свергнуть систему и готовы сделать это, если не получат некоторых уступок, некоторых мер, выгодных им и увеличивающих их доходы и благополучие.

Первой возможностью выбора для элиты будет дать им то, чего они хотят сегодня: перераспределить доходы и, в более общем плане, принять меры, выгодные для большинства. Но предположим, что сегодняшние уступки недостаточны для того, чтобы убедить граждан не совершать революцию. Что может сделать элита, чтобы предотвратить надвигающуюся революцию, которая, сама по себе, обойдется очень дорого? Да, она может пообещать те же меры и завтра. Пальто, крышу и ужин не только сегодня, но и завтра. Но эти обещания могут быть не вызывающими доверия. Изменение политики в сторону, предпочитаемую гражданами, не в непосредственных интересах элиты. Сегодня она делает это для предотвращения революции. Завтра угроза революции может пройти, и тогда зачем делать это снова? Почему она будет сдерживать свои обещания? Нет никаких оснований для этого, и действительно, вряд ли она будет это делать. Поэтому ее обещания не являются с необходимостью вызывающими доверие. Не вызывающие доверия обещания мало чего стоят и неубежденные ими граждане осуществили бы революцию. Элита, если она хочет спасти свою шкуру, должна дать вызывающее доверие обещание принимать те меры, которые предпочитает большинство; в частности, она должна сделать убедительной свою будущую приверженность мерам в пользу большинства. Убедительное обещание означает, что решения по поводу этих мер должны быть не делом элиты,

но отданы в руки тех групп, которые их предпочитают. Или, другими словами, она должна передать политическую власть гражданам. Убедительное обещание, поэтому означает изменение будущего распределения политической власти. Именно это и делает переход к демократии: он перемещает будущую политическую власть от элиты к гражданам, тем самым создавая убедительную приверженность будущим мерам государственной политики в пользу большинства. Роль, которую играют политические институты в распределении власти и создании относительно убедительных приверженностей, является третьим ключевым строительным блоком нашего подхода.

Почему, если для граждан привлекательна революция, ее останавливает создание демократии? Вероятно, потому что революция дорогостояща. В ходе революций значительная часть общественного богатства может быть уничтожена, что затратно для граждан, так же как и для элиты. Именно эти затраты позволяют избежать революции с помощью уступок или демократизации, осуществляемой элитой. В реальности не всегда будет так, что демократии достаточно и для большинства, чтобы избежать революции. Например, граждане могут ожидать, что даже при всеобщем избирательном праве элита сможет манипулировать политическими партиями или подкупать их или, возможно, будет использовать контроль над экономикой для ограничения возможностей демократии осуществлять те или иные меры. При таких обстоятельствах, предвидя, что демократия не принесет ничего достаточно ощутимого, граждане могут восстать. Однако для того чтобы ограничить масштаб нашего анализа, обычно мы концентрируем внимание на ситуациях, когда создание демократии позволяет избежать революции. Как представляется, в истории это было типичным и означает, что мы не будем углубляться в теории революции или моделирование постреволюционных обществ.

Теперь у нас есть базовая теория демократизации. В недемократии элиты имеют политическую власть де-юре и, если их ничто не ограничивает, обычно выбирают политические меры,' которым более всего отдают предпочтение (например, низкие налоги и никакого перераспределения в пользу бедных). Однако граждане иногда бросают вызов недемократии, и могут представлять революционную угрозу, когда временно обладают политической властью де-факто. Что критически важно, такая политическая власть преходяща; она есть у них сегодня и вряд ли будет завтра. Они могут использовать эту власть, чтобы предпринять революцию и изменить систему к своей выгоде, принеся большие потери элитам, но также и существенный побочный ущерб и потери для общества. Элиты хотели бы предотвратить такой исход и могут сделать это, обеспечив убедительность своей приверженности политике в пользу большинства в будущем. Однако обещания таких мер в рамках суще-

ствующей политической системы часто неубедительны. Чтобы сделать их убедительными, необходимо передать формальную политическую власть большинству. Это то, чего и достигает демократизация.

Этот сюжет о демократизации как приверженности элит будущим мерам государственной политики в пользу большинства перед лицом революционной угрозы и, что, возможно, более важно, приверженности, ставшей убедительной в силу изменения будущего распределения политической власти, согласуется со многими историческими свидетельствами. Как это было проиллюстрировано на примере британской, аргентинской и южноафриканской политических историй в главе I, большинство переходов к демократии в Европе XIX и XX вв. и Латинской Америке XX в. осуществлялись на фоне значительных общественных волнений и революционных угроз. Вдобавок к этому, создание демократических обществ в большинстве бывших европейских колоний в 1950-е и 1960-е годы было результатом давления со стороны лишенных избирательных прав и относительно бедных жителей колоний на колониальные власти. Такие угрозы волнений и общественных беспорядков аналогичным образом сопровождали недавнюю волну демократизации в Африке [Bratton, van de Walk, 1997] и Восточной Европе [Bunce, 2003]. Процитируем классический европейский пример. Представляя свою избирательную реформу британскому парламенту в 1831 г., премьер-министр граф Грей хорошо осознавал, что она есть мера, необходимая для предотвращения вероятной революции. Он утверждал:

...Нет никого, более решительно настроенного против ежегодных парламентов, всеобщего избирательного права и голосования, чем я. Моя цель — не благоприятствовать, но положить конец таким надеждам и проектам... Принцип моей реформы — предотвратить необходимость революции... реформировать для того, чтобы сохранять, а не свергать (цит. по: [Evans, 1996, р. 223]).

Вывод Ланга отражает это же:

...Виги знали о поддержке билля среди трудового народа. ...Однако они были также решительно настроены не позволять трудящимся классам занять какую-либо господствующую позицию в рамках новой избирательной системы. Принятие билля поэтому спасало страну от восстаний и бунтов; содержание билля спасало страну от «зол» демократии. Нет необходимости говорить о том, что разочарование среди трудящихся классов, вероятно, будет значительным, когда они осознают, как мало получили от билля; но к тому времени они потеряют своих союзников из среднего класса, завоеванных системой с помощью билля, и будут бессильными что-либо сделать [Lang, 1999, р. 38-39].

Те же самые соображения были решающим фактором для позднейших реформ. Например:

...Как и с первым Актом о реформе, угроза насилия рассматривалась как важный фактор в ускорении принятия [Акта о реформе 1867 г.]; история повторялась [Lee, 1994, р. 142].

Сходным образом угроза революции была движущей силой демократизации во Франции, Германии и Швеции. Например, Т. Тилтон так описывает процесс, приведший к принятию всеобщего избирательного права для мужчин в Швеции:

...Ни один из (двух первых актов о реформе) не был принят без сильного давления со стороны народа; в 1866 г. толпы собрались вокруг парламента, когда проходило окончательное голосование, и реформа 1909 г. была стимулирована широким движением за право голоса [и] забастовкой как демонстрацией силы... Шведская демократия восторжествовала без революции, но не без угрозы революции [Tilton, 1974, р. 567-568].

Угроза революции и общественных волнений играла такую же важную роль во введении избирательных прав для населения в Латинской Америке. Мы видели в главе I как в Аргентине всеобщее право голоса для мужчин было эффективно институционализировано президентом Роке Саенз Пеньей, когда было введено тайное голосование и запрещены махинации на выборах. Движение к полной демократии влекли за собой общественные волнения, вызванные Радикальной партией и быстрой радикализацией городских рабочих. В Колумбии принятие всеобщего избирательного права во время правления президента-либерала Альфонсо Лопес Пумарехо в 1936 г. вдохновлялось тем же; ведущий специалист по истории Колумбии Девид Бушнелл описывает это следующим образом:

...Лопес... был богатым человеком... однако он хорошо осознавал, что Колумбия не может до бесконечности игнорировать нужды и проблемы тех, кого он однажды описал как «тот обширный и несчастный класс, который не читает, не пишет, не одевается, не обувается, живет впроголодь, который остается... на обочине [жизни нации]». По его мнению, такое пренебрежение было не только порочным, но и опасным, потому что массы могли рано или поздно потребовать большей доли жизненных благ [Bushnell, 1993, р. 185].

Сходным образом восстановление демократии в Венесуэле в 1958 г. было ответом на мощные восстания и беспорядки. Описывая эту ситуацию, Г. Колб отмечал:

...По своему драматическому накалу и насилию со стороны народа события 21 и 22 января в Каракасе были подлинно народной революцией венесуэльских граждан... вооруженных камнями, дубинами, самодельными гранатами и коктейлем Молотова, против жестоких и хорошо тренированных полицейских сил [Kolb, 1974, р. 175].

Таким образом, эти свидетельства согласуются с идеей о том, что большинство шагов в сторону демократии происходят на фоне серьезных общественных конфликтов и возможной угрозы революции. Демократия обычно не даруется элитой потому, что изменились ее ценности. Ее требуют лишенные права голоса как способ получить политическую власть и тем самым гарантировать большую долю экономических благ в рамках системы.

Почему создание демократии обеспечивает приверженность обязательствам, когда мы знаем, что демократия после своего установления часто терпит крах? Это происходит потому, что, хотя иногда и происходят перевороты, свержение демократии дорогостояще и институты, будучи однажды созданными, имеют тенденцию сохраняться. Это так в основном потому, что люди сделали особого рода инвестиции в них. Например, после создания демократии формируются политические партии и возникают многие организации, такие как профсоюзы, для того чтобы воспользоваться преимуществами новой политической ситуации. Вложения всех этих организаций будут потеряны в случае свержения демократии, что дает гражданам стимул бороться за ее сохранение. Более того, после создания демократии большинство может иметь больший контроль над военными, чем при недемократическом режиме, что меняет фундаментальный баланс власти де-факто.

И наконец, для элиты, стоящей перед угрозой революции граждан, речь идет не просто о балансе между уступками в государственной политике и демократизацией. Другой альтернативой может быть применение силы и репрессий. Например, южноафриканский белый режим отвергал призывы к демократии и сохранялся у власти десятилетиями, используя силу для подавления демонстраций и оппозиции. Сходным образом аргентинские военные режимы в 1960-е и 1970-е годы уничтожили тысячи людей, чтобы избежать восстановления демократии; это же было характерно для многих иных латиноамериканских стран, включая Гватемалу и Сальвадор. В Азии недемократические режимы Китая и Бирмы применяют силу, чтобы блокировать демократические требования. Это также было верно и для восточноевропейских стран в период господства Советского Союза — например, в Венгрии в 1956 г. и Чехословакии в 1968 г. Ясно, почему репрессии привлекательны для элит — они позволяют им сохранять власть без каких-либо уступок лишенным

права голоса. Тем не менее репрессии и затратны, и рискованны для элит. Они ведут к потерям жизней и разрушению активов и материальных благ и — в зависимости от характера международного общественного мнения — могут вести к санкциям и международной изоляции, как это и случилось в Южной Африке в 1980-е годы. Более того, репрессии могут оказаться безуспешными, что вызовет революцию — наихудший из возможных результатов для элит. Вывод из этих соображений состоит в том, что только при некоторых обстоятельствах репрессии будут привлекательным выбором. Введя это положение в наш анализ, мы видим, что демократия возникает тогда, когда уступки не вызывают доверия, а репрессии непривлекательны, потому что слишком дорогостоящи.

5. ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ КОНСОЛИДАЦИЯ

Теория демократизации недостаточна для понимания того, почему некоторые страны являются демократическими, в то время как другими правят диктатуры. Многие страны становятся демократиями, но в конце концов возвращаются к недемократическому режиму вследствие военного переворота. Это особенно характерно для Латинской Америки. Как мы видели в главе I, Аргентина является ярким примером нестабильности латиноамериканской демократии. Сходным образом путь к демократии был омрачен поворотами к диктатуре в Бразилии, Чили, Гватемале, Перу, Венесуэле и Уругвае. Почему демократии так трудно консолидироваться в значительной части Латинской Америки?

Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо разработать теорию переворотов или, напротив, теорию демократической консолидации. Что такое консолидированная демократия? Демократия консолидирована, если характеризующий ее комплекс институтов сохраняется во времени. Наша теория демократической консолидации и переворотов строится на различном отношении элит и граждан к демократии. Повторим опять, что граждане более продемократически настроены, чем элиты (потому что демократия более выгодна гражданам, чем недемократия). Следовательно, в ситуации, когда военные на стороне элиты и имеют место существенные волнения, военные могут захватить власть, элиты должны поддержать или организовать переворот, чтобы изменить баланс власти в обществе.

Причина того, что элиты могут пожелать изменить политические институты от демократии к недемократии аналогична тому, почему граждане хотят демократизации. Элиты заботит изменение политики в свою пользу, а политическая турбулентность и параллелизм их интересов и интересов военных дают возможность это осуществить. Однако при этом актуализируется проблема преходящего характера политической власти де-факто. У них будет эта возможность сегодня, но не обязательно завтра. Любое обещание граждан ограничить мажоритарный характер политики в будущем не вызывает доверия в контексте демократической политики. Завтра угроза переворота может исчезнуть и демократическая политика снова станет отвечать нуждам большинства, выбирая желаемые им меры и уже не беспокоясь о том, что элита может подорвать власть демократов с помощью переворота. Однако именно это в первую очередь делает демократию столь дорогостоящей для элиты. Чтобы изменить будущие меры государственной политики убедительным образом, элитам нужна политическая власть. Переворот — это их способ усиления политической власти де-юре с тем, чтобы осуществлять желаемые меры. Другими словами, переворот позволяет элитам обратить их преходящую политическую власть де-факто в более прочную политическую власть де-юре, изменив политические институты.

Еще одной, связанной с этим причиной переворота может быть то, что, в разгар политической и социальной турбулентности военные и элитарные сегменты общества могут быть обеспокоены (возможно, правильно) будущей устойчивостью демократии и даже самой капиталистической системы и захотят предотвратить возможность еще большего сдвига влево или даже революции.

6. ДЕТЕРМИНАНТЫ ДЕМОКРАТИИ

Теперь, когда у нас есть теория демократизации, можно спросить, какие факторы делают возникновение и консолидацию демократии более вероятными. На данный момент мы показали, как наша теория может объяснить переходы от недемократии к демократии и, возможно, обратно к недемократии. Однако так же важна сравнительная статика этого равновесия, т.е. как равновесие меняется, когда меняются некоторые лежащие в основе его факторы. Эта сравнительная статика позволяет объяснить, почему некоторые страны переходят к демократии, в то время как другие — нет, и почему некоторые страны остаются демократическими, в то время как в других демократия терпит крах. Такая сравнительная статика может направлять эмпирические и исторические исследования в понимании явления демократии.

6.1. Гражданское общество

6.1.1. Демократизация

Наша концептуальная структура предполагает, что достаточно действенная угроза революции со стороны граждан важна для демократизации. Когда граждане плохо организованы, системе не будет брошен вызов и переход к демократии будет откладываться до бесконечности. Сходным образом, когда гражданское общество относительно развито и большинство организовано, репрессии будут более трудноосуществимы. Поэтому некоторая степень развития гражданского общества также необходима для демократизации. В этой книге мы принимаем такой уровень развития как данность, и он убедительным образом представляет результат долгосрочных исторических процессов (см., например: [Putnam, 1993]).

6.1.2. Консолидация

Природа и сила гражданского общества так же важны для консолидации демократии, как и для ее создания. Хорошо организованное гражданское общество необходимо не только для толчка к демократии, но и для ее защиты. Когда гражданское общество лучше организовано, переворотам легче противостоять, их дороже предпринимать и у них меньше шансов на успех. Поэтому демократия с большей вероятностью станет консолидированной.

6.2. Потрясения и кризисы

6.2.1. Демократизация

В нашей теории процесс демократизации связан с преходящим характером политической власти де-факто. В некоторых ситуациях проблемы коллективного действия легче решаемы, противникам режима легче скоординироваться и легче и дешевле осуществить революции. Это обычно времена кризиса, например, неурожаев, экономических депрессий, международных финансовых и долговых кризисов и даже войн. Такие кризисы и макроэкономические шоки по своей природе преходящи и ведут к кратковременным флуктуациям политической власти де-факто. Поэтому наша теория предсказывает, что запуск процесса демократизации более вероятен в условиях экономического или политического кризиса. Явным примером этого является демократизация в Аргентине после войны за Фолклендские (Мальвинские) острова в 1983 г.

6.2.2. Консолидация

Как противники диктатуры могут обрести временную власть де-факто во время политических или экономических кризисов, так и противники демократии могут достичь того же. Наш анализ предполагает, что в кризисных ситуациях более вероятны как демократизации, так и перевороты. Это можно проиллюстрировать примером с переворотом против Альенде в Чили в 1973 г., произошедшим во время первого большого роста цен на нефть и масштабной экономической депрессии.

Экономические истоки диктатуры и демократии

6.3. Источники дохода и структура материальных благ

6.3.1. Демократизация

Другой важной детерминантой баланса иежду демократией и репрессиями является источник доходов элит. В некоторых обществах элиты масштабно инвестируют в землю, в то время как в других — в физический и человеческий капитал. Вероятны три важных различия в отношении землевладельцев и обладателей (физического и человеческого) капитала к демократии и недемократии. Во-первых, землю легче облагать налогом, чем физический и человеческий капитал. Поэтому землевладельцы имеют больше оснований опасаться демократии, чем недемократии, что делает их более нерасположенными к демократии. Во-вторых, социальная и политическая турбулентности могут быть более вредоносными для владельцев физического и человеческого капитала, которые должны полагаться на сотрудничество на рабочем месте и в ходе торговли, что делает землевладельцев более готовыми использовать силу для сохранения желанного для них режима. В-третьих, в экономике с преобладанием аграрной сферы возможны различные комплексы экономических институтов, что влияет на относительную интенсивность предпочтений элит и граждан в пользу различных режимов. Например, институты принудительного труда, такие как рабство, относительно более эффективны в¹ сельском хозяйстве, чем в промышленности [Eltis, 2000]. Из этого следует, что демократия хуже для элит, потому что приносимые ею изменения в коллективном выборе подрывают желанный для них набор экономических институтов. Из всех трех соображений вытекает, что демократизация вероятнее в более индустриализированном обществе, где элиты обладают существенным физическим и человеческим капиталом, чем в более агрокультурном обществе, где элиты в основном инвестируют в землю. Иначе говоря, демократия более вероятна, когда элиту составляют промышленники, а не землевладельцы.

Хотя природа революций не в центре внимания настоящей книги, из этих идей вытекают интересные следствия для понимания актуализации революций. Например, они могут объяснить, почему большинство революций, например, в России, Мексике, Китае, Вьетнаме, Боливии и Никарагуа, произошли в преимущественно аграрных обществах. Это так потому, считаем мы, что земельные элиты предпочитают репрессии, а не уступки, и когда репрессии терпят крах, случаются революции. В более урбанизированных и индустриализированных обществах, где элиты инвестируют в капитал, предпочитаются уступки и революции наблюдаются реже.

6.3.2. Консолидация

Источники дохода элит также влияют на решение о том, предпринять ли переворот. Если элиты масштабно вкладываются в землю, перевороты могут оказываться менее дорогостоящими. Кроме того, демократия относительно менее предпочтительна для членов таких элит, так как земля может подвергнуться при ней более высокому налогообложению, чем капитал, и экономические институты при демократии далеки от тех, которым отдают предпочтение эти элиты. Напротив, когда богатство элит концентрируется в основном в форме физического и человеческого капитала, перевороты для них дороже, а демократия угрожает не критически. В результате демократия с меньшей вероятностью консолидируется, когда элиты — землевладельцы, чем когда они капиталисты.

6.4. Политические институты

6.4.1. Демократизация

Наша концептуальная структура также предполагает, что тип демократических политических институтов может играть критическую роль в объяснении, почему одни общества демократизируются, а другие нет. В частности, когда элиты могут применять репрессии, чтобы избежать демократизации, они делают это, так как ожидают, что демократия нанесет ущерб их интересам. Пока что наша характеристика демократии как правления большинства была чрезмерно стилизованной, чтобы представить основные элементы нашего анализа. В реальности голос одного человека может стоить больше, чем голос другого, особенно элиты могут оказывать большее или меньшее влияние на то, что происходит при демократии — пусть даже их влияние при этом относительно меньше, чем при диктатуре.

Один из способов влияния элит — проектирование политических институтов. В своей книге 1913 г. «Ап Economic-Interpretation of the US Constitution» (Экономическая интерпретация конституции США) Ч. Бирд доказывал, что текст конституции был написан богатыми собственниками, следящими за сохранением ценности своего имущества (в том числе, как следует добавить, и рабов) перед лицом вероятного давления со стороны радикальных демократических элементов⁴. Бирд утверждал: ⁵

...Так как первичной целью власти, кроме просто подавления физических беспорядков, является создание правил, определяющих общественные отношения собственности, господствующие классы, чьи права должны так определяться, с необходимостью должны получить от власти такие правила, которые созвучны со значительными интересами, нужными для продолжения их экономических процессов, или они должны сами контролировать органы власти. При стабильном деспотизме имеет место первое; при любой другой системе правления, где в политической власти принимает участие какая-либо доля насе-> ления, методы и природа этого контроля становятся проблемой пер

востепенной важности — фактически, фундаментальной проблемой конституционного права. Социальная структура, с помощью которой один тип законодательства обеспечивается, а другой предотвращается, — это вторичная, или производная черта, вырастающая из природы экономических групп, стремящихся к позитивным действиям и негативным ограничениям [Beard, 1913, р. 13].

Даже сама идея представительной демократии, в противоположность прямой или демократии участия, может рассматриваться как попытка ослабить давление популизма и подорвать власть большинства (см.: [Manin, 1997]).

Итак, ясно, что демократические политические институты могут быть структурированы так, чтобы ограничивать власть большинства. Более близким к нам по времени примером является конституция, разработанная во время диктатуры Пиночета в Чили, которая стремилась минимизировать угрозу социализма в стране путем систематической нечестной нарезки избирательных округов и заниженного представительства городов, другими способами пыталась закрепить право вето военных на процесс демократического принятия решений [Londregan, 2000; Siavelis, 2000].

Другим примером, рассмотренным в главе I, был способ написания южноафриканской конституции при попытке защитить интересы белых в условиях демократии.

Если недемократический режим или элита могут спроектировать институты демократии или манипулировать ими так, чтобы гарантировать непринятие радикальных мер в пользу большинства, то демократия становится менее угрожающей интересам элит. Чувствуя меньшую угрозу, элиты с большей готовностью относятся к самому установлению демократии. К примеру, когда демократия не столь угрожающа, менее привлекательно применение репрессий, чтобы избежать ее. Таким образом, конституция Пиночета, в рамках нашей модели, облегчила демократизацию в Чили. Может быть даже так (как это было в Южной Африке), что большинство граждан сами готовы ограничить свои возможности в выборе мер государственной политики, чтобы облегчить переход к демократии. Как об этом говорится в главе VI, АНК осознавал, что необходимо сделать уступки белым относительно структуры демократических институтов. Для АНК это было лучше, чем продолжение борьбы с режимом апартеида. Предоставление элите убедительных гарантий облегчает процесс демократизации, который в ином случае мог бы и не состояться.

6.4.2. Консолидация

Структура демократических институтов не только влияет на саму демократизацию, но и помогает определить, консолидируется ли демократия. В частности, институты, ограничивающие при демократии политические меры в пользу большинства, вероятно, помогут консолидации. На самом деле, элиты могут быть весьма влиятельными при демократии, поскольку они контролируют могущественную верхнюю палату парламента, как прусские юнкера в Германии XIX в., или британская аристократия в Палате лордов, или поскольку они контролируют партийную систему. Зная, что при демократии они смогут застраховаться от чрезмерно мажоритарных мер, элиты будут меньше стремиться к антидемократическим действиям.

Интересный пример в этом контексте — связи между элитой и обеими традиционными правящими партиями в Колумбии. На протяжении XX в. Либеральной и Консервативной партиям удавалось успешно предотвращать вход на политическую арену левых партий, манипулируя электоральными институтами, особенно формами пропорционального представительства. В отсутствие левой партии вопросы масштабного перераспределения не входили в политическую повестку дня в Колумбии. Интересен факт — Колумбия является одной из наиболее консолидированных демократий в Латинской Америке, хотя часто раздаются сетования о том, что система не представляет интересов большинства.

Другим примером связи между политическими инстиГутами и демократической консолидацией является утверждение, что президентские демократии, вероятно, более нестабильны, чем парламентские, и более подвержены переворотам [Linz, 1978; 1994]. Эта идея имеет смысл в рамках нашей модели, поскольку в легислатуре сдержки и противовесы, а также лоббирование могут позволить элитам блокировать предложения радикальных мер, а прямо избираемый президент с большей вероятностью будет представлять предпочтения большинства и, следовательно, будет большим популистом. Поэтому президентские системы могут больше угрожать интересам элит и тем самым провоцировать больше переворотов.

Парадоксальным образом такое вйдение может также объяснить, почему консолидация демократии в Чили смогла проходить гладко после систематической нечестной нарезки избирательных округов, осуществлявшейся в избирательном законодательстве генерала Пиночета. Такая манипуляция давала недостаточное представительство городам в пользу более консервативных сельских местностей, тем самым уменьшая политическое могущество левых. Следствием была менее редистрибутивная, но более стабильная демократия. Турция и Таиланд представляют другие примеры того, как конституции, написанные военными или по их заказу, вероятно, помогли демократической консолидации. Хаггард и Кауфман отмечают:

...По иронии истории, большая безопасность для вооруженных сил в первые годы транзита, вероятно, уменьшила угрозу для гражданских властей в Чили, Турции и Корее [Haggard, Kaufman, 1995, р. 110].

Однако в то время как усиление власти элит при демократии может способствовать ее укреплению, наделение их слишком большой властью может подорвать демократию. В рамках нашей концептуальной структуры демократия возникает из конфликта между элитами и лишенными права голоса группами большинства, готовыми принять демократию, а не что-либо более радикальное, потому что она дает им больше политической власти, чем недемократия. Если элиты при демократии имеют слишком много власти, демократия мало чем улучшит благополучие большинства. В этом случае демократия не является решением социального конфликта, и результатом будет либо революция, либо сохранение элиты у власти при помощи репрессий.

6.5. Роль межгруппового неравенства

6.5.1. Демократизация

Наша концептуальная структура дает прогнозы относительно влияния межгруппового неравенства — неравенства ме>рду группами — на установление и консолидацию демократии. Для удобства мы будем кратко именовать это неравенством, имея в виду межгрупповое неравенство. Однако эти предсказания относительно межгруппового неравенства могут не переходить в утверждения о стандарте измерения неравенства и распределения доходов (например, доля труда, или коэффициент Джини). Это особенно верно, когда политический конфликт проходит не между бедными и богатыми, но йо другим разделительным линиям, допустим, между этническими или религиозными группами.

При прочих равных условиях межгрупповое неравенство делает революцию более привлекательной для граждан: благодаря революции они получают шанс на участие во всех доходах экономики (минус то, что уничтожено в ходе революции), в то время как при недемократии им до-

стается только небольшая доля этих ресурсов. Поскольку эффективная угроза революции это та искра, которая разжигает процесс демократизации, большее межгрупповое неравенство должно ассоциироваться с большей вероятностью демократизации.

Есть также и другая причина того, почему межгрупповое неравенство может способствовать демократизации. Вспомним, что демократизация происходит как убедительная приверженность будущему перераспределению, когда обещаний перераспределения недостаточно для того, чтобы предотвратить угрозу революции. Чем сильнее угроза революции, тем более вероятно, что таких обещаний будет недостаточно и что элита будет вынуждена создать демократию. Поскольку большее межгрупповое неравенство способствует усилению угрозы революции, оно делает демократизацию более вероятной и в этом случае.

Такое рассмотрение роли межгруппового неравенства является, однако, односторонним. Оно выдвигает на первый план то, как большее неравенство усиливает угрозу революции и тем самым требования демократии со стороны граждан. Однако межгрупповое неравенство может также влиять и на ту антипатию, которую элиты испытывают к демократии. Чтобы убедиться, почему это так, рассмотрим стандартную модель редистрибутивного налогообложения (см.: [Meltzer, Richard, 1981]). Отметим, что при увеличении разрыва между элитами и гражданами (т.е. при возрастании межгруппового неравенства) бремя, возлагаемое на элиты даже при постоянной ставке налога, возрастает. Это происходит потому, что с большим неравенством большая доля всех налоговых сборов будет взиматься с элит, которые теперь располагают большей долей ресурсов экономики. Поэтому большее межгрупповое неравенство обычно увеличивает бремя демократии для элит, даже если ставка налога остается постоянной или меняется незначительно. Более того, согласно многим подходам, большее межгрупповое неравенство должно увеличивать ставку налога, способствуя такому эффекту. Если это так, то у нас есть еще одно основание утверждать, что бремя демократии для элит увеличивается. С большим неравенством увеличиваются блага от перераспределения, побуждая граждан предпочесть более высокие уровни налогообложения⁵. Поэтому в целом представляется убедительным, что цена перераспределительного налогообложения и демократической политики для элит и, следовательно, их антипатия к демократии в общем

’’ Как это будет рассматриваться в главе IV, имеются теоретические и эмпирические аргументы, объясняющие, почему взаимосвязь между неравенством и перераспределением может быть более сложной (например, большее неравенство может позволить элитам эффективнее лоббировать против перераспределения при демократии). Тем не менее обычно с большим межгрупповым неравенством демократия налагает большее бремя на элиты, чем недемократия.