Это всё ты

67

Завершив вызов, со вздохом упираю в бедра руки. Зачем? Вероятно, чтобы скрыть разбившую их неожиданно дрожь. На самом деле охота прижать одну из ладоней к груди. Там происходит непонятное. Сердце возобновляет работу. Но вместе с глубинными, нереально далекими, будто поднимающимися из-под нескольких плотных пластов мышц ударами возникает жесткое давление. Каждый новый вдох и каждый последующий выдох все тяжелее даются. Грудная клетка расширяться полноценно отказывается.

Боже… Дай мне силы.

Смотрю на оглушенную известиями Юнию и думаю о том, что должен взять себя в руки.

Но, блядь… Как?

Ощущаю легкое головокружение и подкрадывающуюся к перетянутой спазмом глотке тошноту.

Боже… Дай силы.

Бабка Ю мне, конечно, никогда не нравилась. Ядовитая сучара под маской центра помощи, доброты и милосердия. Откинулась, и откинулась. Земля ей пухом. R.I.P.

Но…

Я же не дебил. За секунды догоняю, как воспринимает кончину бабушки Юния. Догадываюсь, с чем связывает, и на кого возлагает вину. Буквально слышу, как зая прокручивает мысль о том, что пока мы получали оргазмы, та отдавала Богу душу.

Пиздец, конечно. Но это жизнь. Подобные накладки случаются.

Проводить какие-то параллели и вырисовывать связь между этими события бессмысленно.

Но как объяснить это Юнии?

Чувствую боль своей девочки и сам загибаюсь.

Как к ней подойти? Что сказать?

Боже… Дай силы!

После третьего обращения к Всевышнему шагаю к Юнии. С показной уверенностью. Просто не отвечаю за то, что транслирую. Использую стандартный набор. Еду, блядь, на старой базе.

Касаюсь шелковистых волос. Перебирая пальцами прядь, использую время, чтобы нырнуть в беспокойный омут глаз. Зябко становится. Спину накрывает дрожью. Она вскрывает поры и вытягивает через них внутреннее тепло. Конденсируясь во влагу, то сковывает мои раздувшиеся мускулы новым приступом леденящего холода.

– Мне очень жаль, маленькая, – проговариваю тихо, но с шумным вздохом. Осторожно убирая прядь Ю за ухо, поджимаю губы. Провожу пальцем по щеке. – Это тяжелая потеря, – нервно сглатываю. – Понимаю, что ты чувствуешь, зай… Разделяю.

Жду, что заплачет. Преобразует переживания в слова. Вывалит все на меня. Готов выслушать. Заранее ищу, чем крыть. Ради нее с любыми демонами сразиться готов.

Однако…

– Мне нужно домой, – толкает Ю задушено.

И это все, что она говорит.

Смотрю на нее, продолжая поглаживать по щеке. Кусая губы, тяну с ответом. Глаза Юнии, что удивительно, остаются сухими. Блестят неестественно, выражая бесконечное потрясение. Вот и все.

– Конечно, – сдаюсь, понимая, что сейчас ей реально нужно время, чтобы осмыслить. – Отвезу тебя, зай, – проговариваю на самых низких частотах, но сдабриваю хрипоту улыбкой.

Перевожу дыхание, сканирую еще одним быстрым взглядом и прижимаюсь к губам. Не знаю, на что надеюсь… Юния не уворачивается, но и не отвечает. Прихватываю нежную плоть несколько раз. Смотрю в глаза. Реакций – ноль. Она словно обесточена.

– Собирайся, – бросаю тихо. – Минут через десять выходи. Я прогрею пока.

Дождавшись кивка, выскакиваю на мороз. Лицо и шею тотчас обдает холодом, а мне хоть бы что. Из нутра палит. Это не та неистовая буря страсти, в которой мы с Ю горели ночью. Это гребаная тревога, которую нет возможности своевременно взять под контроль. Глотая минусовый воздух, пытаюсь насытить ее и остудить. Выходит хреново.

Сажусь в водительское кресло, завожу мотор и, пользуясь снежной ширмой на лобовухе, прижимаю к пылающему лицу ладони. С глухим стоном растираю подрагивающими пальцами напряженные мускулы.

Сознание терзают подернутые любовным мороком кадры. Даже на перемотке – это лучшее, что я когда-либо видел. Лучшее, что я когда-либо ощущал. Несмотря на критичность ситуации, член вмиг оживает.

Чувствую ли я по этому поводу к себе омерзение? Наверное, должен. Но ничего подобного нет.

Резко лезут на поверхность недосып и несвойственная моему организму усталость.

Голову забивают суетливые мысли. В попытке заглушить их врубаю музыку. Орет она так громко, что уши пронизывает боль. Но голос разума все равно заглушить не удается.

«Поговори с Ю. До того, как сдашь ее обратно Филатовым. Потом может быть поздно. Вытащи из нее слова! Пусть озвучит все, что накрутила. Заставь, если потребуется. Но не позволяй молчать. Знаешь ведь ее…» – орет мой мозг.

Юния появляется раньше, чем я просил. Не слышу, как открывает дверь. Улавливаю движение, когда уже забирается в салон. Поймав ее ошарашенный взгляд, спешно выключаю музыку.

– Извини, – отражаю ее непонимание.

Допираю ведь, как это выглядит. У нее в семье покойник, а я продолжаю отрываться.

Вздохнув, покидаю салон, чтобы быстро закрыть дом и заняться очисткой снега. Сам на себя злюсь, а что делать – не знаю. Поглядывая на Юнию через стекло, стараюсь что-то придумать. Но она в ответ на меня даже не смотрит. Сидит, свесив голову. Перебирает пальцами край своей куртки.

Слова в предложения никак не вяжутся.

И молчание Ю, которое продолжается, когда возвращаюсь в салон, лишь усугубляет захватившую мозг панику.

Трогаясь, неосознанно вслушиваюсь в скрипящий под колесами снег. Едва выруливаю на утрамбованную снегоходами дорогу, нахожу ладонь заи. Она ледяная и как будто безвольная, но на мою первую попытку разделить ее пальцы своими протестует. Только когда проявляю настойчивость, поддается. Сплетаемся, снова замирает безжизненно.

– Ю, – зову негромко. Она слегка дергает подбородком, якобы интересуясь, что хочу. И дальше тупится в край своей куртки. – Посмотри на меня, – намереваюсь звучать ровно, но та самая требовательная мольба таки прорывается.

И… Даже когда Юния вскидывает взгляд, позволяя увидеть глаза, того, в чем нуждаюсь, не получаю. Она выглядит максимально далекой, словно и не со мной вовсе. Не здесь.

– Давай поговорим, – выдыхаю, когда уже выезжаем на трассу международного значения. С трудом сглатываю. Неохотно смотрю на дорогу. И снова на нее, как только появляется возможность. – Пожалуйста, – добавляю более отчаянно.

Чувствую, как воздух в салоне становится едким и опаляющим. Чувствую, как влага жрет глаза. Чувствую и то, как они воспаляются.

Зачем-то улыбаюсь… Это, мать вашу, нервное. И, сука, явно лишнее. Тряхнув головой, избавляюсь от эмоции.

Ю тем временем краснеет и вжимается в кресло, словно хотела бы исчезнуть.

– О чем? – шелестит едва слышно.

Очевидно, вынужденно.

– О чем думаешь в свете последних известий?

Пиздец, выразился… Но уж как сумел.

Смотрю на Ю и с сожалением морщусь. Мотаю головой, мол, не хотел так говорить.Челюсти сводит, будто чего-то кислого хлебнул. Натужно тяну носом наэлектризованный воздух.

И в этот момент лицо Юнии меняется. Заметив, как скривилась, толкаю руль влево и выжимаю тормоз, чтобы освободить полосу движения и остановить машину.

Стоим практически в обочине, но я по привычке врубаю аварийку. Секунд пять ее слушаем, пока Ю окончательно не срывается.

– Моя бабушка умерла, Ян… Умерла! Пока я с тобой… Пока мы… О чем я могу думать? – скулит, хватая рывками кислород.

– Говори, – подталкиваю, понимая, что грядет настоящая истерика. – Просто скажи, Ю. Все, что думаешь, и что чувствуешь. Я приму все. Только не молчи! Не вязни в этом мраке. Одна не вязни. Давай обсудим все, как есть!

– Это… – выдыхает Ю. Но не заканчивает. Набирает с шумом воздух, прежде чем выпалить: – Все из-за меня!

– Нет, – отражаю твердо.

– Да!

Рыдая, Юния пытается вырвать руку, которую держу. Бьется и бьется плечом в дверь. Я сжимаю крепче, чтобы остановить.

– Если бы я не убежала с тобой… Бабушка была бы жива! Она из-за меня разнервничалась! Из-за меня!

– Просто от нервов люди не умирают, – проговариваю с внушительным спокойствием. Пытаюсь передать его ей. Да и сам… Расходиться не хочу. – Видимо, у нее были проблемы со здоровьем. Так совпало, что ее организм не справился именно этой ночью. Это трагическое стечение обстоятельств. Неприятно, не спорю. Но нашей вины в этом нет.

Продолжая плакать, Ю мотает головой.

Мать вашу…

Не слышит меня.

– Неприятно??? – подвывает моя зая. – Есть, Ян… Моя вина точно есть!

– Нет же, Ю… – выдыхаю со скрипом и сразу же тянусь, чтобы обнять. Ненадолго прижимаю к груди, отстраненно отмечая, какая бойня там сейчас происходит. – Сама поймешь… Со временем, Ю. Сейчас тебе больно. Ты не можешь думать трезво.

– Конечно, больно, Ян, – хнычет, обвивая руками мою шею. – Я этой болью растерзана… Оглушена виной… Уничтожена стыдом… Никогда больше заниматься этим не хочу!

Сглатываю, ощущая нездоровое давление в ушах. Слышу этот звук так четко, как и удары своего перебитого сердца. Изнутри меня наружу будто динамики выведены.

– Не хочешь – не будем, – заключаю надорванным тоном.

Ю затихает и отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза.

– Не веришь, что смогу?

Выдав судорожный вздох, она неопределенно качает головой.

– Я хочу тебя. Всю тебя, Ю. Дело ведь не только в сексе. Его в моей жизни было предостаточно.

– Но… Ночью ты делал все эти вещи…

Сморщив лоб, усмехаюсь.

– Да, – выдаю приглушенно. – Я хочу делать все эти вещи с тобой, – как ни выравниваю тон, голос предательски садится. – Хочу, чтобы ты позволяла мне то, что никогда не позволишь другому. Хочу дарить наслаждение тебе и выжимать из твоего тела собственное. Хочу доводить нас до исступления, до безумия… Но это не главное.

– Прекрати-прекрати, – тараторит Ю, жмурясь и рдея. Лицо ее буквально пышет жаром. – Не говори об этом больше.

– Не буду, если ты пообещаешь не связывать эту ночь с кончиной своей бабушки.

– Это…

– Это все, о чем я прошу.

Сжимаем ладонями лица друг друга. Сталкиваемся лбами. Понижаем тон до шепота.

– Не знаю… Возможно ли это?

– Я знаю. Возможно.

– Я не знаю… Не знаю… – голосит тихо, но скулит так мучительно и так жалобно. Сердце рассыпается. В порошок. – Не знаю, как это пережить…

Вытираю пальцами горячие слезы. Целую соленые губы.

Позволяет. Боже, хвала тебе, позволяет.

– Бабушки нет… Представляешь?.. Это так больно… Так больно, Ян… Никогда подобного не ощущала… Я сама умираю…

– Это пройдет, Ю… Обещаю.

– Пройдет?.. Как это может пройти?..

– Пройдет, – повторяю.

И целую глубже. Настоящий контакт инициирую. За грудиной прошивает молниями, ведь Ю отвечает. Блядь, как она отвечает… Неожиданно страстно. Усилителями этой страсти, безусловно, являются жгучая боль, заплесневевшая горечь, бездонная вина и беспредельное отчаяние. Вцепляемся друг в друга, не скрывая душевного надрыва. Выплескивая чувства, небо на землю обрушиваем. Тяжело, темно и страшно под его весом становится. Задыхаюсь. По щекам ползут одинокие, но самые настоящие слезы. И все же на каких-то резервных силах я продолжаю целовать Ю. Не могу отпустить. Боюсь. Сжимаю так напряженно, кости трещат.

– Я-я-ян…

– Я люблю тебя, Ю. Я тебя люблю. Я тебя люблю, – бомблю горячо, перекрывая расползающуюся по нутру безнадегу.

– Я-я… Я тоже… Тоже люблю тебя, Ян!

После этого мне становится легче. Я даже могу сделать полноценный глубокий вдох.

– Все ведь в силе, зай? Мм-м? Наш уговор… Ты уедешь со мной, когда все утрясется?

Чувствую выдох Ю, когда она открывает рот, чтобы ответить. Но слова вкусить не доводится.

Мощный удар сзади. Оглушающий скрежет металла. Пронзительный звон разбивающихся стекол. И нас сметает в заснеженный кювет.

Пока летим, сгребаю Ю. Пытаюсь уберечь, закрыть собой, спрятать за ребрами, где ей, как части меня, самое место. Слышу, как она визжит, пока нас кидает. Ощущаю, как вжимается. В какой-то момент кажется, что к концу пути реально в одно целое сплавимся.

Но…

Все прекращается. И я помимо нестерпимый боли в грудной клетке чувствую шевеления Юнии.

Отлепляю ее от себя, чтобы осмотреть. Морщусь при виде крови на лице. Шумно втягиваю воздух. Отстегиваю ремни. Начинаю ощупывать.

– Я в порядке… – толкает она, когда я уже сам в этом убеждаюсь, проинспектировать каждую часть ее тела, даже ноги.

Притянув обратно, с надрывом обнимаю. Грудь резко сокращается, как ни пытаюсь сдержать эмоции.

Из динамиков расходятся звуки входящего вызова. А я все давлю Ю на себя, в себя… Не могу ее отпустить!

– Ответь… – шепчет она между всхлипами.

Отвечаю, когда вижу на экране емкое «Папа».

– Слушаю, – стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но лишние вибрации все же прорываются.

– Господи, Ян… – вздыхает отец с явным облегчением. – Ты в порядке, сынок?

– Да… Вполне.

– Минуту назад мне позвонили с незнакомого номера. Поступили угрозы на твой счет. Будь осторожен.

– Филатовы? – туго соображаю, о чем речь.

Перехватывая изумленный взгляд Юнии, только моргаю.

– Нет. Не они, – тяжело заверяет отец.

– Кто тогда?

– Тот, кому сильно не понравилось мое освобождение.

Совершая натужный вдох, оторопело смотрю на бредущих к нам с трассы людей.

– Эм… Пап, – нервно облизывая губы, суматошно провожу ладонью по лицу. – Кажется, нам нужна твоя помощь. Прямо сейчас.

– Продолжай.

– Полиция, скорая, эвакуатор, – перечисляю сухо. – Геолокацию сейчас скину.