Енисей - река сибирская

ГЛАВА ХIII. ДЕЛЬТА

В безыменной бухте. — Карта дельты. — Рыбное царство. — О рыбаках, рыбе и рыбоведе. — Деревья-лилипуты. — Тундра весной, — "Белые клыки" Таймыра. — Пути кочевий. — Оленегонная лайка. — Бреховский архипелаг. — Цифры гидрографа. — Гигантские теплопроводы Заполярья.

Ветер, начавшийся в полдень, и не подумал утихомириться к ночи. Напротив, он все крепчал и крепчал. Наш бот заблаговременно скользнул в небольшую бухту, чтобы переждать здесь непогоду. Правда, угрюмый мысок, который должен был защищать его от порывов ветра, плохо справлялся со своими обязанностями, и нас изрядно качало; но все же здесь было спокойнее, чем в открытом плесе Енисея.

Всю ночь в борта сильно плескалась волна, ветер временами принимался противно завывать в каких-то щелях, кругом все поскрипывало, потрескивало, — одним словом, бот "разговаривал", жалуясь на шторм. Засыпая, я думал о том, что ветер летит к нам с океана и, возможно, где-нибудь отважный экипаж борется за жизнь, матросы скользят по обледеневшей палубе, а радист лихорадочно стучит ключом, сообщая миру координаты терпящего бедствие корабля.

Проснулся я от очень знакомого звука:

— Ку-ку-реку!

"Не может быть! Откуда тут взяться петуху?" мелькнуло у меня в сознании. Но петух закричал вторично. Окончательно стряхнув сон, я вспомнил про ящики на корме. Там были подарки для рыбаков. Очевидно, самый горластый подарок и разбудил меня спозаранку.

Я оделся и вышел на палубу. Брр! Ну и погодка! В лицо хлестал косой дождь. Вода, небо, берег — все было серым и тусклым. Снова закричал петух: вот, мол, пусть бот прыгает на волнах, пусть мы в незнакомом месте — мое делю кукарекать…

На мостике никого не было. Вахтенный в торчащем коробом брезентовом дождевике, угрюмо нахохлившись, грелся в рубке. Я поспешил юркнуть туда же. Ветер сердито захлопнул за мной дверь.

Перед вахтенным лежали "Судовой журнал промыслового бота "Бурный" и морская карта.

— Барометр вверх пошел, — сказал вахтенный, — а перемены что-то не видно. В такую погоду с якоря не снимешься.

Он закурил папиросу и уставился на стекло рубки, по которому, обгоняя друг друга, бежали бесчисленные струйки дождя.

Я принялся рассматривать карту. На ней были изображены дельта Енисея и Енисейский залив, которые нашему "Бурному" предстояло пройти по пути к острову Диксон.

Итак, где Дудинка? Вот она. Мы покинули ее позавчера. Я едва успел вернуться к отплытию "Бурного" из города в тундре. Вот на правом берегу, недалеко от Дудинки, кружок Усть-Енисейского порта. Мы прошли мимо этого места, не останавливаясь, и я успел лишь разглядеть строения большого консервного завода. От Усть-Енисейского порта началась дельта великой реки. Вчера мы вступили в нее.

— Как называется бухта, где мы теперь находимся?

Вахтенный склонился над картой.

— Вот эта бухта, — сказал он. — А названия она не имеет. Просто так, безыменная бухта.

"Хорошо бы окрестить ее именем нашего бота, — подумал я. — Бухта "Бурного" — звучит хоть куда. Жаль, что не мы ее открыли и не можем написать это название на карте дельты!"

Что такое дельта? Это разветвление реки у ее устья на несколько, обычно расходящихся веером, рукавов. Река приносит с собой множество мельчайших частиц песка, ила и других наносов и складывает их на пороге моря или океана. Сделать это раньше ей мешает течение, не дающее частицам оседать на дно. Обычно наносы, если только их не размывают сильные морские приливы и отливы, образуют целые острова, заставляя реку в поисках дороги разделяться на новые и новые рукава. Кстати, само название "дельта" происходит от греческой буквы "дельта", изображаемой в виде треугольника. И действительно, многие реки имеют треугольную, расходящуюся метелкой дельту. Но Енисей и тут отличается от большинства других рек, и об этом убедительно и наглядно рассказывала карта.

Сначала он ведет себя как полагается: дробится на рукава и образует огромный Бреховский архипелаг. Я прикинул циркулем: между основными берегами получалось где пятьдесят, а где и шестьдесят километров. Ближе к правому берегу была начерчена пунктирная линия, и надпись поясняла, что это Большой корабельный фарватер, глубоководный путь океанских гостей.

Если бы сразу за бесконечными Бреховскими островами начиналось море или залив, все было бы обычным. Но нет! Енисей не хочет так быстро терять самостоятельность. Его рукава снова сливаются в одно широкое русло. Острова исчезают. Если бы не значки, которыми обозначают мели, ничто бы тут не напоминало дельту: от берега до берега — безграничное пространство чистой воды. Не зря это место называют "Большой переправой".

Показав, что он умеет постоять за себя и не хочет дробить свои струи даже перед лицом могучего океана, Енисей сжимается за "Большой переправой" для решительного прыжка.

Вот у селения Гольчихи самое узкое место — горло реки: между берегами всего восемь километров. Но это уже последнее усилие Енисея остаться рекой. Еще немного — и вот от мыса Сопочная Корга свободно и широко разлились воды Енисейского залива Карского моря. Левый берег сразу отлого уходит на запад. Правый, изрезанный редкими бухтами, идет почти прямо на север и лишь у острова Диксон круто поворачивает на восток.

…Барометр не подвел нас. В полдень застучал мотор, и "Бурный" не спеша покинул бухту. Мы вышли на открытое место. Ветер уменьшился, дождь перестал, но волны с барашками все еще продолжали свой танец, брызги летели на палубу, и судовой кот Котофей Иваныч долго не решался перебежать открытое место между выходом из каюты и кормой, где повар чистил рыбу.

Рыба! Дельта Енисея — ее царство. Посмотрите в бинокль на горизонт — и вы непременно увидите паруса рыбачьих ботов и лодок, прыгающих по волнам сердитой реки, избушки приезжих рыбаков и дымящие на отлогих берегах чумы кочевников, сети, растянутые для просушки, бочки, предназначенные для засолки улова. Кажется, что прибрежный песок перемешан с рыбьей чешуей, что ветер дует из рыбной лавки, что в воду добавлен селедочный рассол. За обедом на закуску — икра, на первое — уха, на второе — отварная осетрина. И говорят в здешних местах, по-моему, только о рыбаках и рыбе.

Наш бот не составил исключения. В числе его немногих пассажиров оказались рыбовед из Ленинграда, бывавший ранее на Енисее, и два рыбака из небольшого промыслового поселка за Гольчихой. Пользуясь численным превосходством, эта троица за общим столом не давала никому слова молвить.

— Я утверждаю, — горячился рыбовед, — я утверждаю, что мы мало знаем и плохо используем рыбные богатства Енисея.

Степенный рыбак, обычно выпивавший за один присест полсамовара, не спеша возражал:

— Почему не знаем? Знаем. С малых лет на рыбном деле, нагляделись…

— Ну хорошо, хорошо, — нетерпеливо подскакивал рыбовед, — что вы знаете о биологии здешних рыб? О том, как они живут? Где мечут икру?

— И это знаем, — отрезал рыбак и, отставив в сторону стакан, пустился в длинное повествование.

Он говорил о каждой породе рыб в отдельности. Выходило, что есть рыбы хитрые, бойкие, спокойные, нахальные, проворные.

Выходило, что у них есть свой календарь, свои законы. Выходило, что в Енисее есть постоянные жители, есть гости. Омуль, муксун, сельдь, осетр гуляют в заливе или дельте, пока не приходит время метать икру. Тогда они отправляются в далекий путь вверх по реке. Первыми едут отряды осетров — сразу как только река освобождается ото льда. Муксун и сельдь трогаются позже. Последним идет омуль. Этот ход рыбы называется весенней путиной. Положив икру, морские гости осенью отправляются обратно к океану. Стерлядь, тугун, чир, таймень, щука не склонны к далеким путешествиям. Это домоседы, им и в Енисее хорошо.

— Возьмем, к примеру, нельму, — говорил рыбак. — В заливе ей вода не по вкусу — солона. Компании эта рыба не любит, плавает больше в одиночку, выбирает места помельче. Нельма — главный енисейский душегуб. В мелких местах она за рыбьей молодью охотится. Ну, кроме нельмы, есть еще хищники: корюшка, например, по-нашему — зубатка. Эта тоже у берега норовит ходить, но только не в одиночку, а табуном. И осетр и омуль, к примеру, поднимаются вверх по реке на сотни верст, но только осетр идет в притоки, а омули там никто не видывал. Осетр, если по своим делам в реке задержится, не горюет: выберет омут поглубже и зимует там, как у себя дома. А омуль к себе в залив торопится, так, словно за ним нечистая сила гонится. Отощает весь, ослабеет…

— Отощает? Еще бы! — вмешался тут рыбовед. — Енисейской рыбе частенько приходится сидеть на скудном пайке. Мне не нужно объяснять вам, что многие породы рыб питаются моллюсками, личинками насекомых, подводными растениями, крохотными рачками и другими мелкими жителям" воды, которых мы называем планктоном. Так вот, этим основным рыбьим кормом Енисей в двадцать раз беднее Волги!

— Это почему? — недоверчиво вскинулся рыбак.

— А потому, — назидательно сказал рыбовед, — что даже самые мелкие живые существа любят тепло. Какова температура воды волжской дельты в июне? Двадцать градусов. А енисейской? Пять градусов!

— Замерзает, стало быть, у нас в Енисее планктон-то этот, — промолвил второй рыбак, до сих пор не принимавший участия в разговоре.

— Не замерзает, — поправил рыбовед, — а слабо развивается.

— Ну, рыбам-то это, пожалуй, все равно, — сказал первый рыбак. — Так, по-вашему, выходит, что раз корму мало, то и рыбы много не жди? Выходит, что улов у нас намного не увеличишь?

— Да ничего подобного! — вскочил рыбовед. — Ничего подобного! В "бедном" Енисее столько рыбы, что вы и не представляете. Но ловить ее надо умеючи.

Тут уж рыбаки вышли из себя. Значит, они рыбу ловить не умеют? Вот это новость! Но рыбовед не сдавался. Он бывал здесь лет десять назад и сам все видел. Разве это порядок, когда многие рыбаки приезжают в низовья только на путину? Рыбацкий караван отправляется вниз по реке следом за льдом. Плывут пароходы, железные баржи, промысловые боты. Плывут недели, а иногда и месяцы: ведь дельта очищается ото льда лишь в самом конце июня. А для чего плывут? Чтобы к началу октября уже отправляться в обратный путь, не успев даже обжиться на промысле как следует.

Но это еще не все. Где и как ловят рыбу енисейские рыбаки? Они ждут, пока рыба сама придет к ним! Да-да, они не ищут рыбу, а ждут на прибрежных песках до тех пор, пока косяк сельди или муксуна не завернет в их воды. Слов нет, стрежневой невод длиною в полкилометра — хорошая вещь, но ведь пока его выберут из воды вручную, рыбе ждать надоест… Все это особенно печально потому, что в Енисее водится исключительно высокосортная рыба. Из нее приготовляют великолепные консервы, балыки, маринады. Малосольный енисейский омуль или копченая енисейская сельдь — настоящее лакомство.

— Енисей — это деликатесный цех рыбной промышленности нашей страны, и тут не годятся старые методы, — горячо закончил рыбовед.

Произнеся эту речь, он победоносно взглянул на рыбаков. Но те, как видно, вовсе не были сражены его доводами. Они улыбались, поглядывая друг на друга.

— Дорогой товарищ, — сказал наконец один из них, — извините, конечно, но только вы малость отстали. О моторно-рыболовецких станциях, полагаю, слыхали? А того не знаете, что у нас их вместе с рыбозаводами двадцать штук. Сила-то какая, техники всякой сколько! Вот вы о стрежневых неводах говорили. Так ведь у нас к их выборке машина приставлена. И насчет того, что ждем мы у моря погоды, вы зря упрекнули. На судах-сейнерах наши разведчики рыщут по реке, а как только найдут рыбу, так сейчас вызывают по радио колхозные боты и лодки: пожалуйте, мол, есть над чем потрудиться. А то, о чем вы рассказывали, верно, было лет десять назад. Но только с тех пор мы многое сделать сумели. Вот так-то…

И он с усмешкой посмотрел на сконфуженного собеседника.

Я в детстве думал, что тундра бывает обязательно ровная, как стол, и что летом она приятного темнозеленого цвета.

У нас в школе висела картинка, изображавшая нечто вроде огромного луга, по которому бродят олени с ветвистыми рогами. В углу картинки стоял островерхий чум, над ним вился дымок. У чума сидели люди в неуклюжих кафтанах мехом наружу. Наверное, им было очень жарко и неудобно. На картинке присутствовал еще мальчик, который стрелял из лука в стаю гусей, треугольником летящих над самым чумом. Под всем этим было написано: "Тундра летом".

Тундру мы увидели уже недалеко от Дудинки. Правда, там еще росли деревья, но что это были за деревья! По возрасту им давно полагалось вытянуть стройные стволы вверх и бросить на землю густую тень. Но на вечной мерзлоте, не дающей глубоко пускать корни, под свирепыми ветрами, гнущими все живое к земле, лесные великаны выродились в жалких, корявых лилипутов.

Человек сверху смотрит на столетнее дерево, едва доходящее ему до пояса.

Он с изумлением видит знакомые листья на каком-то жалком кустарнике, расползшемся в стороны. Неужели это береза? Да, это береза. Вот во что превратила тундра белоствольную красавицу!..

Но даже эти приспособившиеся к суровым условиям жизни деревья встречаются в тундре далеко не везде.

Та тундра, которую можно было видеть с палубы "Бурного", совсем не походила на пышный зеленый ковер. Она была какого-то желто-бурого цвета, с пятнами голой земли; лишь кое-где по ложбинкам можно было заметить зеленоватые оттенки увядающих трав. Ранняя осень с холодными утренниками, когда вода покрывается тонкой корочкой льда, а земля становится серебристой от инея, уже прокралась сюда. Все отцвело, поблекло, потускнело.

Но тундра бывает и совсем другой, незабываемо прекрасной. Приезжайте-ка сюда в июне — и вы увидите ее в пышном и радостном весеннем наряде.

…Ярко светит солнце. Белые облака обгоняют друг друга на бледноголубом небе. И торопятся не только они; все живое на этих широтах спешит радоваться, буйно цветет в теплых солнечных лучах.

Вчера еще однотонная, однообразная, тундра начинает блестеть тысячами озер, озерков и лужиц. Снега растаяли, а воде деться некуда. На юге вешние воды мчатся с гор и холмов в реки, их гостеприимно впитывает почва. В тундре почва оттаивает только сверху: ниже дремлет вечная мерзлота, вода доходит только до нее и останавливается. Без добротных сапог лучше и не пробовать бродить по этому весеннему месиву, хлюпающему, чавкающему, всхлипывающему под ногами. Пройдешь километр, а кажется, что прошел двадцать, с непривычки ноет каждая косточка.

Но трудно удержаться от того, чтобы не навестить знакомый бугорок поблизости от поселка. Он меняется прямо на глазах. Вчера еще пробивалась здесь первая зелень, а сегодня он зазеленел весь, да и кругом, насколько можно окинуть взглядом, тундра покрылась весенней нежнейшей зеленью.

А птицы! Появились первые вестницы весны — маленькие пуночки. Высоко-высоко летят лебеди. Следом за лебедями появляются несчетные стаи гусей и уток. Караваны воздушных странников замыкают быстрые кулики, красногрудые и черногрудые красавицы гагары, прилетающие уже в разгар весны.

Что за раздолье пернатым в этом бескрайном зеленом просторе! Они прилетели сюда, чтобы вывести и вырастить птенцов. Лебедь выбирает для гнезда дикие и недоступные места в самых глухих углах тундры. Остальные птицы селятся на берегах рек и озер. Редко тревожит их здесь человек. Тут их царство. Гомон, крик, писк птенцов, кудахтанье, гоготанье, хлопанье крыльев не умолкают ни на минуту. Всюду жизнь, всюду радость…

Прекрасна тундра весной! Но время ее пышного цветения коротко и быстролетно. Сейчас, когда мы плыли на "Бурном", тундра была уже тронута осенью.

Вид, который открывался нам, еще раз подтверждал, что тундра далеко не всегда представляет собой равнину. Мы располагали наглядным доказательством, что она может быть холмистой и даже гористой: на берегах, особенно на правом, то тут, то там появлялись утесы, покрытые лишайниками, а далеко на горизонте виднелись какие-то хребты.

Мы плыли теперь в пределах Таймырского национального округа. Дудинка была его центром. К северу он простирался) до океана. Три четверти миллиона квадратных километров забрал этот заполярный округ в свои границы — три четверти миллиона километров вечной мерзлоты, болотистой тундры, редколесья, горных увалов, покрытых мхами.

Здесь обитают северные оленеводы и охотники. Левый берег реки, поближе к заливу, населяют ненцы. Нганасаны, или тавгийцы, издавна кочевали к востоку от Енисея, располагая свои зимние становища поближе к границе леса, а летом забираясь в самые глухие и дикие места Таймырского полуострова, где бродит непуганый зверь, а в озерах гуляет жирная рыба. Соседствующий с нганасанами народ — саха — был гораздо менее склонен к утомительным летним перекочевкам к океану и чаще ограничивался небольшими переходами в поисках лучших пастбищ для оленей. Велики просторы полуострова Таймыр, места тут много, людям не тесно. Сегодня оленеводов встречали здесь, через неделю они уже откочевывали за триста километров, и никто не мог сказать точно, где их можно было встретить еще три дня спустя. В тундре нет дорог. Пути кочевий выбирались в зависимости от того, где лучше пастбища, где хорошо ловится рыба и добывается зверь.

Вон на мысу, поближе к воде, два островерхих чума. Подкрутим-ка винт бинокля. Теперь видно, что у костра стоит человек и смотрит в нашу сторону: что, мол, это за судно идет?

До чумов еще далеко, и мы поровняемся с ними не раньше чем через полчаса. Однако капитан, мельком взглянув в бинокль, уверенно говорит:

— Саха на рыбную ловлю вышел.

— Почему вы думаете, что это Саха?

Капитан смотрит на меня снисходительно:

— Бисер, — отвечает он. — Бисерные вышивки на рубахе. Саха очень любят эти вышивки и делают их с превеликим искусством. Никакой другой житель тундры, кроме Саха, не вышьет так здорово.

Снова берусь за бинокль. Действительно, можно различить красивый узор на одежде человека, который теперь спустился к самой воде. За ним идут три собаки — три здоровенных пса, не похожих на юрких таежных лаек, с которыми эвенки ходят на охоту за белкой.

Очевидно, это ездовые "туруханцы".

Мне не приходилось самому ездить зимой на туруханских собаках, и я до сих пор сожалею об этом. Бывалые люди утверждают, что здешние собаки по выносливости, сообразительности и неприхотливости вполне могут поспорить с псами Аляски, с "белыми клыками", так хорошо описанными Джеком Лондоном. Говорят, что туруханские собаки тянут легкие санки — нарты — там, где даже олень, этот вездеход тундры, оказывается бессильным.

И этому можно поверить. Во всяком случае, ту работу, которую выполняют собаки летом, вряд ли способно выполнить какое-либо другое животное. Речь идет о тяге лодок.

Где-то около устья Нижней Тунгуски я впервые наблюдал, как четыре собаки, запряженные в лямку, тащили против течения довольно большую лодку. Видимо, эта работа не казалась им особенно тяжелой, потому что они быстро и резво перебирали ногами. В лодке сидел человек с кормовым веслом. Берег был ровный, и все шло как нельзя лучше.

— Ну, а если бечева запутается или камень по дороге попадется? — спросил я тогда нашего лоцмана. — Наверное, хозяину поминутно из лодки вылезать приходится?

— Нет, зачем же ему вылезать! — удивился лоцман. — Вожак сам дорогу выбирает, сам соображает, где и как тянуть, чтобы бечеву не запутать.

Это уже слишком! Видимо, лоцман заметил на моем лице недоверие, потому что добавил:

— Поплаваете подольше, сами увидите.

И вот где-то около Дудинки я, действительно, увидел то, о чем он говорил.

Хозяин, пожилой рыбак, сел в лодку и взял кормовое весло. Собаки, запряженные в лямку, с холщовыми хомутиками на задней половине туловища, терпеливо ждали, пока он поудобнее устраивался в лодке и размещал разную кладь. Но вот хозяин издал губами какой-то звук, видимо означающий "вперед", и собаки, не мешая друг другу, тронулись за вожаком, крепким, широкогрудым псом с прокушенным и сморщенным ухом.

Вдоль сравнительно пологого берега стояли наполовину вытащенные из воды лодки. Их носы задирались кверху. Вожак, а за ним остальные псы обошли первую, небольшую лодку, отойдя подальше от воды и поднявшись повыше. Бечева протянулась над носом лодки, не задев его. Но рядом стояла еще одна, уже большая лодка. Вожак вскочил на ее борт, пробежал по скамейке, на которой обычно сидят гребцы, и соскочил на песок. Он правильно рассчитал, что это препятствие обойти по берегу нельзя: не хватит бечевы, придется карабкаться чересчур высоко.

Хозяин собак, увидев, что я заинтересовался ими, решил показать мне все их искусство. Он крикнул — собаки пошли быстрее. Снова крикнул — они остановились. Свистнул как-то по-особенному — и собаки, после минутного колебания, полезли в воду и поплыли к лодке.

— Каждое мое слово понимают, — сказал мне рыбак, довольно ухмыляясь. — Эх, друзья мои верные!..

И он протянул было руку, чтобы погладить вожака. Но тот как раз в этот миг решил отряхнуться после купанья и обдал хозяина брызгами, как бы намекая на то, что вот, мол, ты зря заставил нас лезть в эту холодную воду, ведь не собираешься же ты переправляться тут с нами на другой берег…

Человек обитает в тундре уже много веков, несмотря на суровость климата и скудость полярной природы. Но без собаки и оленя его жизнь на Севере была бы совершенно невозможной — по крайней мере в те времена, когда там не было ни самолетов, ни аэросаней, ни железных дорог, ни факторий. Прирученный человеком северный олень был очень неприхотлив. Пожалуй, это одно из самых неприхотливых животных в мире. Он почти не требовал ухода и честно служил человеку. Но человеку пришлось приспосабливаться к образу жизни своего кормильца. Человек стал кочевать вместе со стадами.

Сначала кажется непонятным, почему оленеводу нужно совершать длинные перекочевки. Неужели нельзя пасти оленей так, как пасут коров — где-нибудь поблизости от селения? В том-то и дело, что нельзя. Ягель, этот наиболее любимый оленем лишайник, растет чрезвычайно медленно, прибавляясь на два-три, в самом лучшем случае на пять миллиметров в год. Мало того, он питателен лишь в первые годы своего роста, а потом становится жестким и невкусным. Но и это еще не все. Олени обрывают только верхушку ягеля, используя для корма незначительную часть этого не спешащего расти лишайника. Если добавить, наконец, что олень не любит пастись там, где прошли до него другие олени, и в этом случае больше топчет корм, чем ест, — то станет ясным, почему даже для небольшого стада нужны огромные пастбища. Оленеводы и кочуют по тундре, возвращаясь на старые ягельники только лет через десять-двенадцать. За это время успевает немного отрасти даже медлительный лишайник. Однако для того чтобы пастбище стало таким, каким оно было до первого прохода стада, нужно целых двадцать лет!

Самыми искусными оленеводами таймырской тундры считаются нганасаны и ненцы. Весной, в конце апреля, еще до того, как разольются реки, в тундре всюду видны весенние "аргиши" — караваны оленеводов, которые со стадами, жилищами и всем своим нехитрым скарбом движутся на север. Там, на севере, нет такого обилия комаров и прочего гнуса, там жадные насекомые не доводят оленя до бешенства, не заставляют его дико и исступленно метаться.

Нганасану или ненцу не надо готовить сани летом, а телегу зимой. Для тундры эта пословица вовсе не подходит. Здесь зимой и летом ездят на одних и тех же нартах — легких, высоких санках с широкими полозьями. Эти санки совсем неплохо скользят по влажному месиву тундры, там, где самое прочное колесо не выдержало бы и часа езды.

У подножья безыменных хребтов Таймыра, на берегах рек, не всегда обозначенных на карте, проводят оленеводы лето, медленно перегоняя стада с уже выбитого пастбища на другое, где еще соблазнительно зеленеет свежий корм. Рядом со взрослыми животными пасется молодое поколение.

Через два-три дня после рождения олененок — пыжик — уже крепко держится на высоких ножках и бегает за матерью. Когда пыжику исполняется полторы недели, он свободно переплывает реки и носится по тундре легко, как ветер; он щиплет ягель, не забывая, однако, и о молоке матери. Пыжик очень красив и грациозен. Его шерсть мягка и пушиста. Впрочем, кому не известны пыжиковые шапки, легкие и теплые…

Проходит август, короче становятся дни, трава в тундре блекнет, солнце греет все слабее, по утрам так не хочется отходить от жаркого костра. Олени отъелись, отдохнули, молодняк подрос и окреп. Пора в обратный путь.

На север оленевод шел следом за весной. Теперь его самого гонит к югу, преследует по пятам зима. Уже затянулись льдом болота, замерзли речки. С одной стороны, это худо — стало трудно добывать рыбу; с другой — хорошо: не надо искать брода, делать крюк вокруг топких болот. Тундра, по которой движутся осенние аргиши, словно вымерла. Однообразная снежная пелена совсем сгладила, сровняла ее поверхность. Улетели в теплые края птицы; только белая куропатка, едва различимая на фоне снега, рыщет в поисках мерзлых ягод.

Но олень не тужит и в эту трудную пору. Правда, чтобы добыть пропитание, ему приходится изрядно потрудиться, иногда разрывая в сугробах целые коридоры, чтобы добраться до ягеля. Но он не избалован своим хозяином. Если бы олень узнал, что на белом свете существуют животные, которых зимой кормят овсом и сеном, причем хозяин сам приносит эти лакомства прямо в кормушки, — он, наверное, очень удивился бы…

Путь осеннего аргиша заканчивается в лесотундре. Здесь есть топливо для очага, здесь не так глубоки и плотны снега, здесь деревья защищают от наскоков пурги в темную зимнюю пору. Теперь, когда кочевник не может добывать дичь и рыбу, мясо диких оленей становится его главной пищей.

Так кочевали жители тундры сотни лет. Порядок был заведен дедами, и внуки не нарушали его, считая, что, видно, им на роду написано не иметь оседлого жилья, а бродить всю жизнь со стадами, ставя легкие чумы то у побережья океана, то у какой-нибудь речки, то в отрогах снежных хребтов.

Но вот появились в тундре первые колхозы. Зачем кочевать всему народу, для чего бесконечно странствовать старикам и детям, охотникам и зверобоям, когда оберегать и пасти большие колхозные стада могут одни пастухи? Эта простая мысль всем понравилась. Так и сделали.

Вековой закон тундры был нарушен. Но об этом жалели только те, кому новая жизнь оказалась не по нутру, — кулаки и шаманы. А вчерашний простой кочевник взялся за топор и построил себе избу. Рядом поставил сруб его сородич, а там, глядишь, еще семьи подъехали, и появился целый поселок. Совсем по-другому пошла жизнь. Ребята учатся грамоте в поселковой школе, в колхозной конторе можно послушать радио, в пекарне выпекается свежий, вкусный хлеб вместо пресных лепешек, перепачканных золой очага. А баня! Как приятно попариться в ней после какой-нибудь утомительной поездки!

Да что баня или пекарня! Колхоз "Искра", в который объединились кочевники-саха, заготавливает лес для постройки первой в таймырской тундре гидроэлектростанции. И уже никто не обращается теперь к шаману, чтобы тот дикими криками и ударами в бубен "изгонял" болезнь: врач в поселковой больнице в бубен не бьет и не кричит, а лечит в сто раз лучше шамана и не требует за это самых лучших оленей или теплых звериных шкур.

Ну, а пастухи, которые попрежнему кочуют с оленями по тундре? Произошли какие-нибудь перемены в их жизни? Вот маленькая заметка из газеты, которая ответит на эти вопросы. Я выписал ее дословно:

"Вместе с крупнейшим оленеводческим стадом колхозов по реке Агапа, в Усть-Енисейском районе, передвигается радиостанция. Это дает возможность постоянно поддерживать связь с районным центром — поселком Караул, сообщать о продвижении стада и его состоянии, получать по эфиру советы от ветеринара. На привале пастухи слушают московские радиопередачи".

Сильно изменилась жизнь оленеводов, но по-прежнему олень кормит, возит и одевает жителя тундры. По-прежнему собака остается его верным помощником. Никто так не ценит хорошую собаку, как оленевод. Трудно себе представить, как пасли бы свои стада нганасаны, если бы у них не было оленегонных лаек.

В густой, дремучей тайге оленям трудно бегать, и пастух, разъезжая верхом на самом быстроногом животном, может смотреть за стадом.

В тундре совсем другое дело. Достаточно оленям чего-нибудь сильно испугаться — и с удивительной быстротой животные помчатся по бескрайнему простору. Попробуй останови этот бег!

А сколько в стаде упрямцев, которым кажется, что хороший ягель растет где угодно, только не в том месте, куда их пригнал хозяин; сколько в стаде забияк, готовых разогнать своих сородичей как можно дальше! И олени то и дело разбредались бы в разные стороны, если бы пастухам не помогали смышленые туруханские лайки.

Я видел однажды в тундре стадо оленеводческого совхоза. В нем было, наверное, больше тысячи животных. Мы беседовали с пастухом. Две его собаки находились поблизости. Это были лайки — славные псы с белой пушистой шерстью, не очень крупные, с короткой, я бы сказал — приятной, мордой, крутым лбом, стоячими ушами и хвостом закорючкой. Они лежали, словно прислушиваясь к нашему разговору.

Вдруг пастух, сидевший на корточках у костра, вскочил и стал всматриваться в даль. Вскочили, насторожившись, и собаки. Оказывается, несколько оленей решили предпринять небольшую экскурсию в поисках лакомого корма и удалились уже довольно далеко от стада. Пастух поднял руку, как бы показывая собакам, куда ушли олени, сделал несколько шагов в том направлении и произнес:

— Прр! Пррр!

Звук был резкий, горловой. Собаки легкими прыжками помчались в тундру, и вскоре мы услышали отрывистый, злой лай: они гнали беглецов обратно в стадо.

— Ла! — крикнул пастух. — Ла!

Услышав этот окрик, псы бросили оленей, постаравшихся забиться в середину стада, и не спеша побежали к нам.

Я заметил, что когда собаки лаяли, гоняясь за беглецами, все стадо сплотилось, сжалось теснее. Одинокие олени, бродившие совсем не в той стороне, куда помчались лайки, тоже затрусили к стаду. Неужели на них так подействовал собачий лай?

— Друг, — сказал мне пастух, — у каждого зверя своя душа. У собаки душа охотника. Собака бросается за оленем, когда он убегает. Сначала она лает, говорит: "вернись", но если олень не послушается — хватает его зубами за ногу. У оленя душа боязливая. Олень боится собаки. Он хочет от нее удрать. Но куда ему бежать? В тундру нельзя — собака все равно догонит. Вот он и бежит обратно к стаду, чтобы там спрятаться среди других, таких же боязливых, как он. Если нет ветра и далеко слышно, я собак не гоняю, а только, бывает, крикну им: "Голос!" Они лают, а олени сами собираются в кучу — боятся.

Так объяснил мне пастух. Кочевники тундры знают природные инстинкты животных — охотничий инстинкт собаки и стадный инстинкт оленя. Они научились использовать условные рефлексы, хотя, наверное, никогда и ничего не слыхали о работах великого русского ученого Павлова. Они заставляют собаку гнать оленя громким лаем, иногда даже кусать беглеца — и добиваются того, что, услышав хотя бы далекий лай, олени уже торопятся в стадо, теснятся друг к другу, опасаясь погони и укуса.

Оленегонная лайка — лучший помощник пастуха. Если олень все же незаметно уйдет далеко в тундру, лайка находит его по следу и пригоняет обратно, как хороший хозяин. Пастухи посылают собаку от чума к чуму с запиской или, в случае беды, — с условным значком, каким-нибудь кусочком кожи, — и трудно найти более верного и скорого почтальона.

В старинных сказаниях кочевников собака наделяется, почти человеческим умом. Некоторые старики и сейчас верят, что в собак переселяются души умерших; поэтому-де псы так стараются помогать оставшимся на земле родственникам покойного.

Между прочим, туруханские собаки, которые не имеют привычки тявкать на прохожих и вообще не любят лаять бестолку, иногда поднимают вдруг дружный вой. Воют минуты две-три и неожиданно смолкают. Должно быть, это дает себя знать волчья кровь, кровь бродяг и хищников.

Давно уже скрылся мыс, на котором стояли чумы саха-рыболовов. Мимо тянулись острова Бреховского архипелага. Низкие, плоские, почти незаметные издалека, отделенные друг от друга рукавами и протоками, они служили обиталищем чайкам, разгуливавшим по песчаным отмелям. Эти острова образовались из ила и песка, принесенного Енисеем. Кое-где на них росла невысокая ольха, чуточку скрашивающая эти обиженные природой места.

Наконец "Бурный" вышел на "Большую переправу". Хотя было сравнительно тихо, изрядные волны бились в правый берег, которого старалось держаться наше суденышко. Капитан поглядывал на барометр чаще, чем обычно: буря в здешних местах — не шутка. К счастью, погода, видимо, установилась.

На боте запасали пресную воду. Наполнили все бочки, котлы, баки. Впрочем, вода уже была чуть солоновата: должно быть, недавний ветер пригнал в дельту горько-соленую воду из залива. Кое-где в береговых лощинках виднелся снег. Он не таял. Никто уже не снимал ватные стеганые тужурки, а на ночь вахтенные надевали даже валенки и полушубки. Под вечер при дыхании был отчетливо заметен пар. Плохо бы пришлось уже при первом морозе жителям этих мест, где лес не растет, если бы сам Енисей не позаботился о том, чтобы тут не нуждались в топливе.

Еще в верховьях я часто видел огромные деревья, с корнем вырванные половодьем. Они плыли посреди реки, раскинув ветви, на которых трепетали зеленые листочки. Но в одном месте дерево зацеплялось за подводный камень и теряло немало веток; в другой раз долго била зеленого путешественника о скалистый берег внезапно налетевшая буря. Глядишь, и где-нибудь у Игарки плывет уже не дерево, а бревно; даже кора содрана, концы расщеплены, измочалены. А в дельте, в заливе, наконец у берегов океана некогда стройные ели или березы превращаются в настоящий "плавник" — серые, обезображенные куски дерева, беспорядочно наваленные на отмелях или застрявшие между скал. Пока волны окончательно не доконали эти бывшие деревья, в плавнике можно найти много полезного для несложного хозяйства северянина. А остальной плавник — готовые дрова. Надо только весной вытащить их на высокий берег и за лето хорошенько высушить.

В поселке Караул мы взяли еще одного пассажира. Это был гидрограф экспедиции, которая занималась промерами глубин и установкой навигационных знаков на Большом корабельном фарватере. С виду он был бравым моряком. Несколько портили его только густые рыжеватые бачки, совсем лишние на красивом, энергичном лице.

Мы разговорились на палубе, куда вышли подышать свежим воздухом из кубрика, совсем прокопченного трубками наших рыбаков. Оказалось, что Николай Иванович — так звали гидрографа — был большим знатоком и горячим поклонником Енисея. Мы вспоминали своеобразную природу верховьев, бешеный бег воды в порогах, оживленные игарские причалы.

— "Бурный" плывет по реке последние десятки километров, — задумчиво сказал Николай Иванович. — Посмотрите, теперь уже свободно можно различить оба берега. Они сближаются в последний раз. Скоро горло Енисея. Завтра мы войдем в залив и распрощаемся с рекой, с удивительной рекой!

Он помолчал минуту и потом продолжал:

— Скажите, вам никогда не приходило в голову представить Енисей в цифрах? Просто взять и выписать на бумажку сухие цифры, рассказывающие о реке?

Я ответил, что мне, разумеется, известны длина реки и ее главных притоков, скорость течения и ширина русла в наиболее примечательных местах, хотя все это я и не записывал на бумажку.

— Нет, — сказал Николай Иванович, — этого мало. А что вы скажете, например, о температуре енисейской воды?

— В начале лета в дельте она имеет не более пяти градусов тепла, — быстро сказал я, вспомнив разговоры рыбников.

— Правильно. А у Красноярска?

Я не знал, какова температура воды у Красноярска, хотя купался там сотни раз.

— Ладно, — улыбнулся Николай Иванович. — Поговорим тогда о расходе Енисея.

— О расходе? — переспросил я.

— Ну да. Другими словами — о том, сколько воды проносит река каждую секунду через поперечный разрез своего русла. Это и есть ее расход. Напомню, что уже у Туруханска, далеко от устья, Енисей проносит каждую секунду огромное количество воды — около десяти тысяч кубических метров.

— Раз речь зашла о расходе, — заметил я. — то, говоря житейски, стоило бы заняться и приходом. Откуда же берется столько воды в реке, протекающей по местности с континентальным климатом?

— А вы вспомните, каков бассейн Енисея — та площадь, с которой он и его притоки собирают воду. Будем точны: этот бассейн занимает два миллиона семьсот семь тысяч квадратных километров — больше, чем занимают Великобритания, Франция, Италия, Испания, Швеция, Норвегия и еще несколько стран поменьше, вместе взятых. Кроме того, этот бассейн имеет немало особенностей, благоприятных для питания рек водой. Вы ведь плывете на Диксон? Так вот, загляните к диксоновским синоптикам — там есть знатоки сибирского климата. Я же скажу вам кратко, что питают Енисей вешние воды, снег, тающий в горах, летние дожди и отчасти грунтовые воды. И питание это вполне достаточное.

— А какова длина всех притоков Енисея? — спросил я.

Ну, этого точно пока никто не сосчитал, — засмеялся Николай Иванович. — Вы спросите даже коренного сибиряка о реках Енисейского бассейна, и он вам назовет без запинки Ангару да две Тунгуски — и дальше призадумается. Кто, например, знает об Оке, — нет, не о той Оке, которая впадает в Волгу, а об ее сибирской тезке, впадающей в Ангару? Увы, очень немногие, хотя эта Ока совсем не маленькая река — растянулась более чем на девятьсот километров. Впрочем, она уступает первенство среди ангарских притоков Тасеевой. Длина Тасеевой — почти тысяча сто километров. Значит, этот приток притока Енисея превосходит по длине Кубань, Неман или Одер. Но поверьте, многие из тех, кто за три секунды покажет вам на карте эти три реки, широко раскроют глаза при упоминании какой-то Тасеевой. Однако довольно цифр.

— А долг? — возразил я.

— Долг? Какой?

— Температура воды. То, на чем я срезался.

— Ах да! Пожалуйста. Так вот, Енисей, по сравнению с Волгой, — холодная река. Но, представьте, в самое жаркое время, в июле-августе, температура воды на большей части протяжения реки почти одинакова. От Большого порога до Енисейска она колеблется между восемнадцатью и двадцатью градусами Цельсия, и даже в Дудинке средняя температура превышает семнадцать градусов. Вы, наверное, обратили внимание на то, что острова, мимо которых мы вчера плыли, покрыты довольно высокими кустарниками, каких никогда не увидишь в тундре на берегу. Эти кустарники согреты теплом, которое излучает вода.

— Мне казалось, — заметил я, — что на островах просто плодороднее почва.

— Нет, они состоят из наносов. А в наносах Енисея вообще очень мало органических веществ, которыми так славятся, например, наносы Нила. Откуда им взяться, если Енисей течет между скал и камней? Повторяю, все дело в теплых излучениях реки.

— Но разве запасы тепла в воде так значительны, что о них стоит говорить? — усомнился я.

— Значительны, — воскликнул мой собеседник, — слабо сказано. Они огромны, колоссальны!

И Николай Иванович нарисовал мне картину тепловой жизни реки. Вода медленно нагревается, зато медленно и остывает. В мае и жарком июне она еще значительно холоднее быстро нагревающегося воздуха на всем протяжении от истока Енисея до устья Ангары. Но вода в реке бежит на север гораздо быстрее, чем туда пробирается поздняя сибирская весна. Поэтому ниже Ангары в летние месяцы принесенная с верховьев нагретая вода гораздо теплее воздуха низовий — иногда на шесть-восемь градусов. Вода как бы вобрала в себя горячие лучи солнца на юге и унесла их с собой в те места, где лето так коротко.

— Раньше находились люди, — продолжал Николай Иванович, — которые безустали твердили, что величайшим несчастьем Сибири является неудачное направление ее рек. "Природа обидела Сибирь, — сокрушались они. — Куда текут сибирские реки? В недоступный Ледовитый океан. Вот если бы они впадали в какие-нибудь южные моря, было бы совсем другое дело". По-моему, эти люди ошибались. Да ведь это прекрасно, великолепно, что и Обь, и Енисей, и Лена стремятся именно на север. Мы освоили "недоступный" Ледовитый океан, и сибирские реки помогли нам в этом. Они были готовыми водными дорогами, связавшими Северный морской путь и Транссибирскую железнодорожную магистраль. На их берегах мы строили заполярные города. Мы не собирали бы урожай огурцов в Игарке, если бы воды Енисея не смягчали климат этих суровых мест. Огромные запасы тепла, которые забирают с юга Обь и Енисей, согревают не только их берега, но даже океанское побережье. Сибирские реки несут на своих волнах жизнь далеким северным окраинам, — заключил мой собеседник, — это могучие теплопроводы Заполярья!