Если у вас нет собаки…

Глава девятая Несчастный случай

Не переставая тосковать по хозяевам, Вилька потихоньку привыкала к новому месту. Прониклась симпатией к Денису Евгеньевичу (выгуливал), была благодарна за заботу Марии Тихоновне (кормила) и полностью доверяла единственному ставшему по-настоящему близким другом существу — Дружу. С Дружем Вилька спала на его просторной подстилке, с Дружем гуляла, играла, даже пила из его глубокой миски. Крохе казалось, что вода там намного вкуснее и прозрачней.

А вот Наташу принять не смогла. Невзлюбила. Если та забегала навестить родителей, Вилька старалась держаться в стороне.

Сегодня Наташа заехала к родителям после работы. Как всегда уставшая, раздосадованная, чем-то недовольная. Вилька прошмыгнула в домик, высунула из оконца носик, втянула воздух, чихнув от терпкого аромата Наташиного парфюма.

— Ой, мамка, — простонала Наташа, стягивая сапоги. — Одной собаки мало вам было, вторую взяли. Спрашивается, зачем?

— Натусь, жалко Вильку было, — ответила из кухни Мария Тихоновна. — Ты макароны по-флотски будешь?

— Буду, мам, буду. Голодная, как волк, пообедать толком не удалось сегодня. Начальница — цербер. Слушай, она меня с ума сведет.

— Привет, Натка, — из гостиной вышел Денис Евгеньевич.

— Здравствуй, пап. — Наташа прошла в ванную комнату, включила воду и крикнула: — Мам, чай мне не наливай, свари кофе. Глаза слипаются.

— Лучше выпить крепкого чая, в нем намного больше кофеина, чем в кофе, — сказал Денис Евгеньевич, заняв место во главе стола.

— Ой, папка, меня крепкий чай не берет, только кофе спасает. Мам, почему полотенце собачатиной пахнет, собаку, что ли, вытирали?

— Да где пахнет, Наташ, не выдумывай. Наташа обнюхала полотенце и швырнула его в корзину с грязным бельем.

— Одной собаки им мало, — повторила она, нахмурив лоб. — Мам, вот ты про жалость все говоришь, а вас с папкой кто пожалеет?

Для всех хорошей не будешь, это невозможно, пойми. Всему миру не поможешь, надо уметь рассчитывать силы. Ты после операции: наклоняться трудно, тяжести поднимать нельзя, а вторую собаку взяли. Ну, пап, где логика?

— Ты просто так заехала ил и по делу? — улыбнулся Денис Евгеньевич.

— На вас посмотреть, — засмеялась Наташа. — Соскучилась. И от своих охота отдохнуть. В доме грязь, как после погрома. Ремонт никогда не кончится. На кухню не зайдешь, плитка у нас в коридоре стоит, готовить, сами понимаете, приходится в экстремальных условиях. Мишка психует, Никитка характер показывает: суп он не будет, пюре не хочет, котлеты надоели. А у меня голова пополам раскалывается. В выходные отдохнуть не удается: рабочие штробят стены, стучат, пилят, режут. Господи! Соседи приходят, жалуются. А что я могу сделать, если мы затеяли этот проклятый ремонт?! Шум им, видите ли, мешает. Когда сами полгода дрелью стены сверлили и молотком долбили — ничего. Что за люди, никакого понятия не имеют.

— Наташ, Новый год у нас встречать будете?

— Не знаю, мам. Никитку точно к вам забросим, а сами… Ленка вроде приглашала, они за городом коттедж на два дня снимают. У вас часов до восьми посидим, а потом, наверное, к ним поедем. У Ленки, мамуль, дела как по маслу. Сначала дед умер, теперь бабка двоюродная на ладан дышит. А родни у бабки кроме Ленки никакой нет. Как дуба даст — квартира в Мытищах…

Денис Евгеньевич кашлянул. Смутившись, Наташа начала оправдываться.

— А чего, пап. Старухе девятый десяток: сердечница, диабетик. Не вечная же она! Ой, иногда сидим с Мишкой вдвоем, и волком выть хочется. У всех бабки-дедки, квартиры оставляют, а мы — как сироты, честное слово. Зло иногда берет!

— Да-а, — протянул Денис Евгеньевич. — Не повезло вам с бабками-дедками. — Голос его стал жестким, холодным.

Мария Тихоновна, заметив перемену в настроении мужа, спешно сказала:

— Денис!

— Мать сиротой росла, — продолжал Денис Евгеньевич, вертя в руках вилку. — Мои родители…

— Денис, перестань.

— Мама в сорок третьем в Ленинграде… двух старших детей потеряла во время блокады. Отец всю войну прошел, Берлин брал, в пятьдесят девятом умер от последствий контузии. За ним следом мама ушла. А мне семь лет. Только семь лет. — Денис Евгеньевич откинулся на спинку стула. — Не было у тебя ни бабушек, ни дедушек. Не от кого подарков ждать.

Наташа вяло ковыряла вилкой в тарелке, не решаясь взглянуть на отца.

— Зачем ты так, папка? — сказала она наконец, устав от тяжелой паузы.

— Как?

— Ты меня неправильно понял.

— Разве?

— Я же не в том смысле… я к слову… Мам, я…

Лай Вильки разрядил обстановку. Мария Тихоновна встала из-за стола, достала из шкафа упаковку сухого корма, а Наташа резко перевела тему разговора.

— Елку в этом году планируете живую покупать или искусственную нарядите?

— Даже не знаю, — Мария Тихоновна пожала плечами. — С живой возни много. В прошлом году по несколько раз в день пылесосила, иголки сильно осыпались. А теперь еще эти гаврики, — она кивнула на уплетающих корм Дружа и Вильку. — Наверное, обойдемся искусственной.

Денис Евгеньевич молчал. Посмотрев исподлобья на отца, Наташа осторожно спросила:

— Пап, ты не сердишься?

— Уже нет.

— Прости меня.

— Есть такие вещи, говоря о которых вслух надо сперва хорошенько думать. Понимаешь?

— Я понимаю, папка, прости.

После ужина, когда Наташа засобиралась домой, Денис Евгеньевич позвал дочь в гостиную.

— На минутку, — сказал он, появившись в дверях.

На столе лежала коробка, внутри — на поролоновой подложке — два ордена и четыре медали. В полиэтиленовом пакете — удостоверения к наградам.

— Все, что осталось от отца, — Денис Евгеньевич покачал на ладони медаль «За взятие Берлина». — Для отца эти награды были всем: его наследием, его жизнью.

— Папка, я не знала, что дед был награжден медалями… О! И два ордена. Надо же! И ты все это сохранил!

— Я обязан их хранить до самого конца. А потом они перейдут Никитке. И он тоже будет их хранить как память, как осколки памяти.

Наташа взяла пакет.

— Можно, пап?

— Смотри.

Во взгляде Наташи сверкали искры восторга. Медали! Настоящие боевые медали и ордена деда-полковника. Да не просто медали, а медали с прилагающимися документами.

— Дорогие, наверное.

— Бесценны.

Наташа слова отца поняла буквально.

— Пап, а скажи, неужели у тебя ни разу не возникало желания их продать? Сейчас многие скупают ордена и медали ветеранов войны. Приличные деньги можно выручить. Мы с Мишкой недавно…

— Пока я жив, — прервал Наташу Денис Евгеньевич, — я не хочу даже слышать об этом.

— Конечно-конечно, папка. Ой, какой все-таки ты молодец. Другой бы давно наплевал на память, заложил бы по дешевке, а ты сохранил. Папулька!

Сегодня был особенный день; день с изюминкой. От каждого угла пахло новизной, в воздухе преобладали сладковато-манящие ароматы праздника, даже старые привычные вещи казались необычайно загадочными, обновленными. Квартира напоминала сказочную шкатулку, которая по мановению волшебной палочки (не иначе, дело рук незримого чародея) начала преображаться.

Откуда ни возьмись на стенах появились разноцветные фонари и гирлянды, заструились серебром нити дождя, что при малейшем дуновении ветра оживали и трепетали словно в исступлении. На окнах сверкали крупные снежинки; на дверях — новогодние венки; в коридоре покачивались два больших мерцающих шара; в хозяйской спальне — «живая» шишка, меняющая цвет в зависимости от ракурса; с потолка свисали грозди перламутровых стеклянных шаров.

На подоконнике стояли вазочки с заснеженными еловыми ветвями, а в гостиной на самом почетном месте появилась она — двухметровая красавица-елка. Пышная, нарядная, окруженная ароматным облаком хвои.

В самый последний момент хозяева решили отказаться от искусственной, пропахшей пластмассой и пылью елки и отправились на елочный базар.

В гостиной елку установили в ведро с мокрым песком, закрепили деревянными распорками, украсили гирляндами и старыми игрушками, бережно хранившимися на антресолях в большой коробке из-под обуви. Игрушкам было более сорока лет — своего рода привет из минувших времен, окутанный волшебной атмосферой сказочной фантасмагории.

Каждую игрушку, прежде чем та оказывалась на еловой ветке, Мария Тихоновна аккуратно вытаскивала из коробки, протирала влажной салфеткой и подолгу держала в руках. Она любовалась прозрачными шарами с заключенными внутри разноцветными рыбками, причудливой формы фонариками, большими и малыми колокольчиками, стеклянными конфетами, хлопушками, пузатыми снегирями, лопоухими зайцами…

— Денис, ты помнишь? — спрашивала она всякий раз мужа, беря в руки очередной шар или шишку.

— Помню, — отвечал Денис Евгеньевич. — Тысяча девятьсот восемьдесят первый год.

— А шесть фонариков купили в семьдесят восьмом, когда с Наткой в Ленинград ездили.

— Неужели все целы?

— Осталось четыре — два раскололись.

Друж с Вилькой сидели в стороне, не решаясь подойти к хозяевам. Чем это они там занимаются? — читался немой вопрос в их любопытных собачьих взглядах.

— Ты что-нибудь понимаешь, Вилька?

— Ничегошеньки.

— Стекляшки какие-то разбирают.

— От них пахнет старой ватой, я проверяла.

Вилька и в самом деле приближалась к коробке с игрушками и даже умудрилась сунуть нос внутрь. Вдохнула и… Апчхи! Ап-чхи! Чихала до тех пор, пока не полакала из миски воды.

Закончив развешивать игрушки, Денис Евгеньевич обмотал елку удивительной (удивительной она была в понимании Дружа) гирляндой. Затем отошел в сторону, щелкнул клавишей, и гирлянда заискрилась, запела. Сотни маленьких лампочек меняли цвета в такт чистой, как слеза, мелодии.

Вилька завиляла коротким хвостиком, затявкала, подпевая ожившей гирлянде. Друж вышел в коридор. Поистине — сегодня выдающийся день, события сменяют друг друга с невероятной скоростью. И это далеко не предел. Друж чувствовал: все, что происходит сейчас, всего-навсего прелюдия, подготовка, — настоящий праздник наступит много позже.

Ближе к обеду квартира заполнилась букетом самых разнообразных запахов. Друж не успевал их сортировать. Запахи, запахи — слишком много запахов, он терялся в догадках. В коридоре пахнет мандаринами и цветами, в гостиной — елкой и сдобой, в хозяйской спальне — туалетной водой Дениса Евгеньевича и духами Марии Тихоновны.

Но наиболее вкусные и затейливые ароматы рождались и скапливались на кухне.

Мария Тихоновна готовила праздничный ужин. На столе она чистила, резала, натирала, на плите помешивала, в духовой шкаф заглядывала, холодильник то и дело открывала. И так на протяжении нескольких часов: от стола к плите, от плиты к мойке, от мойки к холодильнику. Ни минуты покоя.

А еще телефон с ума сошел. С утра пораньше звонит и звонит. В обычные дни молчит, а сегодня — как с цепи сорвался. Дзинь-дзинь да дзинь-дзинь. И ведь настойчиво звонит, требовательно. Мария Тихоновна прижимает к уху трубку, улыбается, тараторит что-то, продолжая носиться по кухне.

…Вечером приехала Наташа с семьей. Никитка с дедом отправились выгуливать собак, Михаил, зевая и почесывая лысеющую макушку, уселся перед телевизором, дочь помогала матери с готовкой.

Стол был сервирован в гостиной, и ровно в восемь Денис Евгеньевич произнес первый тост:

— За уходящий год!

Выпили, закусили, разговорились. Привыкшая находиться в центре внимания Наташа вскоре перетянула одеяло на себя.

— Ой, а мы вчера на работе толком Новый год не отметили. Начальница всем настроение испоганила. Ведьма старая! Что за злобная баба, живет по принципу: ни себе ни людям. До чего желчная! У нее сестра недавно умерла, не то в Питере, не то в Новгороде, не помню. А там квартира двухкомнатная в центре, и дача кирпичная, плюс машина почти новая. Наша ведьма руки свои загребущие к наследству потянула, а там и вторая сестричка подсуетилась. Покойница завещания не оставила, не побеспокоилась заранее, наверное, думала вечно проживет, вот воронье и налетело. Восьмой месяц судятся, на мировую идти отказываются. Ведьма на нас срывается, житья не дает. Ой, папка, налей еще шампанского. Давайте выпьем, чтобы приходящий год был лучше уходящего. — Наташа переглянулась с мужем и добавила: — И чтобы на нашей улице тоже перевернулся грузовик с халвой!

Михаил хмыкнул, Наташа залпом осушила бокал, Никитка незаметно для всех угостил Дружа кусочком мяса.

Никитке разрешили дождаться полуночи, встретить Новый год и загадать желание. В начале первого, сонный, но довольный, Никита отправился спать. Мария Тихоновна с Денисом Евгеньевичем смотрели праздничный концерт, Друж и Вилька лежали под столом, слушая краем уха музыку, приглушенную речь хозяев и беспокойные взрывы, ежесекундно доносившиеся с улицы.

В два часа хозяин предложил собакам прогуляться. Друж завилял хвостом — выйти на улицу хотелось нестерпимо. Ведь сегодня не только день, сегодня и ночь необычная. Яркая, шумная, переливающаяся огнями ночь будоражила воображение. Друж топтался у порога, поскуливал — торопил хозяина.

Вилька прошмыгнула в свой домик, наотрез отказавшись выходить из квартиры.

— Вилька, пошли с нами, на улице весело.

— Боюсь.

— Чего ты боишься?

— Не знаю, но боюсь. Я дома останусь.

Трусиха, думал Друж, пока они с хозяином спускались в лифте. Сама не понимает, от чего отказывается.

Друж выскочил из подъезда, вдохнул ледяного ночного воздуха (воздух был пропитан порохом и гарью) и сел в нерешительности возле высокого сугроба.

Кругом светопреставление: грохот, вспышки света, смех, крик, искры бенгальских огней, музыка, вырывающаяся из открытых салонов машин. Люди встречали Новый год; веселье волнами вздымалось над заснеженными деревьями, крышами высоток, стремясь все выше — в бескрайнюю непроглядную мглу. Веселья было слишком много, Друж растерялся: в квартире ему казалось, что улица ведет себя более сдержанно. А здесь…

— С Новый годом, отец! — крикнул парень в дубленке, подойдя к Денису Евгеньевичу.

— И тебя с Новым годом! — ответил хозяин.

— Твоя собачка, отец?

— Моя.

— Погладить можно? Не укусит?

— Не укусит.

Парень гладил Дружа и улыбался расслабленной беззаботной улыбкой. От него резко пахло алкоголем, Друж столь резкий запах не переносил. Пришлось отбежать в сторону и снова сесть, ошалев от всеобщего балагана.

— Испугался? — спросил Денис Евгеньевич. — Не бойся, Друж. Сегодня праздник!

В сквере было многолюдно. Удивительное дело, обычно вечерами сквер пустовал (редкого прохожего можно было встретить, прогуливаясь с хозяином по заснеженным аллеям). Разве что знакомые собачники с питомцами навстречу пройдут или влюбленные парочки мелькнут тенью. И вдруг такие перемены. Сквер превратился в полигон: из сугробов со страшным ревом, сипом или шипением взмывали петарды и ракеты.

Шага не сделаешь, чтобы не услышать шумный взлет очередного чуда пиротехники. А как взмоет в небо какая-нибудь разноцветная бабочка, как разорвется на фоне черного полотна сотнями бликов — внизу всплеск эмоций. Смех не умолкает, люди вставляют в снег новые ракеты, подносят к длинным фитилям зажигалки, отбегают назад и…

— С Новым годом!

Друж старался не отходить от Дениса Евгеньевича, шел вровень, мотал головой, поглядывая с недоверчивым ликованием на группы разгоряченных весельчаков. Несколько раз к хозяину обращались с вопросами, тогда Друж останавливался, внимательно наблюдая за реакцией Дениса Евгеньевича. Из тех, кто сейчас находился в сквере, Друж никого не знал (не встречались нити знакомых запахов), тем удивительней казалось ему поведение Дениса Евгеньевича. Зачем разговаривать с незнакомцами, зачем улыбаться и пожимать им руки, если сталкиваешься с ними впервые?

Двух мужчин и женщину Друж заприметил недалеко от знакомой скамьи. Мужчины разговаривали, женщина — она была достаточно пьяна, чтобы твердо стоять на ногах, — наклоняясь, пыталась воткнуть в снег какую-то пузатую палку. Дружу ее поведение не понравилось, он насторожился.

В этот момент Дениса Евгеньевича опять поздравили с Новым годом, хозяин втянулся в разговор. Друж продолжал наблюдать за действиями пьяной женщины.

— Не горит, — сказала она, обращаясь к мужчинам.

— Ты фитиль намочила.

— Еще чего! Бракованную подсунули.

— Забей, пошли к Палычу.

— Еще разок попробую, — женщина чиркнула зажигалкой и упала в сугроб.

— Ё-мое, — засмеялись мужики. — Готова! Вставай. Салюта больше не будет.

Подхватив женщину под руки, мужчины ушли. Друж не спускал глаз с воткнутой в снег палки, а когда чаша любопытства переполнилась, рванул вперед. Сначала подбежал к скамье, осмотрелся. Что-то его удерживало, мешало приблизиться вплотную к палке. Друж принюхался. Так и есть — пахнет горелым. Запах исходит от торчавшего вверх фитиля. Запах и слабый дымок. А еще фитиль едва слышно шипит и потрескивает. К чему бы это?

Все произошло стремительно. Сначала хлопок, затем взрыв и обжигающая боль в носу. Друж взвизгнул, отскочил назад, ударившись боком о скамью. Перестав ориентироваться в пространстве, он потерял равновесие, упал, заскулил.

Денис Евгеньевич и еще несколько человек бросились к собаке.

Друж лежал на снегу, глядя на появившиеся перед глазами огромные белые пятна; пятна звенели и расползались, меняя цвет на кроваво-красный. Сбоку появились яркие молнии, боль в носу сделалась невыносимой, пришлось завыть, вслепую поползти вперед.

— Друж! Друж, что с тобой?!

Голос хозяина. Друж нашел в себе силы встать на лапы.

— Петарда! — крикнул кто-то басом.

— Сколько крови! — раздался женский голос.

— Мама, а собака умрет? — это спросил ребенок.

Постепенно к Дружу возвращалось зрение. Исчезли пятна, погасли молнии, появился расплывчатый силуэт хозяина. Вот он, сидит на корточках, такой потерянный и напуганный. Надо лизнуть ему руку, надо ткнуться носом в ладонь, надо… Нос! Как сильно болит нос.

Прицепив к ошейнику поводок, Денис Евгеньевич побежал к выходу из сквера. На ходу он достал телефон, позвонил домой:

— Маша, вынеси ключи от машины и деньги! Да, деньги! Потом, Маша, потом.

Друж бежал за хозяином, чувствуя во рту привкус крови. Боль пошла на спад, нос уже не раздирали острые когти страха, теперь по нему стучали металлические молоточки. Каждый стук — тупая боль. Стучит сердце, стучит молоточек по носу, стучит боль.

Перебежав пустынную дорогу по «зебре», Друж застыл на месте.

— Потерпи, потерпи, — успокаивал хозяин. — Сейчас в больницу поедем.

У Дружа закружилась голова. Впервые в жизни он испытал ощущение невесомости. Заснеженный тротуар зашевелился, внезапная слабость в теле подкосила лапы. Друж лег, язык вывалился из пасти.

— Друж, — молил Денис Евгеньевич. — Мы почти пришли. Вставай, мальчик, вставай, прошу тебя.

Взрывы петард, свист ракет, вопли людей — все отошло на второй план. Друж видел перед собой раздваивающееся лицо хозяина и слышал его дрожащий голос. Только этот голос — больше ничего.

— Вставай, Друж.

Я встану, решил Друж, встану, во что бы то ни стало. Хозяин просит, надо подчиниться. Но лапы, лапы совсем не слушаются, тело чужое, оно отказывается повиноваться. Дружа стошнило. Пришло временное облегчение.

Они снова побежали. А навстречу шли люди, их совсем не волновала собака с окровавленным носом; люди были счастливы; хмельное счастье не совместимо с горем. Друж страдал; люди смеялись. Он скулил; они смеялись. Смеялись в унисон с его болью.

…Мария Тихоновна стояла у припаркованной недалеко от подъезда машины.

— Денис, что… Господи! Друж…

— Петарда взорвалась, Маша. Нос поврежден.

— С глазами все в порядке?

— Глаза не пострадали. Вроде бы не пострадали.

— Поезжайте, Денис. Поезжайте!

Хозяин открыл заднюю дверцу, помог Дружу забраться на сиденье. Тот лег и закрыл глаза. Слабость настойчиво отбирала последние силы. И ведь нос почти перестал болеть, кровь запеклась тонкой корочкой, а слабость не отступала. Внутренности горели огнем, тело тряслось в лихорадке. Сделав вдох, Друж подолгу не мог выдохнуть, приходилось вытягивать шею, высовывать язык, выталкивая застрявший в горле выдох сиплым кашлем.

— Денис, езжайте осторожно, — обеспокоенно сказала мужу Мария Тихоновна. — Не гони, ты выпил…

— Бумажник, Маша! Где бумажник?

— Держи. Денис, обещай ехать аккуратно.

— Маша, я позвоню.

— Господи, — повторила Мария Тихоновна, когда машина, сорвавшись с места, помчалась по вычищенной дворником дороге.

В клинике Дружу сделали укол антибиотика, обработали рану на носу и наложили повязку. Дениса Евгеньевича обязали ежедневно менять повязку, делать уколы и в конце недели явиться на осмотр.

Всю обратную дорогу Друж проспал крепким сном, а очнулся от настойчивого прикосновения хозяина. Тот предлагал выйти из машины.

— Приехали, Друж.

Очень хотелось спать, лапы передвигались с трудом, во время ходьбы вело в сторону.

— Это от уколов, — сказал Марии Тихоновне Денис Евгеньевич. — Жить будет! Меня другое беспокоит…

Друж добрел до подстилки и упал, едва не раздавив перепуганную Вильку.

Сон подействовал благотворно: проспав чуть больше восьми часов, Друж сумел подняться на лапы без особых усилий. Шевельнул носом, ощутил неприятное покалывание, зарычал. Хотелось снять повязку, но Мария Тихоновна не разрешила.

Друж смотрел на хозяйку и будто не узнавал ее. Вот она, Мария Тихоновна, стоит совсем рядом, говорит о необходимости ношения повязки, что-то говорит о скором гулянье Вильке, а сама для Дружа полностью обезличена. Для него, для Дружа, обезличена. Друж не чувствует ее запаха, он вообще перестал чувствовать запахи. Квартира ничем не пахла, Друж втягивал через повязку теплый воздух, и тот нес в себе пустоту. Ни единой ароматной ниточки, ни намека на струйку вкусного, кислого, резкого или острого духа.

В коридоре появился Денис Евгеньевич, Друж потянулся к нему.

— Ну как ты, дружище?

Друж ткнулся носом в ладонь хозяина и чуть не завыл от обиды. Хозяин тоже был обезличен.

Каждая вещь в квартире имела свой собственный индивидуальный запах; для собаки это своеобразная дискета, которую она считывала и запоминала. Для любой собаки мир — это в первую очередь многообразие запахов. Окружающие реалии воспринимаются сперва как поток запахов; визуальное восприятие наступает уже после считки необходимой информации, в избытке присутствующей повсюду: на земле, в воздухе, в воде.

…Первые несколько дней были мучением. Еще никогда Дружу не приходилось чувствовать себя столь беспомощным и бесполезным. Какой теперь прок от пса, если он лишился нюха; все — можно списывать со счетов, отправлять на пенсию за профнепригодностью. Нет нюха — нет жизни.

Друж захандрил. Просыпаясь утром, он уже не спешил, как раньше, на кухню, не склонялся над миской с водой, не хрустел вкусным кормом. Все потеряло смысл. Зачем торопиться завтракать, если вкус еды не почувствуешь? Хрустят себе на зубах безвкусные шарики и хрустят, а удовольствия-то нет. Зачем сидеть у плиты и, виляя хвостом, ждать, когда Мария Тихоновна положит в специальную тарелочку остывшие кусочки творожных сырников?

Ах, сырники! Ах, как он их любит… Вернее, любил. Не успевала Мария Тихоновна положить тарелочку рядом с миской — у Дружа слюнки текли. Сырник духмяный, аппетитный! Щелк пастью — нет сырника. Как же хорошо ему было, как вольготно и беззаботно жилось до трагедии…

Парадокс. О том, что ты был счастлив, как правило, узнаешь тогда, когда счастье прошло, закончилось, иссякло.

Новогодняя ночь жестоко обошлась с Дружем, теперь ему совершенно безразлично, чем его кормят хозяева, будь то корм, колбаска, сырники или кусочки мяса в нежном соусе, столь им любимые до праздничной ночи тридцать первого декабря и ставшие столь ненавистными последние несколько суток.

Вместе с нюхом Друж потерял самого себя, он стал уязвим, жалок, беззащитен. Не обращал внимания на Вильку, сторонился хозяев, во время прогулок испытывал невыносимую душевную боль. Подбегал к дереву, тыкался носом о ствол (машинально, повинуясь собачьим инстинктам) и ничего не чувствовал. Дерево есть, но оно обездушено. Непорядок. И что делать? Хозяин стоит в стороне, хмурится, сочувствует, но помочь не может.

По собачьим законам, если ствол дерева не пахнет, от него надо отбегать, искать другое, «пахучее» место. Так заложено природой, так было испокон веков, и вряд ли в ближайшее столетие что-либо изменится.

Друж бегал от дерева к дереву, нюхал «испорченным» носом шершавые стволы, злился на отсутствие нужных запахов. Когда плотным облаком находило разочарование и продолжать борьбу с неизбежными обстоятельствами становилось выше его сил, он сдавался: ненавидел свой нос, ненавидел весь мир, ставший за какие-то доли секунды чужим и грубым.

Денис Евгеньевич успокаивает, говорит, нюх вернется, мол, так даже врач сказал. А у самого глаза грустные-грустные, и вена на лбу пульсирует сильнее обычного. Лукавит хозяин, обманывает Дружа. Оно, конечно, понятно, хочет как лучше, но ведь Друж тоже не глуп, понимает: дело серьезное. Умереть не умрет, слава Богу, не бездомный пес (для тех-то потеря нюха — верная гибель), но жить как прежде уже не сможет.

…В конце недели Дружа осмотрел ветеринар. Опять сделал «больной» укол (дома колол сам Денис Евгеньевич, и с ним Друж не испытывал ни грамма беспокойства), ощупал заживший нос, намазал его липкой мазью и прикрепил ненавистную повязку.

— Жду вас через семь дней, — сказал на прощание врач, и после этих слов Друж поспешил пулей выскочить из кабинета.

Больница! Ужасное место!

В машине Друж зачихал от неприятного запаха мази. В носу щекотало, и каждый раз, когда он касался лапой свежей повязки, раздавался громкий собачий чих.

Мазь! Запах… Резкий запах! Друж аж подпрыгнул от неожиданности. Он чувствует запах мази! Не так отчетливо, как того бы хотелось, но все-таки чувствует.

Нюх возвращался. К концу второй недели Друж с аппетитом уплетал вкусные сырники Марии Тихоновны, с легкостью находил на улице деревья с «особым» запахом.