Енисей - река сибирская

ГЛАВА XI. ЗА ПОЛЯРНЫМ КРУГОМ

У Северного полярного круга. — Самая тяжелая политическая ссылка, какая только могла быть в глухой сибирской дали. — Новая судьба Курейки. — Норт Игарка. — Вечная мерзлота. — Дудинка. — Ошибка Нансена. — На помощь полярной экспедиции. — Поиски в тундре.

И вот мы снова на Енисее.

Мы плывем к Северному полярному кругу.

Впереди — Курейка.

Курейка…

Еще задолго до приближения к этому далекому станку на пароходе чувствуется напряженное ожидание чего-то необычного. Тот, кто плывет впервые, то и дело спрашивает у бывалых матросов: скоро ли Курейка? Не Курейка ли это вон там, на дальнем мысу? Когда же наконец будет Курейка?

Но и тот, кто плавал здесь не раз, не усидит в каюте. Какая-то сила тянет на палубу, зовет взглянуть вдаль, где в сизой мгле появится курейский берег.

Все-таки даже теперь, когда на Севере настали совсем другие времена, трудно отделаться от ощущения дикости и отдаленности этих мест. Знаешь, что отсюда уже близко до шумной Игарки. Знаешь, что люди тут живут хорошо и богато. Знаешь, что река теперь не пустынна, что вот-вот покажется встречный караван — и все же какое-то уныние наполняет душу. На палубе смолкли обычные песни; только радио, далекий голос Москвы, вырывается из окон салона. Видно, недаром выбор полицейских остановился в свое время на Курейке, а не на каком-нибудь другом станке…

Ночь. Незаходящее солнце, огромное, багровое, висит над горизонтом в клубах испарений, поднимающихся с окрестных болот. В воздухе тонко и противно поют комары, целые тучи комаров, жадных и наглых, залепляющих глаза, набивающихся в рот и уши. Берег черен и пустынен. Кое-где у воды — рыбачьи лодки, сети, развешенные для просушки. На фоне огненного неба темнеют крыши какой-то деревеньки и зубчатый край дальнего леса.

Кажется, что все непробудно спит в этой приполярной пустыне с ее ночным недремлющим солнцем, пылающим небом и безмолвным человеческим жильем, над которым не видно даже струйки дыма. Что же делалось тут в темную пору бесконечной полярной ночи, какая тоска должна была сжимать сердце при виде этого же берега, но утонувшего в глубоких сугробах, при виде этой же реки, но заснувшей под толстым слоем льда, при виде этого же неба, но озаренного лишь неверным, переливчатым светом северного сияния!

Много дум теснится в голове. Вспоминаются страницы прочитанных книг. Вспоминаются документы, относящиеся к политической ссылке во времена царизма и ныне ставшие известными народу. Приходят на память снимки, картины…

В те годы, когда царское правительство сослало в Курейку Сталина и Свердлова, там стояло несколько убогих рыбацких избушек. Во время короткого полярного лета в Курейку успевал заходить всего лишь один енисейский пароход. На три месяца в году с Курейкой обрывалась всякая связь.

Зимой с дороги, проложенной по льду Енисея, едва можно было различить на возвышенном берегу деревянные домики, разбросанные далеко друг от друга.

У самой реки стояла заледенелая избушка, засыпанная снегом до самого верха, чуть не до трубы. От дверей снег был убран в сторону. Окна поблескивали своими ледяными глазами: чтобы не проходил холод, их снаружи заставляли льдинами и для крепости еще заливали водой.

Здесь, в этой избушке, жил товарищ Сталин.

Скромным и бедным было ее внутреннее убранство. От жилищ курейских рыбаков избушка отличалась только тем, что стол, стоявший у стены, был завален книгами и большими пачками газет.

На столе лежали томы "Капитала": товарищ Сталин, как и Владимир Ильич Ленин, любил "советоваться" с Марксом. Здесь же лежала книга Розы Люксембург на немецком языке; эту книгу товарищ Сталин переводил на русский язык. Здесь были и другие книги, нужные для той огромной, напряженной работы, которую товарищ Сталин на благо народа вел в ссылке.

Из "Туруханки" шла неустанная перекличка с большевистскими подпольными организациями, разбросанными по всей стране. Использовались всевозможные оказии. Тщательно зашифрованные письма передавались и получались через матросов и капитанов пароходов, через лодочников, а иногда даже через купцов, которые, разумеется, и не подозревали, о чем сообщается в конвертах, которые они везут с собой. Письма переходили из рук в руки, из города в город, нередко путешествовали по тюрьмам и этапам, пока наконец не попадали по назначению.

"Отрезанный от всего мира, оторванный от Ленина и партийных центров, Сталин занимает ленинскую интернационалистскую позицию по вопросам войны, мира и революции. Он пишет письма Ленину, выступает на собраниях ссыльных большевиков…" говорится в Краткой биографии товарища Сталина.

Великую дружбу двух великих людей не могли ослабить многие тысячи километров, разделявшие их в то трудное для партии время.

Владимир Ильич беспокоился, когда долго не было известий от товарища Сталина.

По поручению Владимира Ильича товарищу Сталину были отправлены ленинские тезисы о войне.

Накануне суровой полярной зимы Ленин заботливо переслал в Курейку деньги.

В эвенкийских становищах, у костров охотников можно часто услышать рассказ о том, как большой и простой человек, сосланный царем на Енисей, дружил с рыбаками и охотниками.

Живя в Курейке, товарищ Сталин проявлял большое внимание и интерес к жизни местного населения. Окружающие отвечали ему доверием и любовью. В бедную избушку на берегу Енисея нередко приезжали с соседних станков за помощью и советом. Кочевники-остяки часто приходили к товарищу Сталину. Гости молча садились, дымили трубками, поглядывая на склонившегося над книгами хозяина и ожидая, когда можно будет пойти с ним на охоту или на рыбную ловлю.

Забитый, запуганный народ Севера видел в товарище Сталине своего самого большого друга и защитника.

— Возродить этот народ, создать для людей Севера, как и для всего народа, подлинно человеческую жизнь — наш священный долг, — сказал как-то товарищ Сталин Сурену Спандарьяну.

— Я верю в это счастливое будущее, иначе жить и бороться бессмысленно, — ответил Сурен.

Курейка…

Вот она, на высоком берегу, у которого бьются неумолчные воды Енисея.

Над обрывом — белое скульптурное изображение товарища Сталина.

Великий вождь народов как бы смотрит вдаль, туда, где широко разлилась могучая река, где едва синеет полоска противоположного берега.

…Слегка скрипит дверь, и мы переступаем порог избушки. Бревенчатые неровные стены выбелены известью. Пол настлан из толстых досок, между которыми видны щели. Железная печка. Простая деревянная кровать, покрытая тонким полосатым одеялом. Шаткая скамья с узким и длинным сидением. Приземистая табуретка. Стол на одной массивной ножке. На стене — рыбацкий самолов, капканы для промысла таежного зверя.

Благоговейно, в глубоком раздумье стоят демобилизованный офицер, плывущий в Игарку, молодая учительница, колхозный счетовод, старый рыбак в стеганом ватнике, стайка притихших дети-шек.

Здесь, в этой избушке, жил Сталин…

Считалась Курейка гиблым местом, краем света.

Тяжел был здесь труд людей, беспросветна была их жизнь. От постоянной нужды и изнуряющего голода, от неравной борьбы с суровой природой тупое безразличие овладевало человеком.

"Я вспоминаю случай в Сибири, где я был одно время в ссылке, — говорил товарищ Сталин на выпуске академиков Красной Армии в 1935 году. — Дело было весной, во время половодья. Человек тридцать ушло на реку ловить лес, унесенный разбушевавшейся громадной рекой. К вечеру вернулись они в деревню, но без одного товарища. На вопрос о том, где же тридцатый, они равнодушно ответили, что тридцатый "остался там". На мой вопрос: "как же так, остался?" они с тем же равнодушием ответили: "чего-ж там еще спрашивать, утонул, стало-быть".

Так было.

Но пришла и на далекий Север подлинно человеческая, счастливая жизнь.

Чувством братской дружбы, чувством теплой товарищеской заботы друг о друге проникнуты ныне отношения людей, совместными усилиями делающих эту жизнь все прекраснее.

Давно уже трудятся курейцы в колхозе, носящем имя Сталина. Ветер с Енисея развевает флаг над правлением колхоза, поет в антеннах радиостанции.

Не подслеповатые, покривившиеся избушки, а двухэтажные новые дома видит вчерашний кочевник, идущий из курейского музея по обсаженной молодыми елями песчаной дорожке. Сын остяка, одного из тех, которые когда-то приходили сюда на огонек к сосланному царем великому человеку, шагает с гордо поднятой головой. Советская власть, Сталинская Конституция сделали этого черноволосого юношу хозяином и строителем новой жизни.

В Курейке есть школа. В ее классах обучается, пожалуй, не меньше детей, чем училось до революции во всем Туруханском крае. Раньше ближайшая больница находилась, от Курейки за тысячу триста километров — в Енисейске. Теперь больница своя, курейская, до нее пять минут ходьбы.

Приполярная Курейка уже не маленький рыбацкий станок, а один и в крупных пунктов северного земледелия.

Это превращение случилось во время войны. В один из ясных морозных дней жители Курейки высыпали на улицу: над селением гудели самолеты. Сделав два-три круга, один из них осторожно опустился на ледяной аэродром, расчищенный неподалеку. Сначала летчики сбросили тюк с почтой, а потом из кузова самолета появились бороны, окучники, мешки с картофелем. Следом за первым самолетом сел второй, третий.

— Будем совхоз в Курейке организовывать, — весело говорил молодой агроном, хлопотавший около самолетов. — Вот, чтобы не дожидаться, пока Енисей ото льда очистится, кое-что заранее доставляем, по воздуху.

Курейцы только переглядывались да головами качали: не пахали раньше здесь, не сеяли…

Поля Курейского совхоза раскинулись теперь уже не на сотни, а на тысячи гектаров. Совхозные тракторы раскорчевали и распахали землю и для курейских колхозников. По сталинским планам переделывают большевики природу Севера, облегчают труд и быт его жителей.

Короче кажется курейцам зимняя полярная ночь: новая электростанция дала свет в их дома. Протянулись на столбах телефонные провода. Самолеты доставляют в Курейку свежие газеты и новые кинокартины.

Пароходы, привозящие экскурсантов, скоро будут причаливать уже не к обрывистому берегу, а к пловучему речному вокзалу — дебаркадеру. Его строят специально для Курейки.

Архитекторы и строители работают сейчас над проектом величественных, монументальных сооружений. Их воздвигнут там, где некогда были разбросаны заледенелые избушки. С палубы полярного речного экспресса пассажиры еще издали будут любоваться гранитной набережной, увенчанной огромным скульптурным изображением великого вождя народов.

Такова новая судьба заброшенного, дикого станка, места самой тяжелой политической ссылки, какая только могла быть в глухой сибирской дали.

Далеко друг от друга берега. Бездонно бледноголубое небо, не окинешь взглядом водную ширь.

Но что это случилось вдруг с далеким мысом? Он приподнялся и повис в воздухе. Поразительная картина! Смотрите, и другой берег тоже легко оторвался от воды, приняв очень неустойчивое положение.

Это мираж. Вода, принесенная рекой с юга, теплее воздуха. Она нагревает над собой тонкий воздушный слой. Очертания дальнего берега отражаются от верхнего, более холодного слоя.

Здесь, в низовьях, Енисей так широк, что кажется, будто вот-вот река незаметно перейдет в залив, растворившись в соленых водах Карского моря. И действительно, до устья Енисея уже недалеко.

Теперь, когда к устью сибирской реки каждый год без особых приключений плывут караваны кораблей, трудно представить, что еще недавно десятки смельчаков тщетно искали надежные пути через льды Карского моря, перенося лишения, терпя бедствия, теряя спутников.

Вот краткая история морских плаваний на Енисей.

Достоверно известно, что русский человек знал самую северную часть реки уже в конце XVI века, вероятнее всего — в семидесятых годах.

В семидесятых годах? Нет ли тут ошибки? Ведь даже Ермак со своей дружиной перевалил через Урал только в 1581 году. Выходит, что русские плавали к северным берегам Сибири еще до ее присоединения? Да, именно так и было. Недавние исследования академика Берга подтверждают это обстоятельство, говорящее о смелости и удивительном мореходном мастерстве наших предков, задолго до иностранных мореплавателей проникнувших в Карское море. Найдены старинные документы времен Ивана Грозного, в которых упоминается о возможности торговли в устье Енисея, причем из этих документов мы узнаем и забытое ныне древнее название этой реки — Исленди. Жаль, что история не сохранила нам имен первых русских людей, плававших так далеко на восток.

Простой казак Кондратий Курочкин сделал затем весьма важное открытие. Побывав в низовьях реки, он рассказал, что "падет (то-есть впадает) Енисей в морскую губу… и проезд с моря к енисейскому устью есть" и что, кроме того, "большими кораблями из моря в Енисей пройти мочно".

Это открытие было сделано в 1610 году. Представим на минуту те отдаленные времена. Минин и Пожарский еще не начинали тогда своего похода за освобождение белокаменной Москвы, к совершенно пустынным берегам величайшей американской реки Миссисипи успел проникнуть только один европеец, Нью-Йорка не существовало еще и в помине — вот как давно это было, но уже и в те годы русский человек отважно путешествовал в полярном бассейне. Совсем недавно восточнее мыса Челюскин найдены следы пребывания древних русских мореходов, совершивших в начале XVII века выдающийся подвиг: они обогнули морем самую северную точку материка. И если бы царь и воеводы не запретили вскоре плаваний в Мангазею, то, может быть, сквозной путь вдоль северных берегов Европы и Азии мореходы разведали бы на столетия раньше.

Но строг был указ, и царская стража зорко караулила ослушников. Много лет не видели просторы Карского моря паруса, не слышали человеческой речи.

Но вот, осторожно лавируя между льдинами, снова пробирается на восток от Оби какое-то небольшое суденышко. Это дубель-шлюпка "Тобол" лейтенанта Дмитрия Овцына, участника Великой Северной экспедиции, снаряженной для описания всего северного русского побережья.

Труден путь лейтенанта. Он начинает плавание в 1734 году, но льды преграждают судну дорогу. На следующий год история повторяется; вдобавок цынга, страшная болезнь полярных исследователей, валит с ног команду. Умирают матросы, умирает рудознатец, который должен был распознавать ископаемые богатства океанских берегов. Снова проходит год, и снова льды не хотят пропустить судно к заветному Енисею.

Уже изрядно обветшала и истерлась о льдины дубель-шлюпка. В помощь ей построен новый парусный бот "Оби почтальон". Счастье наконец улыбается Овцыну: льды расступились, в чистом море команде видны фонтаны резвящегося кита. В конце августа суда вошли в Енисейский залив. На каменистых берегах уже лежал снег. Если бы непогода задержала Овцына и его спутников где-нибудь в море, они бы и на этот раз не увидели Енисея.

Лейтенант русского флота, в котором было столько же отваги, сколько и настойчивости, не только разведал, но и нанес на карту путь к устью сибирской реки-богатыря. Другие участники Великой Северной экспедиции — Харитон Лаптев, Федор Минин, Семен Челюскин — дополнили наблюдения Овцына. Казалось, что в недалеком будущем можно будет снаряжать в Карское море корабль за кораблем.

Но результаты работ Великой Северной экспедиции очень мало интересовали царей, сменявшихся после Петра Первого на российском троне. Когда заходила речь о северных окраинах, царские министры только руками махали: зачем, мол, тратить деньги на освоение этих диких и никому не нужных мест. Снова на целый век замерла морская дорога к Енисею.

Однажды в Русское географическое общество пришел человек и принес крупную сумму денег. Это был известный деятель Севера М. Сидоров.

— Отдайте эти деньги тому, — сказал он, — кто поведет корабль через Карское море к устью Енисея.

В море вышел Павел Крузенштерн-младший, внук известного русского мореплавателя.

Он предполагал осуществить поход на двух судах — парусной шхуне "Ермак" и небольшой яхте.

Уже с первых дней плавания Карское море "показало зубы", как выражались моряки. Маленькой яхте удалось ускользнуть назад от внезапно надвинувшихся льдов, но "Ермак" был сорван с якоря. Мореплаватели очень быстро убедились, что не зря Карское море называли "ледяным мешком" или "ледяным погребом". Сначала "Ермак", паруса которого бессильно висели из-за полного безветрия, медленно двигался на восток следом за ледяным полем, к которому его причалила догадливая команда. Потом льды начали сжиматься.

Моряки поспешили выгрузить на лед небольшой запас продовольствия на случай гибели судна. Валил густой снег, дул резкий, холодный ветер, но людям было жарко: без устали обрубали они баграми и топорами наиболее острые концы льдин, напиравших отовсюду на "Ермака". Потом пронеслась страшная буря, одна из тех, какие бывают в Арктике осенью.

Если бы вскоре после этого кто-либо мог заглянуть в кают-компанию гибнущего судна, резко наклонившегося на один борт, он решил бы, что Несчастные моряки от отчаяния сошли с ума. Там шел пир горой и раздавались веселые песни. Только вахтенный, кутаясь в шубу, зорко следил за положением "Ермака", доживавшего, как видно, последние часы.

Оказывается, на судне, которое могло в любой момент погрузиться в пучину, торжественно праздновали тысячелетие России[2].

— Да здравствует родина наша! Слава русским морякам!

Эти тосты заглушались гулом ломающихся льдин, свистом ветра и предательским треском в трюме судна, где уже булькала, просачиваясь в трещины, вода.

Прошло еще несколько тревожных дней и ночей. Палуба корабля под напором стихии выгнулась дугой. Продукты и топливо были перенесены в палатку на льдину. Крузенштерн созвал команду и сказал:

— Моряки! Выбирайте троих самых опытных и уважаемых из вас. С ними я, командир, буду держать совет, как нам быть дальше.

Совет моряков решил покинуть обреченное судно и итти пешком к далекому берегу.

Угостившись на прощание отличным обедом из судовых запасов, мореплаватели покинули корабль. Они взяли было с собой лодку, но тащить ее по торосам оказалось выше человеческих сил; пришлось переправляться через полыньи чистой воды на небольших льдинах.

Однажды такую льдину окружили моржи. Животным определенно не понравилось, что какие-то странные пассажиры заняли их обычные места. Моржи ринулись в атаку с явным намерением заставить пришельцев нырнуть куда-нибудь подальше. Они несколько охладели лишь после того, как меткая пуля уложила вожака на месте, а другие моржи получили увесистые удары баграми.

Несколько дней носились моряки на льдине, ожидая гибели каждую минуту. Наконец Крузенштерн и его спутники оказались недалеко от берега. После головокружительных прыжков через разводья моряки почувствовали под ногами твердую землю.

На берегу их дружелюбно встретили кочевники тундры. Эти простые люди оказывали потерпевшим кораблекрушение всяческое внимание. Хозяин чума шесть раз в день поил Крузенштерна чаем, этим драгоценным для кочевников напитком, причем каждый раз очень обижался, если гость выпивал меньше шести чашек подряд…

Итак, Павел Крузенштерн-младший не достиг цели. Правда, он дал подробное описание пути через Карское море с запада на восток, но невзгоды, которые претерпела команда "Ермака", заставили даже такого опытного русского моряка, как Федор Литке, утверждать, что "морское сообщение с Сибирью принадлежит к числу вещей невозможных".

Он ошибся, этот старый моряк!

Тринадцать лет спустя после плавания Крузенштерна известный полярный путешественник Норденшельд, войдя на шхуне "Превен" в Карское море, почти не встретил здесь льдов и благополучно приплыл к устью Енисея. По древнему пути русских мореходов он повторил трудный рейс и на следующий год.

Но, пожалуй, окончательно рассеять мнение о недоступности северных берегов Сибири удалось русскому капитану Давиду Ивановичу Шваненбергу. Он совершил первое в истории плавание с востока на запад, от устья Енисея в Европу, удивившее всех бывалых моряков.

И было чему удивляться! Судно, на котором отважный капитан рискнул войти в "ледяной мешок" Карского моря, было построено не на морских верфях, а в городе Енисейске, стоящем чуть не за две тысячи километров от моря. Яхта Шваненберга, которую он назвал "Утренняя заря", походила больше на речное, чем на морское судно. Вся команда состояла из пяти человек, а единственная каюта яхты была так мала, что в ней с трудом помещались трое.

Когда о рейсе "Утренней зари" узнал полярный капитан немец Дальман, он пришел в ужас и стал отговаривать русских моряков от безрассудного плавания.

— Вы погибнете на вашей скорлупке при первой буре, при первой стычке со льдами! — восклицал он. — Это так же верно, как то, что я капитан Дальман!

Давид Иванович только посмеивался в густую бороду. Он верил в успех задуманного дела: ведь его яхта была все же гораздо прочнее и надежнее бота "Оби почтальон", на котором шел когда-то к Енисею лейтенант Овцын.

Через месяц после начала плавания "Утренняя заря" бросила якорь у берегов Норвегии, а затем отправилась дальше, к Петербургу. Весть об этом облетела мир. Газеты рассказывали, как в Норвегии, Швеции и Финляндии толпы народа с "великим уважением" встречали "Утреннюю зарю", а ее капитану всюду преподносили "стихи о победе, совершенной над грозной стихией".

Норденшельд, который лучше многих других мог оценить трудности, так успешно преодоленные русскими моряками, воскликнул:

— Да рассеет "Утренняя заря" мрак, который до сих пор препятствовал верному суждению о судоходстве в Сибирь!

Среди ликования, которым лучшие русские люди встретили известие о блистательном плавании, прошел незамеченным случай, показывающий, как относилось к героям, прославляющим свою родину, царское правительство. Едва "Утренняя заря" пришла в Кронштадт, как на ее борт поднялся незнакомец.

— Кто тут Цибуленко? — спросил он.

— Я, — ответил один из матросов.

— Ты был сослан в Сибирь за оскорбление начальства. Собирай вещи!

— Позвольте, — вступился было Шваненберг, — это мой лучший матрос, это настоящий герой.

— Ничего не знаю, — отрезал незваный гость. — Собирай, Цибуленко, вещи! Пойдешь в Кронштадтский каземат.

И моряка увели в тюрьму…

После плавания "Утренней зари" случалось не раз, что суда, шедшие к устью Енисея, становились добычей льдов. Однако уже никто не осмеливался утверждать, что морской путь в Сибирь — безнадежное дело.

На этом можно и закончить рассказ о том, какие трудности пришлось преодолеть русским людям для того, чтобы на небольшом и ничем особенно не примечательном уголке карты нашей родины появилась тонкая пунктирная линия, обозначающая путь кораблей к устью Енисея.

Но и после ее появления царское правительство так и не наладило постоянного морского сообщения с Сибирью. Правда, во время русско-японской войны на Енисей был послан большой караван судов, который благополучно достиг цели, но дальше дело не пошло.

Нелюдимое Карское море по-настоящему ожило лишь тогда, когда сквозь его льды гордо пошли корабли под красными вымпелами. С каждым годом их становилось все больше. По Северному морскому пути доставлялось уже в тридцать раз больше грузов, чем до революции. На берегах появились маяки, в непогоду указывающие путь кораблям; гидрографы промерили глубины, оградили опасные места. Теперь морские караваны стали ходить на Енисей ежегодно. Их полярные рейсы были названы "карскими экспедициями".

Флот экспедиций привозил в Сибирь машины, порох для охотников, сети и соль для рыболовов, всевозможные товары для таежных факторий.

В обратный путь корабли вполне могли загружать трюмы сибирским лесом. Но для того чтобы дать выход в мир "зеленому золоту" тайги, требовалось построить для океанских гостей удобную гавань. Собрались на совет моряки, лесники, речники, строители.

— Надо сооружать новый порт поближе к морю, чтобы туда свободно мог пройти любой океанский корабль, — сказали моряки.

— Это верно, — поддержали речники. — Но не забудьте, что там должно быть защищенное место и для стоянки речных судов. Ведь шторм, который вашим кораблям не страшен, может легко потопить наши пароходы.

Взяли слово лесники:

— Плоты по реке плывут медленно, а навигация на Енисее коротка. Мы думаем, что порт надо устраивать подальше от моря, чтобы сократить путь плотов.

— Наши требования скромны, — выступили затем строители. — Ведь порт станет быстро расти и превратится в город. Поэтому нужно выбрать веселый, красивый и удобный для застройки берег, чтобы будущие жители города не ругали нас с вами за то, что мы не подумали о них.

Когда все высказались, то сначала показалось, что кого-нибудь все равно придется обидеть: где же найти место и далекое и близкое от моря, с глубокой рекой и красивым берегом, который, к тому же, должен защищать реку от господствующих ветров?

Но, представьте, такое место нашлось.

Это была протока недалеко от поселка Игоркино зимовье, стоявшего на высоком берегу реки в семистах километрах от устья. Говорят, что когда-то здесь жил рыбак Егор, которого кочевники называли Игарка.

В 1928 году первых строителей порта высыпало встречать все население зимовья — сорок три человека.

А семь лет спустя на берегу протоки стоял город Игарка, в котором было двенадцать тысяч жителей. Над протокой дымили трубы лесного комбината. У причалов Игарского порта стояли морские лесовозы под флагами разных государств мира. Они принимали в свои трюмы пахучие сосновые доски, бруски из лиственницы, паркетные плитки, ящичные дощечки.

Другие корабли поднимались в это время от океана вверх по Енисею к молодому порту, и, наверное, не раз их капитаны, глядя на волны могучей реки, вспоминали, что еще триста с лишним лет назад казак Кондратий Курочкин утверждал: "большими кораблями из моря в Енисей пройти мочно".

Наш теплоход вошел в Игарскую протоку ранним утром погожего дня. Над водой с криками носились чайки. На Енисее ветер гнал волну, но здесь, в полукольце протоки, защищенной от ветров всех румбов высоким берегом и Игарским островом, вода была зеркально неподвижна.

Я не знаю городов, похожих на Игарку, не знаю городов, которые были бы "деревянное" Игарки.

Половина протоки забита огромными плотами с Ангары. Но бревнотаски быстро расправляются с ними. Они подхватывают стволы деревьев и волокут их на лесной комбинат, к визжащим лесопильным рамам. Миг — и нет бревна, зато есть доски и горка опилок. Эти доски тут же подхватывает моторный лесовоз и мчится с ними на лесную биржу.

Лесная биржа — это огромный склад богатств Игарки.

Вместо домов здесь стоят желтые, как сливочное масло, штабеля аккуратно уложенных досок, балок, брусков. Штабеля образуют правильные кварталы, между кварталами по "улицам" бегают лесовозы, ходят рабочие. В этом царстве дерева папиросы, трубку или спички надо прятать подальше: тут за курение отдают под суд.

За лесной биржей виден сам город, тоже весь деревянный: деревянные дома, деревянные мостовые, деревянные тротуары, деревянные заборы. Когда в Игарке дует ветер, то по улицам он несет не пыль, а опилки.

Оживленно, шумно у игарского берега. Тут и огромные морские корабли, которые жадно протягивают грузовые стрелы к берегу, хватают кипы досок и торопливо прячут их в свои ненасытные трюмы; тут и легкие парусные шхуны, и речные пароходы, совсем теряющиеся рядом со своими океанскими собратьями. В горячее время навигации даже небольшому судну трудно протиснуться к игарскому причалу.

Но хоть и тесно в протоке, зато от мелей обиды ожидать нечего: глубина везде такая, что можно утопить трехэтажный дом — и даже крыши не будет видно…

Я шагал по деревянным улицам Игарки и думал о том, что этот город-порт, город-завод, который десять лет назад удивлял мир уже самым фактом своего существования и бурного роста где-то за Полярным кругом, теперь не казался чудом. Страна успела построить за это время еще более удивительные города. Берег у Игоркина зимовья был теперь обжит новоселами прочно, хозяйственно, домовито. Дети, родившиеся здесь, уже успели окончить школы. В Игарке, несмотря на ее молодость, появились старожилы, которые начинают свои рассказы примерно такими словами: "Как сейчас помню, было это давно, я тогда только приехал в наш город…"

Обычно игарцы ведут гостей своего города на остров, где расположен совхоз "Полярный". Там их угощают выращенной на игарской земле репой или внушительных размеров огурцами, а то и крупной смородиной, собранной в первом заполярном саду. Но, по-моему, в этом городе есть и другие интересные достопримечательности. Я бы на месте старожилов первым долгом водил приезжих в игарское подземелье. Когда побываешь там, то и на огурец из совхоза смотришь совсем другими глазами.

Игарское подземелье особенное. Здесь ученые-мерзлотоведы следят за поведением вечной мерзлоты.

Что такое вечная мерзлота? Это слой грунта, иногда очень толстый, который в течение тысячелетий находится в замерзшем состоянии и оттаивает на лето только у поверхности. Большинство ученых думают, что вечная мерзлота образовалась в ледниковый период истории Земли. Толщина ее слоя достигает десятков и даже сотен метров. Местами она тянется на тысячи километров, местами держится в виде больших "пятен". В ней находят хорошо сохранившиеся трупы мамонтов и других ископаемых животных.

Ученые занимаются исследованием вечной мерзлоты не только для того, чтобы окончательно выяснить причины ее происхождения; их работа очень важна для всего народного хозяйства. Ведь вечная мерзлота занимает в нашей стране, ни много ни мало, десять миллионов квадратных километров — почти половину всей ее площади. На этой территории залегает множество полезных ископаемых, зеленеют поля и леса, строятся города, заводы, порты. Знание свойств и повадок вечномерзлого грунта облегчает человеку переделку природы северных широт. А разве не заманчива высказанная советскими учеными мысль о постройке в вечной мерзлоте огромного музея-холодильника? В таком музее без всяких усилий человека сама природа будет всегда поддерживать одинаковую температуру. Наконец, в исследовании вечной мерзлоты очень заинтересованы консервные заводы, мясные и рыбные комбинаты, вообще все предприятия, имеющие дело со скоропортящимися продуктами, для которых мерзлота — хорошее место хранения.

Изучение мерзлоты поставлено у нас широко, продуманно. Советский Союз — родина науки мерзлотоведения. Специальный институт Академии наук СССР можно смело назвать мировым центром изучения одного из сложных явлений природы. Игарское подземелье — станция этого Института мерзлотоведения.

Строителям Игарки мерзлота доставила когда-то массу неприятностей. Началось с того, что воду пришлось зимой возить с Енисея. Те, кто пытался копать колодец, непременно натыкались не на воду, а на мерзлую землю с прослойками льда. Так было на глубине и в десять и в пятьдесят метров. И вот что любопытно: оказалось, что на любой глубине температура была почти одинакова и колебалась между нулем и одним градусом холода.

Но колодцы — это еще полбеды. Странные вещи стали твориться с домами. Дома скособочились, скривились; улица стала точно пьяной. Печи потрескались, окна перекосились, и стекла в них лопались с треском и звоном.

Это ворочалась потревоженная людьми вечная мерзлота. Роя котлованы для домов, вырубая лес, они нарушили ее тысячелетний сон. Земля "дышала": осенью, когда верхний, оттаявший за лето слой, который называют деятельным, замерзал и, следовательно, увеличивался в объеме почти на одну десятую часть, ее грудь поднималась и поднимала все, что понастроили люди; весной, когда слой оттаивал и уплотнялся, получалась обратная картина.

Разумеется, игарцам не стало легче, когда они узнали, что их дома ломает вечная мерзлота. Но тут вмешались мерзлотоведы.

— Стройте не так, как строят везде, — сказали они. — С мерзлотой можно дружить. Ведь мерзлая земля тверда почти как камень. Сохраните ее в таком виде — и она будет прочно держать любые строения. Ставьте сваи как можно глубже в землю. Пол делайте толще, плотнее, чтобы тепло из комнат никак не могло проникнуть в почву. Зимой не закрывайте подполья, пусть там гуляет мороз. Зато летом, когда в более южных местах открывают отдушины, чтобы под полом не завелись мокрицы и чтобы оттуда не тянуло сыростью, вы, наоборот, заделывайте каждую щель и отдушину, укутывайте фундамент слоем опилок. Не пускайте теплый воздух под пол, пусть мерзлота спит все лето. Печки, топки, машины ставьте как можно выше от земли, чтобы они своим теплом тоже не тревожили мерзлоту: иначе ваши топки начнут оседать, погружаться в землю.

Игарцы поступили так, как им советовали ученые. И что же? Все пошло на лад, и самые большие здания стали чувствовать себя на вечной мерзлоте спокойно и надежно.

А мерзлотоведы построили два подземелья, чтобы продолжать наблюдения за мерзлотой. Одно из них — престо подвал. Другое — целый коридор с комнатами-камерами, расположенный на большой глубине.

Спускаться туда надо по лестницам особого шахтного колодца. Вот и пол подземелья. Воздух тут холодный, сыроватый. Вбок уходит освещенный электрическими лампочками довольно широкий коридор, стены которого напоминают слоеный торт: темные слои грунта причудливо перемежаются пластами льда или ледяными кристаллами.

Есть в этих стенах еще какая-то странность. Чем-то они еще отличаются от стен обычных подземных ходов. Наконец замечаешь, что тут не видно никаких креплений. Грунт, сцементированный льдом, не нуждается в подпорках — разумеется, до тех пор, пока в подземелье не проникает тепло.

Стены подземелья блестят: на них попрыскали водой, и она замерзла тонким слоем. Потолок искрится кристалликами инея, такими, какие можно видеть зимой и в самых обыкновенных погребах. В комнатах-камерах установлены термометры и другие приборы. Их показания систематически записываются и тщательно изучаются.

Разговаривая с одним из научных сотрудников игарской станции, я, между прочим, спросил: зачем вырыто глубокое подземелье, когда вечную мерзлоту можно найти уже сразу под верхним слоем почвы?

— А зачем исследователь моря опускается на его дно, зачем метеоролог поднимается ввысь на аэростате, зачем вулкановед старается проникнуть в кратер вулкана? — сказал он. — Для того, чтобы находиться в той среде, которую изучаешь. Наблюдая за температурой, за поведением грунта, за состоянием и сохранностью разных вещей в подземелье, мы находимся не сверху, а среди вечной мерзлоты, внутри ее толщи. Мы проникли сюда, в царство мертвого покоя, чтобы без помех изучать мерзлоту и учиться управлять ею!

У выхода из Игарской протоки нам повстречались сразу два лесовоза. Они прошли мимо, огромные, с высоченными бортами, и солидно приветствовали нас басистыми голосами свистков. Их трюмы не были загружены, и винты за кормой вращались наполовину в воздухе.

За Игаркой на берегах появился лед. Он остался здесь после весеннего ледохода. Беспорядочно нагроможденные глыбы сверкали на солнце, напоминая о грозной силе стихии.

Мы приближались к границе леса и тундры. Лес чах на глазах, становился все ниже и реже. Однажды с севера подул довольно крепкий ветер; теплоход стало заметно качать на поднявшихся волнах.

Утром уже нельзя было выбегать на палубу в одной майке: в воздухе чувствовалось холодное дыхание океана, хотя солнце не заходило вовсе и стены кают той стороны судна, которая обогревалась его лучами, были горячи на ощупь.

От Игарки до Дудинки больше двухсот пятидесяти километров. Течение здесь слабое, река мало помогает каравану. После стремнин верховьев, где струи так и подхватывали судно, кажется, что плывешь по стоячей воде огромного озера.

Наконец на правом берегу реки показался высокий холм с радиомачтами. Этот холм, у подножья которого расположена Дудинка, едва ли не последняя береговая возвышенность на пути к океану.

Около Дудинки часто дуют сильные ветры, и Енисей постоянно бьет о берег неумолчными волнами.

На причалах порта стоят краны с цепкими стрелами-хоботами, переносящими, по воздуху огромные ящики; вдоль берега снуют железнодорожные составы, а за ними видны новые большие дома.

Трудно было поверить, что тут еще недавно лепились по косогору жалкие избушки села, в котором едва насчитывалось двести жителей.

Но по старым представлениям о Севере поселок с двумястами жителей был уже явлением выдающимся. Фритьоф Нансен, путешествуя по Енисею в 1913 году, назвал Дудинку "Северной Москвой", важнейшим пунктом всего округа, откуда направляется все сообщение и торговля на восток, в тундру.

Нансен описал свои впечатления о Сибири в книге, которую он озаглавил "В страну будущего".

"Я полюбил, — писал он, — эту огромную страну, раскинувшуюся вширь и вдаль, как море, от Урала до Тихого океана, с ее обширными равнинами и горами, с замерзшими берегами Ледовитого океана, пустынным привольем тундры и таинственными дебрями тайги, волнистыми степями, синеющими лесистыми горами и вкрапленными в эти безграничные пространства кучками людей".

Знаменитый исследователь полярных стран верил, что Сибирь еще дождется лучших времен, поры своего расцвета. После революции он стал другом Советской страны и был избран почетным членом Московского совета и Академии наук СССР.

В Дудинке Нансен повстречал рослого и крепкого человека, с виду охотника. Его выразительное лицо было гладко выбрито. Нансену незнакомец напомнил знаменитого полярника Амундсена, когда тот сбрил бороду.

— Бегичев, Никифор Алексеевич, — сказал незнакомец, протягивая путешественнику руку.

Завязалась беседа. Но чем больше говорил Бегичев, тем сильнее хмурился, недоверчиво покачивая головой, Нансен.

Бегичев рассказывал, как недалеко от устья реки Хатанги ему посчастливилось открыть большой остров. Откуда мог взяться большой остров, думал Нансен, в тех широтах, где побывало на своих кораблях уже немало путешественников, не видевших там суши? Наверное, этот молодец попросту хвастун, не лишенный воображения. "Остается предположить, — записал норвежец, — что в цифровые данные Бегичева вкралось несколько лишних нулей". Нансен думал, что Бегичев сильно преувеличил размеры острова.

Кто же все-таки из двух собеседников, встретившихся на хмуром берегу Енисея, был прав? Ответ можно найти на любой карте Сибири. Против устья реки Хатанги изображен большой остров. Надпись не оставляет сомнений: "остров Бегичева".

Значит, ошибся Нансен.

Но нужно сказать, что не только он, а и многие другие, кому приходилось слушать рассказы боцмана Бегичева, не сразу им верили.

Бегичев прожил жизнь полярного следопыта, полную удивительных приключений. Он вдоль и поперек исколесил снежную бескрайность таймырской тундры.

О нем говорили, что он опоздал родиться, что ему нужно было жить в те времена, когда русские землепроходцы вроде Дежнева или Пояркова в поисках новых "земель изобильных" совершали на свой страх и риск отчаянно дерзкие экспедиции. Так и укрепилась за Бегичевым слава последнего одиночки-землепроходца.

Трудно рассказать о всех путешествиях Бегичева. Юношей он покинул маленький городок на Волге, служил на флоте, стал боцманом парусного корабля "Герцог Эдинбургский", потом отправился с полярной экспедицией Толли на поиски легендарной Земли Санникова. Вернувшись из плавания, он пошел добровольцем на русско-японскую войну и за спасение во время боя миноносца "Бесшумный" был награжден георгиевским крестом. На Енисей Бегичев приехал после войны, в 1906 году. К этому времени Географическое общество за участие в экспедиции Толля наградило его золотой медалью. Бегичев находился в расцвете сил и жаждал самостоятельных экспедиций и самостоятельных открытий.

Среди кочевников снежной тундры, простиравшейся вдоль берегов Северного Ледовитого океана, с давних пор ходили слухи о таинственной "Земле дьявола". Раскуривая трубки, старики вспоминали храбрых охотников, которые пытались проникнуть на этот таинственный остров, но не возвращались назад. Наверное, на острове они попадали в лапы дьявола — шайтана… Так говорили старики.

Но вот по тундре разнеслась новость: "Улахан-Анцифор" — "Большой Никифор" — хочет сам узнать, есть ли в океане остров и верно ли, что на нем живет шайтан.

Обычно острова открывают, плавая на кораблях. Но у Бегичева корабля не было. Он решил отправиться на поиски таинственного острова в самый разгар полярной зимы, когда от лютого холода трескается земля. В это время океан скован льдом. Пусть быстроногие олени заменят корабль, а верные спутники — команду. Вперед, через глыбы льда, вперед, в безмолвие снежной пустыни!

Когда смельчаки уже совсем выбиваются из сил, перед ними в туманной мгле возникают очертания большого острова. Вот она, "Земля дьявола"! Множество драгоценных песцов и диких оленей, никогда не видевших человека, радуют глаза охотников. Но раньше всего надо обследовать остров.

Со старой бусолью и шагомером маленькая экспедиция отправляется вдоль берега. Остров тянется на десятки километров. Путники натыкаются на признаки каменного угля. В другом месте найдена земля, пахнущая нефтью. Они уже заканчивают обход, как вдруг идущий впереди Бегичев, вскрикнув, устремляется вперед.

Изба! Неужели на острове есть люди? При дрожащем свете спички путешественники видят внутри избы кучу полуистлевших шкур, старинные алебарды — топоры на длинных ручках, костяные шахматные фигурки странной формы. Судя по всему, эту древнюю избу построили две-три сотни лет назад. Может быть, здесь когда-то жили смелые русские мореплаватели, отваживавшиеся проникать далеко на восток вдоль побережья Ледовитого океана…

Через несколько месяцев путешественники вернулись на материк с богатой добычей: шкурами песцов, моржей, белых медведей и мамонтовой костью, которая на острове встречалась в изобилии. Бегичев поспешил в Петербург. Он сделал доклад в Академии наук и в Географическом обществе. Смелый исследователь был награжден второй золотой медалью, а "Земля дьявола" получила название острова Бегичева.

Открытие сделало имя следопыта известным в Петербурге. Ему даже предложили остаться в столице. Но в столичном мире многие смотрели свысока на откуда-то взявшегося боцмана, никаких ученых званий не имевшего и вздумавшего вдруг открывать острова. Душно показалось Бегичеву и среди дельцов, сразу же попытавшихся извлечь из его открытия свои выгоды.

"В больших городах, — записал он в своем дневнике, — всё нужны деньги и деньги. Хотя у меня были деньги, но я их не жалел и не походил на других: часть истратил, а остальные роздал знакомым, кто в них нуждался… Я решил вернуться на старые места, к берегам Ледовитого океана, где чувствовал себя ни от кого не зависимым и совершенно свободным гражданином".

И вот Бегичев снова там, где глухо бьются волны в пустынный первобытный берег. Тут он у себя дома! Тут у него множество друзей, простых, бескорыстных, верных. Так же, как и он, кочуют они по тундре, промышляя диких оленей и белоснежных песцов. Вся тундра знает высокую, статную фигуру следопыта. В любом становище ему всегда дадут место у костра, кусок жирной оленины, шкуру для ночлега. Имя "Улахан-Анцифор" знают и старики и дети. Есть, впрочем, у Бегичева и другое прозвище: "Человек-море".

Так идут годы. Много "белых пятен" разведал Бегичев. Побывал он и в отрогах таинственного хребта Бырранга, где, по слухам, водится драгоценный голубой песец; спускался вниз по дикой реке Пясине; на простой лодке плавал вдоль побережья Ледовитого океана, выслеживая морского зверя.

Однажды, когда Бегичев объезжал на собаках песцовые ловушки, его догнал нарочный с пакетом из столицы. Видно, дело было важным: посыльный торопился, от его упряжки пар так и валил.

Бегичев ломает сургучные печати. Так вот оно что! Два корабля знаменитой экспедиции Северного Ледовитого океана, "Таймыр" и "Вайгач", затерты льдами. Удастся ли им выбраться из ледового плена — неизвестно. Недалеко от них зимует на судне гидрографической экспедиции капитан Свердруп. Положение тревожное: на судах нехватает продовольствия и топлива. Нужна помощь. Не возьмется ли он, Бегичев, организовать на оленях экспедицию через тундру для того, чтобы в крайнем случае снять часть команды с кораблей?

— Да, — сказал Бегичев. — Да, возьмусь. Моряк в беде товарищей не оставляет.

А дело уже приближалось к весне. Невесело путешествовать по тундре зимой, а в распутицу просто невозможно. С теплыми днями набухают топкие болота, вздуваются сотни безыменных рек. Ну, а дорог в тундре не бывает, мостов тоже.

Что же сделал Бегичев? Он собрал тысячу оленей, чтобы в пути непрерывно менять их в упряжках, не давая уставать. Этот огромный караван следопыт повел за собой. Погонщики оленей знали, что "Человек-море" бесстрашен, но и они не могли взять в толк, как он сумеет преодолеть реки. Как раз одна из них, широкая, быстрая, не обозначенная ни на каких картах, преграждает каравану путь.

— Смотри, смотри! Однако Улахан-Анцифор ум кружал (то-есть сошел с ума), — шепчут друг другу кочевники.

А Бегичев привязывает себя к двум оленям и гонит их в ледяную воду. Олени — хорошие пловцы. Только рога мелькают в волнах. Но вот на самой середине реки происходит что-то непонятное. Ну, конечно, перепутались веревки! Неужели погибнет "Человек-море"? Нет, вот он взмахом ножа разрубает узел и, ухватившись за шею животного, сильно загребает другой рукой. Выплыл!

Велика сила примера. Одна за другой входят упряжки в воду, и после шести часов борьбы со стихией весь огромный караван, или, как его называют на Севере, аргиш, оказывается на другом берегу. А впереди снова топь тундры, снова неизвестные реки…

17 июня 1915 года, после сорока семи дней нечеловечески трудного пути, головную оленью упряжку, на которой сидел Бегичев, заметили в бинокль с судна Свердрупа. Капитан едва верил глазам своим. В честь Бегичева грянул салют, его обнимали, подбрасывали в воздух. Когда Свердруп передал по радио весть о прибытии экспедиции на другие корабли, оттуда дважды запрашивали: точно ли, что прибыл именно Бегичев? Действительно ли всему каравану удалось пройти там, где в такую пору раньше никто не рисковал пробираться?

А Бегичев в это время наносил на карту открытые им реки. Ту, в которой он едва не утонул, назвал Лидией, другую большую реку — Тамарой: в честь своих дочерей.

В 1920 году норвежское правительство, обратясь за помощью к советскому правительству, назвало имя полярного следопыта как одного из людей, могущих оказать наибольшую пользу в трудном деле. А дело было вот какое.

Полярный путешественник Амундсен, дрейфовавший во льдах на судне "Мод", послал двух своих спутников, Кнутсена и Тессема, с донесением на остров Диксон. Смельчаки пошли, и след их затерялся в ледяной пустыне. Никто их больше не видел.

Произошла какая-то трагедия. Но какая? Где погибли норвежцы?

Бегичев должен был ответить на эти вопросы.

Весна 1921 года. Опять следопыт ведет вдаль олений караван. Путь чертовски труден. От непосильных переходов гибнут олени. Мириады комаров жалят путников, отравляя им короткие минуты отдыха. Тундра чавкает под ногами, ноги глубоко уходят в вязкую почву. Но вперед, только вперед идет караван.

Наконец достигнут мыс, где норвежцы должны были вступить на материк. Обнаружена их записка: "Идем к Диксону, все благополучно". Но ведь шли они три года назад, время стерло все следы…

— Нет, — говорит Бегичев, — следы должны быть. Надо только уметь их найти.

И он поворачивает экспедицию вдоль побережья. Через сто километров — находка: размокшая, истрепанная карта Сибири с надписями по-норвежски.

— Мы на верном следу, — говорит Бегичев. — Вперед!

Меж тем давно кончилась весна, отцвела тундра, минуло короткое полярное лето.

Начались уже осенние заморозки, когда экспедиция добралась до мыса Приметного.

И тут Бегичев находит обгоревший скелет. Вокруг валяются очки, карманный барометр, норвежская монета. Сомнений нет: один из двух погиб здесь. После изнурительных странствований люди и олени едва держатся на ногах, а цель экспедиции достигнута лишь наполовину.

Наполовину! Не любил Бегичев этого слова. Он должен найти второго норвежца. Друзья отговаривают его: что за безумие, ведь легче разыскать иголку в стоге сена… Следопыт только упрямо хмурит брови.

И он нашел останки второго спутника Амундсена! Нашел уже на следующий год, на побережье около острова Диксон. Норвежское правительство поблагодарило советское правительство за блестящие результаты поисков. Полярному следопыту были высланы золотые часы с надписью: "Храброму и отважному Бегичеву — от благодарной Норвегии".

Никифор Алексеевич Бегичев умер в мае 1927 года. Последним его делом была организация первой на Севере охотничьей кооперативной артели "Белый медведь". Он не хотел больше оставаться одиночкой, он решил доказать, что и охотникам надо трудиться сообща, коллективно.

Неутомимый следопыт, много сделавший для развития Севера, оставивший добрую память на земле, похоронен под высоким деревянным крестом на берегу Ледовитого океана. Но не пустынен уже этот берег. Там, где стояло одинокое зимовье бегичевской артели, теперь большой поселок рыбаков и звероловов. Сюда приходит с товарами теплоход. На его борту крупными буквами выведено название: "Бегичев".