Это всё ты

68

– Я сейчас выйду. Хочу осмотреть машину. Да и нужно сказать всем, кто остановился, что помощь уже едет, – озвучивает Нечаев тем же хладнокровным тоном, которым секунду назад общался с отцом.

Эта серьезность пугает. Лишает возможности говорить. Заставляет цепенеть.

Пока Ян тянется к заднему сиденью за пледом, дышу через раз.

– Укутайся и сиди тихо, – инструктирует так же сдержанно. Только теперь замечаю, что через дыру в крышке багажника в салон со свистом врывается морозный воздух и залетают крупинки снега. Охотно принимаю плед, хотя еще не знаю, смогу ли самостоятельно в него завернуться. Кисти мало того что скручены от холода и подвержены дрожи, так еще в крови из-за мелких порезов. Все происходило так быстро, что в процессе не ощущалось, куда летели осколки. Сейчас я чувствую острую и колючую крошку в волосах, под курткой и даже под свитером. Стоит пошевелиться, они осыпаются ниже, задерживаются под топом и ранят кожу. – Оставайся внутри до приезда полиции или скорой, поняла?

Странное указание.

Но куда более впечатляющим является суровый взгляд Яна. Не смею ослушаться. Киваю и с трудом двигаю губами, когда он наклоняется, чтобы поцеловать.

Характерный будоражащий Нечаевский букет с привкусом соли и металла – последнее, что я улавливаю.

Настойчивый, пронзительный, чрезвычайно чувственный, отличительно болезненный и вместе с тем оглушающе мощный, темный и необузданный взгляд – последнее, что принимаю.

Удушающая скованность в груди и адское сокращение разорванного сердца – последнее, что чувствую.

А потом… Ян уходит, не оглядываясь.

Выбравшись из машины, ничего он не осматривает. Сразу же шагает, рассекая сугробы, навстречу двум темным фигурам.

Отчего-то мне кажется важным услышать их разговор. Но даже застопорив дыхательную функцию, не разбираю ни слова. Один из мужчин – который постарше, с пепельной головой – между какими-то фразами указывает на разбитый Икс[22] Яна. Он, не оборачиваясь, мотает головой.

Тот же седой отводит полу пальто… Не пойму, что именно демонстрирует. Мне видна лишь черная водолазка. Нечаев взгляд опускает, кивает.

– Не здесь, – удается уловить через мгновение. И все равно кажется, что додумываю. Воображаю голос Яна в своей голове. Но если так… Слова, которые он говорит, звучат неуместно: – …Просто девчонка… Левая…

Еще два коротких, похожих на матерные, слова… И все трое идут к трассе.

Я судорожно вдыхаю, со всхлипами выдыхаю, заставляю себя завернуться в плед, смотрю на дорогу и с немым потрясением прослеживаю то, как Ян спокойно садится в чужую машину… Слезы начинают бежать по щекам гораздо позже того момента, когда автомобиль трогается с места и уезжает.

Не понимаю, что происходит.

Чувствую себя брошенной, растерянной и такой несчастной. Тишина давит, воспаляет нервы, доводит до сумасшествия. Дергаюсь не только от малейших шорохов с улицы и завывания ветра, а и от тех звуков, которые сама издаю.

Сама себя пугаю!

Но остановиться не получается.

Тереть глаза приходится часто, ведь невозможность видеть страшит еще сильнее. Меня колотит, и это вовсе не от холода.

Но настоящей встряске подвергается мое тело, когда я вижу, как у обочины дороги притормаживает автомобиль. Практически сразу же из него выскакивает мужчина. Бросившись в сугробы, он бежит ко мне. Разглядеть его не могу, но все движения передают тревогу и надрыв. На эти чувства крайне быстро и легко отзывается мое сердце. Заходится в мучительных переживаниях.

Догадываюсь, кто подоспел на помощь, до того, как узнаю Романа Константиновича.

Естественно, он ищет сына.

Распахивая дверь, проносится по салону обеспокоенным взглядом. По мне мажет вскользь, но я зачем-то мотаю головой.

– Яна нет… – сообщаю, всхлипывая. – Уехал… С какими-то людьми…

Нечаев сипло вздыхает. Поджимая губы, прикрывает веки. С невыносимой скорбью морщится. Яростно стискивает челюсти. Напряженно, с дрожью тянет ноздрями воздух. Одуряюще громко сглатывает.

Растерянно наблюдая за ним, не сразу понимаю, что вместе с ним прибыл целый отряд. Лишь когда за меня принимаются медики, замечаю, как мужчины – полицейские и гражданские – осматривают машину. Роман Константинович открывает искореженную крышку багажника, подбирает что-то из груды осколков. Мгновение спустя, когда поднимает достаточно высоко, догадываюсь, что это наклейка с той самой похабной надписью.

Все, что осталось от Яна???

«#не_ебу_блондинок»

Какая жестокая ирония, что этот текстовый маркер уничтожен сразу после нашей ночи любви.

Любви ли?.. Еще один знак, что совершена роковая ошибка?

Краснея, отрешенно удивляюсь тому, что в организме хватает тепла для этой реакции.

Отрываю взгляд от зеркала заднего вида, когда встречаюсь там с потускневшими от невыразимого горя глазами Романа Константиновича. Кое-как, с помощью фельдшера, выползаю из машины.

– Он ведь жив… – хриплю обессиленно и отчаянно. – Он жив…

Кому я это говорю? Сама не знаю. Просто не понимаю, почему все ведут себя так странно.

– Он жив! – пронизываю пространство истерикой неясной силы. – Он жив! Жив!

Глотая морозный воздух, задыхаюсь и начинаю кашлять. Внутренности скручивает беснующаяся тревога, и в какой-то момент эти спазмы вызывают одуряющий подъем тошноты.

Меня выворачивает на снег.

Забившись в судорогах, едва не падаю в омерзительную массу лицом. С трудом опираясь руками, раздираю об заледеневшую корку ладони. А они ведь и без того травмированы… Мне больно. И эта боль такая агрессивная, такая безумная... Загораясь в одной части тела, резкими вспышками проносится по всему организму.

Никакими словами не описать того, каких сил мне стоит поднять взгляд. Задействованные механизмы трещат невообразимо диким напряжением. Белизна природы слепит до слез. Черные точки, обжигающий выплеск, и зрачки куда-то закатываются.

Чьи-то руки подхватывают, но меня скручивает. Превращаюсь в сплошной и пульсирующий комок нервов. Сознание плывет. Из темноты появляется Ян. Вздрагиваю, пытаюсь что-то сказать, но изо рта лишь мычание и хрип вырываются.

А потом я вижу бабушку… Всхлипывая, принимаюсь молиться.

И Бог меня слышит. Отключаюсь.

Хотела бы я описать место своего забытья как черную дыру. Но, увы, это не так. Мало того что в один миг я начинаю различать писк каких-то приборов, шум двигателя скорой, разговоры медиков… Меня мучают кошмарные видения.

Убегая от каких-то людей, испытываю ужасающий страх. Слышу их шаги, но ускориться не могу. Выбиваюсь из сил, когда вдруг проваливаюсь под лед. Сердцебиение ускоряется. Звон, вибрации, скрипучие шорохи… Одуряющая паника. Тело пронизывает холодом, будто иголками. Пытаясь выплыть, открываю глаза. Но вода такая мутная, что ничего не видно. Двигаюсь интуитивно. Гребу изо всех сил, а они стремительно покидают мой организм.

«Это ты об этом уголовнике???»

Глубоко. Здесь слишком глубоко.

«Я от тебя… Такого я от тебя не ожидал!»

Продолжаю сражаться со стихией, пока не бьюсь головой об лед.

А дальше что???

«Да что ты знаешь о любви, дочь?!»

Скребу «крышу» своего гроба ногтями.

«Юнька… Что ты творишь?»

Не сдаюсь. Долблюсь остервенело. Кричу, рассчитывая, что эта волна добавит мощности. Захлебываюсь на старте. Давлюсь солью.

«Узнаем насчет перевода. Будешь доучиваться в Полтаве у тети Тани!»

Нет! Нет! Нет!

«Тебе нужно думать о будущем! Потому что сломать себе жизнь можно в один момент…»

Ярость нарастает. Продолжаю бить кулаками лед.

«Я люблю тебя, Одуван… Люблю!»

Удар… К моим действиям словно чья-то сила добавляется. Вместе нам удается проломить путь. Выплываю. Содрогаясь от холода и остатков истерики, выбираюсь на снег. После него перебираю пальцами жухлую траву. Задыхаясь от необъяснимой вони, поднимаюсь на ноги. Позади тут же раздаются звуки множественных шагов. Страх заставляет броситься вперед. Не разбираю дороги. Из-за этого падаю. Что-то блестит, притягивая мой воспаленный взгляд. Тяжело дыша, разгребаю гнилые палки. Сжимаю ледяную рукоять раньше, чем соображаю, что за предмет нашла. Подрываюсь на ноги. Разворачиваюсь и резко выбрасываю нож в сторону несущегося на меня человека.

– Юнька… – мычит бабушка, выдувая кровавые пузыри.

В ужасе отдергиваю руку, но нож остается в ее сердце.

Ору так отчаянно, что, кажется, меня слышит весь мир. Взлетает этот возглас боли до небес.

Есть ли кому-нибудь дело? Помогите!

– Помогите… Помогите… Помогите… – почему-то в реальности мой крик слабый, беспомощный, жалкий.

Кто-то плачет рядом… Узнаю маму. Это проясняет сознание.

– Бабушка?.. – шепчу с неясными интонациями, пытаясь сфокусировать взгляд. – Где?..

Пусть это будет неправдой! Господи, пусть она будет жива!

– Ее больше нет, Ангел, – разрушает мои надежды мама.

Я хочу отреагировать. Но не получается. Что-то вводят внутривенно – по ползущему от иглы холоду ощущаю. Обмякаю, оставаясь в сознании.

Все, что я чувствую – сердце бьется где-то горле и беспощадно стучит в висках.

– Ее похитили и удерживали силой на протяжении двенадцати часов… Нам нужен полный осмотр…

Слышу эти фразы, а смысла не понимаю.

О ком речь?

– Поверхностные множественные травмы… Ссадины, кровоподтеки, гематомы… След на внутренней стороне бедра похож на укус… Девственная плева разорвана… Два рассечения по боковым областям… Края свежие, покрасневшие, отечные… Повреждены также мягкие ткани у входа во влагалище и на его стенках дальше…

– Господи… – стонет мама. – Это изнасилование, да?

– Я не могу дать такого заключения. Все, что скажу с уверенностью по тому, что вижу: произошло половое сношение с разрывом девственной плевы. Скорее всего, за ночь состоялось несколько половых актов. Из-за этого возможны подобные травматические последствия. Случилось ли это насильственным путем, или же по обоюдному согласию – расскажет девушка. А правовые органы в случае необходимости, с подключением ряда других специалистов, проведут расследование.

– По обоюдному согласию??? – возмущается мама. – Вы не в своем уме, простите? Я знаю свою дочь! Юния бы никогда на такое не согласилась! Он ее заставил!

Он? Заставил?

– Неправда, – сиплю безжизненным голосом.

Однако меня не слышат.

– Я понимаю, вы на взводе, – толкает женщина-медработник раздраженно.

Оглядывая кабинет, в котором нахожусь, впервые задумываюсь, как я, черт возьми, здесь оказалась? И как меня нашли родные? Это я сейчас без белья с раздвинутыми ногами? Почему так холодно? Как мама посмела влезть за ширму, где должен осматривать только врач?

– Конечно, я на взводе! Мою дочь похитили, издевались, насиловали…

– Мама, это неправда! – повторяю попытку.

Прихожу в ярость от того, что она думает о Яне.

Да, я не должна была… Я виновата! Очень сильно виновата! Но то, как видят эту ночь мои родные – перебор!

– Эту ночь не пережила моя мать, – продолжает митинговать. – Я сама не знаю, как справлюсь! Ведь этот ублюдок едва не угробил мою дочь! Бросил в кювете после аварии! Сбежал! Полиция до сих пор его ищет!

– Никто меня не бросал, – убеждаю, хотя сама не понимаю, что заставило Яна уехать. Просто знаю, что он бы меня не оставил. – Так совпало…

Врач молча собирает какой-то материал внутри меня и с выражением полного безразличия размазывает этот полупрозрачный секрет по небольшим стеклышкам. Мама же, едва взглянув мне в глаза, продолжает распыляться.

Сейчас особенно сильно ранит то, что она игнорирует меня, мои слова, мои чувства! Так и не поняла, что я выросла! Что я личность!

Но у меня не осталось ресурса, чтобы спорить. Я очень устала. Проще оградиться, не слушать… Сделать вид, что не здесь.

Засыпаю, как только оказываемся в палате. Проваливаюсь в новые тревожные сновидения. Я их заслужила, конечно… Мама плачет без остановок. И непрерывно гладит меня по волосам, щекам, плечам и рукам. Эгоистично принимаю эти ласки, как утешение. Хоть и понимаю, что не заслуживаю… Из-за меня умерла бабушка. Из-за меня маме так плохо. Из-за меня случилась авария – Ян ведь остановился, чтобы поговорить со мной. Из-за меня сейчас говорят все эти страшные вещи: похитил, измывался, насиловал, сбежал… Господи, зачем я просила его лишить меня девственности? Как теперь донести до всех, что во всем произошедшем только моя вина?

В реальности ведь о таком рассказывать стыдно.

– Я знаю свою дочь. Она бы не согласилась, – долбит мама уже перед следователем.

А я и голову поднять стесняюсь. Растираю ладони, скребу запястья ногтями, незаметно раздираю.

– Погоди, Лера. Я должен услышать пострадавшую, – тормозит опер холодным и суровым тоном. Почему у них у всех такие безразличные голоса? И это еще какой-то мамин знакомый. – Юния, ответь, пожалуйста, на мои вопросы.

И глаза… Почему у этих взрослых такие пустые глаза? Мне приходится в них смотреть. А я не могу. Снова опускаю взгляд.

– Ян Нечаев увез тебя из дома силой?

– Нет, – шепчу, едва слышно.

– Да он ей голову задурил!

– Уймись, – одергивает маму следователь. – Иначе мне придется проводить тебя в коридор.

– Молчу.

– Значит, ты по собственной воле села к нему в машину?

– Да… Я сбежала из дома… С ним…

– И куда вы отправились?

Я не знаю, что можно говорить, чтобы не сделать хуже.

Но не молчать же… Нужно что-то отвечать.

– В охотничий домик его отца… – шепчу так тихо, словно надеюсь, что меня не услышат.

– И где этот домик находится?

– Я не знаю… – вру в растерянности. – Мы ехали по киевской трассе, потом сворачивали… Не знаю, в каком районе точно…

– Хорошо, – в голосе следователя звучит недоверие. А может, я просто себя накручиваю. – Этот парень тебя к чему-то принуждал? В частности, к интимной близости?

– Нет! – выпаливаю возмущенно, раскрасневшись от стыда и гнева.

– Да она его боится просто! Разве не видно? Смотри, как дрожит, – тут же влезает мама. – Юня, этому дяде можешь говорить все, как есть. Скажи, милая, ты испугалась, правда? Боялась ему отказать?

– Нет же!

– Юня, тебе больше нечего опасаться…

– Нет, мама! Нет! Ян Нечаев никогда ни к чему меня не принуждал!

Этот ответ ей не нравится.

– Почему же сбежал, а? От чего он скрывается?

– Не знаю!

– Даже отец его найти не может! Или это очередное вранье?! Как по-твоему???

– Я не знаю!

– Где он прячется?!

– Я не знаю!!! – выкрикиваю, зажимая ладонями уши.

Больше не могу это слушать. Отворачиваясь, накрываюсь одеялом с головой.

– Видишь, – вздыхает мама. Со слезами еще что-то мямлит. – Она боится. Это можно как-то пришить к делу? Мы должны наказать этого ублюдка!

– Твоя дочь совершеннолетняя, Лер. Если заявления не будет от нее… Сама понимаешь. Я и так пошел тебе и Леше навстречу, приняв заявление о похищении и взявшись искать раньше положенного законом срока.

– Но это ведь рецидив!

– Лера…

– Какой еще рецидив? – выползаю я.

Мама всхлипывает, подтирая платком слезы.

– В девятом классе на Яна Нечаева уже было подано заявление… Об изнасиловании. Но от девушки благополучно откупились, дело замяли. Об этом я и пыталась тебе сказать, когда ты убегала с ним! – выпаливает расстроенно. Следователь в поддержку ей кивает. – Ты не знаешь, что этот парень собой представляет. Ты и понятия не имеешь, дочь.