Это всё ты

27

Уснуть мне удается только на рассвете. Отрубаюсь с мучительно ноющим сердцем, гудящей головой, заложенным носом и опухшим от многочасовых рыданий лицом. А просыпаюсь и вовсе нездоровой – с температурой и болью во всем теле.

– Все-таки догнал и тебя этот вирус, – бормочет мама, глядя на термометр.

Прикосновение прохладной ладони дарит мимолетное облегчение. С хриплым вздохом прикрываю веки.

Какой вирус?

В груди сквозная дыра, будто вырвали часть меня. Но как маме это объяснить, если я страдаю по тому, о ком не позволено даже думать.

– Кипяченое молоко и зоологическое печенье, – объявляет мама в свой следующий приход.

Слабо улыбаюсь, пока она пристраивает на тумбочку поднос.

– Спасибо, мамочка, – благодарю растроганным шепотом, жалея о том, что маленькой мне уже никогда не стать.

И не помогут мне ни молоко, ни печенье, ни какие-нибудь другие ритуалы. Глубоко под кожу уже затесалось нечто такое, что вырвало меня из мира наивности и беззаботности навсегда.

Жаль, что грешные чувства – это не то, чем можно с кем-нибудь поделиться и получить поддержку. Смотрю на маму, пока она гладит меня по волосам, и представляю, как низко бы упала в ее глазах, посмей я только озвучить свою боль.

– Теперь лекарства… – проговаривая это, подает мне таблетку за таблеткой. Мне в голову не приходит ни сопротивляться, ни уточнять, что это и для чего. Покорно все проглатываю, обильно запивая водой. – Выглядишь, конечно, печально, ангелок… – озвучивает очевидное, касаясь ладонью щеки.

Ловлю ее и, прикрывая глаза, задерживаю.

Грудь сдавливает так сильно, что из-под ресниц выскальзывают слезы. Но мне все же становится чуточку легче.

– Боль стихнет после лекарств и хорошего сна, – заверяет мама, прижимаясь губами к моему лбу. – Поспи, родная.

Знала бы ты, мамочка, что это за боль… Знала бы…

– Поспи, поспи.

– Хорошо.

И правда на пару часов отключаюсь. Сон тревожный уволакивает.

Стою перед дверью, не решаясь постучать. Собираю все свои силы, а их будто нет. Но и развернуться обратно не могу. Стою и стою, дыша все тяжелее и все отрывистей. А когда в какой-то момент осмеливаюсь провернуть ручку и войти, нарываюсь на кошмарные для моего сознания события – над распластанной на кровати обнаженной Кирой зависает полуголый Ян.

– Боже мой… Нет! Не целуй ее! Пожалуйста!

Он поворачивает голову. Смотрит на меня абсолютно черными глазами и ухмыляется. Смех волнами отбивается от стен и летит затяжным эхом в окружающую нас пустоту.

Ян снова смотрит на Киру.

И… Целует ее.

Смущающе страстно. Болезненно глубоко. Завистливо ласково. Шок не сразу позволяет понять эти ощущения. Но вскоре я допираю, что первыми здесь являются мои чувства, вторыми – его действия.

В то время как в груди разрывается сердце, низ живота стягивает узлами и прошивает жгучими спазмами. Жар в теле становится убийственным.

Да пусть я уже умру от банального гриппа!

Я рыдаю в голосину, но Яну с Кирой это не мешает. Постанывая от удовольствия и завораживающе покачиваясь навстречу друг другу, они продолжают целоваться.

Кричу от боли и бессилия, но не работает даже это… Потому я просто зажмуриваюсь и убегаю. Преодолеваю каких-то пару метров и вдруг оказываюсь на краю темного ущелья. Ветер бросает мне в лицо мои запретные мечты. Кружась, заплетая вокруг меня саван. Подгоняет шагнуть дальше. И я… Шагаю.

Пока лечу в пропасть, в какой-то момент легче становится. Разлетаюсь на куски, чувствую это. И вдруг нервную систему сотрясает страх, заставляя дернуться и резко проснуться.

Пару минут пялюсь в потолок. Осязая себя в реальности, которая, увы, ничуть не лучше сонного бреда, понимаю, что тело мокрое от пота, а лицо – от самых настоящих слез.

Проходит немало времени, прежде чем мне удается подняться, чтобы привести себя в порядок.

А потом… Только я восстанавливаю энергию, которую потратила в душе, родители проводят в мою комнату Святика.

– Лекарство прибыло, дочь, – юморит не в тему папа.

«Ахаха», – звучит в подсознании голосом Яна, вынуждая меня покраснеть.

– Оставим детей, – улыбается заговорщицки мама.

К сожалению, я не могу возразить.

Они выходят, а Свят шагает к моей кровати. Присаживаясь, кладет мне на колени тяжелый и освежающе прохладный букет кремовых роз. Касаясь лбом моего лба, нежно обнимает.

– Надеюсь, это не из-за меня, – шепчет, проникая внутрь меня нотками какого-то сожаления и раскаяния.

– Что?

– Ты заболела…

– Нет… Конечно, не из-за тебя.

Для самой себя как-то странно и очень горько хмыкаю.

Святик прижимается крепче.

– Прости, что накричал на тебя вчера и что усомнился из-за этой чертовой крови в том, что ты говоришь правду. Сам не знаю, что на меня нашло, – изливает душу, как всегда, открыто и искренне. А я ощущаю новые уколы боли, вины и стыда. – Прости, ангел. Тупо психанул, признаю. На ровном месте. Мне очень жаль. Долго ждал встречи, а потом расстроился, что ценное для меня время так бессмысленно израсходовано. Но я не хотел тебя обидеть. Это… Это первая наша ссора, и мне после нее было ужасно хреново. Я глаз не сомкнул.

Машинально скольжу ладонью по тонкому пуловеру, чтобы обнять Свята в ответ. Он не понимает, что своими словами лишь усиливает мои страдания. Однако это тот случай, когда и не должен понимать.

– Все хорошо, – шепчу и целую его в щеку.

Пусть хоть кому-то из нас станет легче.

– Ты не обижаешься?

– Нет.

– А почему у тебя выключен телефон?

– Просто… Разрядился, наверное. Батарея на нуле была еще ночью, но я поленилась искать зарядку.

– Давай, поставлю.

– Нет, – спешу удержать, потому как Усманов уже поднимается. Может, это наивные мечты, но есть допущение, что при включении могут прийти какие-то сообщения от Яна. – Просто посиди со мной, Свят. Мне больше никто сейчас не нужен.

Это так неосторожно. Так нечестно. Так головокружительно обманчиво.

Но Свят улыбается. А это… Это, несомненно, хорошо, пусть мне теперь не дышится, не спится.

– Конечно, ангел. Я к тебе на весь день, если не прогонишь...

– Ну, ты что… – толкаю задушенно. – Никогда не прогоню.

И что-то с треском ломается за ребрами. Задерживая дыхание, переживаю.

– Я так тебя люблю, – бомбит Свят взволнованно, прижимаясь к моему лицу своим.

Я его тоже очень сильно люблю, но… Сейчас понимаю, что как-то не так. Это и поднимает очередную волну грусти, которая накатывает как буран и забивает дыхательные пути песком.

Бесчувственно отвечаю на прикосновение губ к своим губам. Просто так надо. Так правильно. Так должно быть.

– Съешь вкусняху, – предлагает Усманов, когда перемещаемся на диван перед телевизором.

Смотрю на протянутую им коробку с разноцветными миндальными пирожными и сама себе удивляюсь. Ведь даже любимая сладость не вызывает аппетита. Однако я все же заставляю себя взять одно.

Сериал, продолжение которого мы со Святом так долго ждали, тоже не вызывает каких-то особых эмоций. Заставляю себя вникать в сюжет. И все равно бесконечно верчу в голове глупейшие мысли.

Что делает сейчас Ян? До сих пор с Кирой? Думает ли обо мне хоть иногда? Писал еще что-то?

«Мы больше… Мы больше… Мы больше…» – кромсаю последние нервы.

Что это значит? Что он имел в виду? Зачем вообще такое написал, когда сам с Кирой?! Сжимает мое сердце в кулак. Раздавливает, пропуская сквозь пальцы, словно фарш.

Очень хочется спросить, был ли Свят у Яна, как договаривались? Но на подобное решиться – все равно что прыгнуть в то самое ущелье.

– Я по тебе уже скучаю, – вбивает Усманов мне в ухо поздним вечером. Частит, задевая самые высокие чувства. Но за периметром этого шума трепыхается нечто мощнее. – Пиздец, как тяжело уезжать от тебя… – голос Свята с дрожью срывается, вызывая у меня не просто мурашки, а подкожное воспаление негативно заряженной энергии.

– Тихо, тихо… – шепчу, поглаживая его по затылку. – Все хорошо… – просто делаю то, что он много лет делал для меня. – Все хорошо, Свят. Время быстро пролетит. Снова увидимся.

– Пиши мне чаще, – просит все так же взволнованно.

– Конечно, – обещаю я, с трудом выдерживая сверкающий в полумраке взгляд.

– И, пожалуйста… Я не имею права требовать… Но, пожалуйста, Юния, никуда без меня не выходи.

– Ладно.

– Поцелуешь меня?

– У меня горло болит…

Но он смотрит с такой надеждой.

– Пожалуйста.

Со вздохом даю желаемое, позволяя надорвать еще часть своей души.

Включаю телефон глубокой ночью, когда по подсчетам поднимается в небо самолет Святослава. Говорю себе, что делаю это, чтобы быть с ним на связи. Но первым делом проверяю переписку с Яном. Очень больно становится, когда ничего нового в ней не обнаруживаю.

«Ахах…»

«Уйди, пожалуйста…»

«Ахах…»

Показательным является то, что Нечаев не пишет мне ничего, когда я не выхожу в понедельник на занятия. Он не беспокоится. Ему настолько плевать, что не приходит даже банального: «Привет. Выздоравливай».

В чате группы подобное сыплется весь день. За этим, конечно, следуют какие-то вопросы и глупые обсуждения.

Группа 113 (Мадина Скоробогатова): А где найти Николаеву?

Группа 113 (Валик Монтана): Записывать нужно, когда преподаватель о себе рассказывает! Никто не обязан выкатывать тебе инфу по щелчку пальцев.

Группа 113 (Мадина Скоробогатова): Так и молчи, зануда. Уверена, найдется кто-то без тебя.

Группа 113 (Валик Монтана): А я вот не был бы так уверен.

Я отмалчиваюсь в солидарность с Валиком, но буквально пару секунд спустя на вопрос Мадины отвечает Карина.

Группа 113 (Мадина Скоробогатова): К какой кафедре относится «Философия»?

Группа 113 (Валик Монтана): Боже…

Группа 113 (Валик Монтана): *Рукалицо.

Группа 113 (Мадина Скоробогатова): Пшел вон, задрот.

Группа 113 (Карина Никитюк): Кафедра философии и социологии.

Группа 113 (Игорь Мотыль): У кого можно купить реферат по «Истории»?

Группа 113 (Роман Олекевич): Кто решает ЛПЗ по вышке?

Группа 113 (Дарья Лукьяненко): Как записаться на допы по экономтеории?

Группа 113 (Мадина Скоробогатова): Фотки с матча видели?

Группа 113 (Валик Монтана): Ты прям на каждой)) Что бы это значило?

Группа 113 (Мадина Скоробогатова): Что я звезда! Поэтому ты мне так завидуешь. Ведь тебя, Валокордин, даже с твоими синими волосами хрен кто заметит)) А Монтану ты видел только в своих снах))

Группа 113 (Валик Монтана): Вообще-то, у меня там родня живет. Старшая сестра. Могу покидать видео с лета.

Группа 113 (Мадина Скоробогатова): Ой, нам всем так интересно! (НЕТ!) Уймись, Валокордин.

Группа 113 (Мадина Скоробогатова): А вы заметили… У физрука что-то неровное с историчкой!

Группа 113 (Жека Фомин): Да кому они нужны! Эту из параллельной группы видели? Как она растрепалась на лекции! Я аж проснулся от прорыва ее энциклопедии.

Группа 113 (Сам Самсон): Привыкнешь, перестанешь просыпаться. Она всегда такая.

Группа 113 (Жека Фомин): Откуда знаешь?

Группа 113 (Сам Самсон): Она из моей школы.

Группа 113 (Жека Фомин): И че? Как? Сильно двинутая? А то я бы ей присунул))

Группа 113 (Уля Сказка): Эй!

Группа 113 (Вика Андросова): Фу!

Группа 113 (Мадина Скоробогатова): Ай-яй–яй))

Группа 113 (Котик Кира): Можно культурнее, мальчики? Вы не одни! Тут девочки!

Группа 113 (Сам Самсон): Вряд ли даже рядом сунешь, Жек)))) Она конкретно запаренная на науке. Из тех, короче, кто обосрется в классе, но тему не пропустит.

И после этого летят ржущие смайлы. Даже от девочек, которые до этого фукали и делали замечания.

Группа 113 (Мадина Скоробогатова): Классный час будет вообще? Где Ирка? Мы ее должны ждать???

Группа 113 (Юния Филатова): Ирина Викторовна всегда немного задерживается. Не надо накалять, пожалуйста. Уверена, она скоро появится. Еще и порадует вас чем-то приятным!

Терпеливо отвечаю всем, сдерживая клокочущее в груди негодование.

Но по-настоящему скорость сердце набирает, когда вижу на экране.

Группа 113: Ян Нечаев покинул чат.

Мобильный выпадает из рук и, отбиваясь от угла журнального столика, у которого я сижу, скачет по полу. Но мне пофигу, даже если он разобьется. Я прижимаю руки к груди в попытках притушить острую вспышку боли.

– Не знаю, не заберет ли Нечаев документы, – сообщает мне вечером по телефону Валик. – Говорят, у него проблемы из-за этой драки. Проблемы, которые он, как сказал Самсон, пока не хочет решать. Котик Кира волнуется сильнее всех, кого он успел использовать. Называет себя его девушкой, прикинь? Ржал весь поток. До слез. А Мадина велела ей прекратить позориться. А ты че там, как?

Я глотаю слезы. Но, конечно же, этого не показываю.

– Да ничего. Весь день пролежала. Новый сериал смотрела… «Рубиновый закат», слышал о нем?

– Встречал много роликов в сети. Тоже хочу посмотреть. Но мне «вышка» жизни не дает! Опять «пару» схватил, хотя учил все выходные!

– Что же ты… Давай я тебе помогу! Включай камеру.

Помощь кому-то, когда у самой кавардак в голове – действенное лекарство. Отвлекает и заставляет чувствовать себя лучше. Дарит чудесное ощущение контроля, которого ты по той или иной причине лишился. Именно поэтому люди так любят раздавать советы другим. Тот, у кого на самом деле порядок, навязчивую инициативу проявляет крайне редко, считая, что к нему обратятся, когда это будет реально необходимо.

В процессе разбора заданий Валик признается мне кое в чем еще. Оказывается, он с первых дней влюблен в Мадину. Она же совершенно не воспринимает его всерьез. Я сочувствую ему и советую перестать ее цеплять.

– Это детский сад, Валь. Лучше сделай ей что-нибудь приятное. Кофе утром купи. Или шоколадку. Увидишь, она задумается.

Хах…

Да, лечит тот, у кого самого что-то болит.

Хах…

– Человек – такая тварь, Аркадий Петрович, которая привыкает ко всему… – ловлю я как-то под дверью отцовского кабинета.

И знаете, возвращаясь к этой фразе, уже неделю спустя с ней соглашаюсь. Боль не проходит, стыд не блекнет, вина не вычерпывается, мечты не утихают, но острота всех этих чувств спадает. Они прекращают взрывать мое сердце и становятся просто частью моего существования.

Я иду в университет со спокойной душой.

Ох…

По крайней мере, так я думаю до того, как в аудиторию входит Ян Нечаев.

«Он остается…» – проносится в моей голове.

И все… Рестарт. Разряд. Пожар.