Это всё ты

57

На следующий день, сидя на привычном месте рядом с Валиком, чувствую себя слишком взволнованной, чтобы пытаться сосредоточиться на религии как на пространстве бытия абсолютной истины.

Все дело в переживаниях, которым в последнее время подвержен мой внутренний мир.

Мне по-прежнему больно за Свята. Вероятность, что я навсегда теряю близкого человека, все выше. Ведь прошла неделя, а он так и не захотел со мной встретиться. Уже неудобно через Яна спрашивать, не готов ли Свят меня выслушать. Вижу ведь, как яростно ревнует.

И все же… Это, наверное, очень эгоистично, но сегодня мое взволнованное состояние – следствие по большей части приятных эмоций. Не могу перестать воспроизводить волшебный вечер и частичку столь же чудесной ночи, которые провела накануне с Яном.

– Постой. Замри. Дай полизать тебя.

Не в первый раз язык Нечаева ласкает мои губы. К этим откровенно-страстным действиям я привыкла. Наслаждаюсь ими, чувствуя, как внутри, несмотря на окутывающий нас мороз, разгорается пожар. Но эта фраза, а точнее, интонации, с которыми она сказана, вызывают чрезвычайно сильное и не до конца осознанное смущение.

– Всюду так хочу… Касаться тебя языком… Пробовать… Всюду, зай… – шепчет Ян между влажными и обжигающими движениями.

И тогда я… Отдаленно понимаю, что он подразумевает.

Господи, слава тебе, что люди не умеют читать мысли!

Нет, ну правда… Я очень надеюсь, преподаватель по философии только в теории такой умный. Потому что, если он хотя бы чуточку владеет физиогномикой… Страшно даже представить, что подумает обо мне!

Уперев взгляд в парту, я позволяю своему телу трепетать.

– Черт, ты такая красивая, Ю… Смотрю на тебя и дар речи теряю. Да что слова? У меня, блядь, дыхание спирает! Всегда так было. С тех пор, как я допер, что девчонки – это не низшая каста. Хаха. Прости. Ты самая-самая-самая… Я тебя лова-лова. Запредельно. Зверски. Зашкварно, – резкий вздох. Пауза. А после рубящее заключение: – И похрен. Я тебя… Выше небес! Ю, – акцентирует, прижимаясь к моей переносице лбом. – Я тебя выше небес, Ю. Я тебя адски сильно. Я тебя райски чисто! Бесоеблю, Ю… Душевно, сердечно и плотски! Я тебя… Я тебя каждой, блядь, клеткой!

Нечаева нет в универе, а мне кажется, что он рядом постоянно.

Улыбаясь своим мыслям, рисую в блокноте сердечки да завитушки. Пишу его имя, а рядом свое. Следом фамилию. Яна. С окончанием «-ы».

Он мне столько всего сказал, что никакое «люблю», и правда, не сравнится. Продвинутая степень? Так заявил? Согласна. Теперь понимаю.

– Ян… Я должна тебе сказать… Признаться… – шепчу уже возле дома, пользуясь окружившим нас полумраком. Ноги гудят от напряжения – мы долго гуляли и много танцевали. Но грудную клетку переполняет волшебство. Ведь там собрана вся красота, которую мы сегодня видели, все чудесные слова, которые произносились, все сладкие поцелуи и все жаркие объятия. Я осмеливаюсь затронуть тему, которая давно не давала покоя. – Помнишь первую драку с Самсоновым?

Нечаев отводит взгляд, морщится и сухо толкает:

– Не особо.

Кажется, вспоминать об этом ему неприятно.

– Ты тогда потерял цепочку. Я подобрала ее, когда ты ушел. Хотела тебе отдать, но… Сначала ты не захотел со мной разговаривать… А когда мы поговорили, я… Не знаю, как я до этого додумалась! Но я оставила ее себе. Прости! Это ужасно! Я будто украла… Мне так хотелось иметь что-нибудь от тебя!

– Серьезно? И сейчас она у тебя дома?

– Угу… У меня, Ян.

Я сгораю от стыда, а он смеется.

– Ну, лан. Оставила и оставила, Ю.

– Нет… Я должна отдать.

– Не должна, – отмахивается. – Пусть будет у тебя.

– У меня сейчас много всего, Ян… Я отдельную коробку завела. Там фантики от чупа-чупсов, обертки от батончиков, талончики из Луна-парка, футболка с твоей фамилией, фотографии… И цепочка, Ян.

Он усмехается.

– Теперь еще и пуля будет. Гранатовая.

– Нет… Ее я буду носить. И ты… Обещаешь не снимать?

– Хах. Обещаю, Ю. Если ты успокоишься насчет цепочки.

– Но цепочка дорогая… – возражаю несмело.

– У меня, кстати, твое зеркальце валяется. И пара резинок. Я припрятал. Нагло, Ю. И меня, в отличие от тебя, совесть не гложет. Хах, я отдавать ничего не собираюсь.

– Ну… Это мелочи, – шепчу я.

И краснею. От удовольствия.

– Вот и оставим все, как есть.

А потом… Ян целует меня, пока не немеют губы. Чувствую их так странно. Когда поднимаюсь домой, ощущение, что на пол-лица стали. Мама, конечно, замечает. Не может не видеть. Краснеем синхронно. Но, хвала Богу, это не обсуждается.

– Помирились? – выдыхает с надеждой.

– Нет… Не получилось.

– Как же так? – сокрушается мама.

А папа будто зеленый становится.

– Может, завтра… – роняю я, проталкиваясь мимо них в сторону спальни.

– Что же он сказал? – нагоняет меня взволнованная мама.

– Сказал, что любит.

– О, это уже хорошо!

Весь день мониторю местный новостной паблик. Сердце замирает, когда появляются фото пойманных журналистами у здания суда Нечаевых. Все они нереально красивые, в строгих костюмах, серьезные и уверенные, отстраненные и недосягаемые.

Долго смотрю на Яна.

Теряюсь, ведь кажется, что совсем другого человека вижу. Не того парня, который вчера зацеловывал и шептал о чувствах. И уж точно не того, который любит дурковать и смеяться. Даже не того, который гоняет в футбол и рассекает по городу на байке. Слишком неприступным и жестким выглядит этот Ян Нечаев. От него веет холодом.

– С какого хера футболок под одиннадцатым номером нет? – в очередной раз цепляется ко мне Кира. – Не слишком ли много ты на себя берешь? Болеть за Нечая может каждый! А ты взяла и лишила нас возможности его поддержать! Охреневшая!

Опешив, не знаю, что ей ответить.

– При чем здесь я? Ян сам так решил, – отмазываюсь, краснея. – Не веришь мне, так спроси оргкомитет!

– Угу-угу… Сама небось с его номера настрочила!

– Что? – задыхаюсь от возмущения. – У меня нет привычки брать его телефон!

– Хм… А стоило бы! Идиотка!

Стою с разинутым ртом и беспомощно наблюдаю за тем, как Кира с видом победителя удаляется.

Впрочем, понять, что она хотела этим сказать, не пытаюсь. Осознаю, что руководствуется Котик исключительно ревностью.

Учебный день завершается, а новостей из суда, который начался в десять утра, до сих пор нет. На сообщения Ян не отвечает – висят все непрочитанными. Волнуюсь, безусловно, но звонить не решаюсь.

Плетусь в медиатеку, только бы не ехать домой. Там ведь обязательно начнутся расспросы и давление. Не до этого мне. Пытаюсь заниматься. Только вот сфокусироваться на материале получается плохо.

– Что ты тут делаешь? – выдыхает мне в ухо Мадина, заставляя от неожиданности подпрыгнуть. Пока прикрываю ладонью экран телефона, где снова новостной паблик открыт, Скоробогатова плюхается на соседний стул. – Ма-харошая, – обращается ко мне, а смотрит на пришедшего с ней Валика. – Кексик, объясни своей подружке, что мы ситуацию тоже мониторим. Как и многие, болеем за отца Нечаева. Чего стесняться-то?

– Я не стесняюсь, – выпаливаю спешно. – Просто… Думала, это нельзя афишировать.

– Смеешься, что ли? Афишировать! Весь город так или иначе в курсе. Только тупой не следит за делом Нечаева.

Подтверждение словам Мадины случается неожиданно и очень впечатляюще. В какой-то момент в медиатеке универа на большом экране, который находится в центре зала, появляется прямое включение из зала суда.

Все присутствующие стоят и внимательно с неприкрытым волнением слушают оглашаемое решение.

Я нахожу взглядом семью Нечаевых, когда в сознание врезаются слова:

–…постановил: освободить Нечаева Романа Константиновича…

Договорить судье удается не сразу, потому как тишина в зале прерывается. Родные и близкие плачут, торжествуют и обнимаются. У меня самой слезы заливают щеки, когда я вижу, как Ян прижимает к себе маму, как подскакивают и ликуют его братья, как горделиво вскидывает голову все еще огражденный стеклом от общества отец.

– Я понимаю ваши эмоции… Должен сказать, мне тоже трудно говорить, но прошу вас соблюдать тишину, чтобы я мог закончить оглашение приговора, суть которого вы уже поняли, в официальном порядке, как того требует закон, – призывает судья, с трудом владея голосом.

На медиатеку он, увы, влияния не имеет. Поднимается шум, который не способны остановить даже сотрудники. Впрочем, по лицам заметно, что они радуются за Романа Константиновича вместе с ребятами, которые успели полюбить и проникнуться уважением к Яну.

–…освободить из здания суда, – все, что улавливаю я, лишаясь возможности что-либо видеть.

А когда удается восстановить эту функцию, трансляция показывает воссоединение семьи Нечаевых. Я так за них рада, что еще долго рыдаю у Валика на плече.

– Так… Ну… – толкает Мадина, когда я затихаю. – Думаю, нам пора. Статья сама себя не напишет, а киска сама себя…

Андросов закашливается, даже краснеет от натуги.

– Ага, борщ сам себя тоже не сварит, Мадя.

– Бош! – в исполнении Скоробогатовой это человеческое «Боже». – Бош, какой, к черту, борщ? Фу.

– Фр­-р… Сделаю вид, что не помню, как ты в прошлый раз наяривала ночью вприкуску с салом…

– Что??? – возмущается Скоробогатова, непривычно зардевшись. – Ты, вероятно, бредишь. Наяривать ночью я могу только…

– Сходи помолись, Мадя. Может, память вернется.

– Ты… Достал! – вспылив, подскакивает на ноги и демонстративно уносится прочь.

– Не пойдешь за ней? – шепчу Валику.

– Пф-ф… Больно нужно, – отмахивается он. Но я ведь вижу, что расстроен. – Может быть, позже… Как-нибудь…

Ничего более не говорю ему, просто потому что сама не знаю, как в такой ситуации лучше действовать. Собираем вещи и вместе идем на трамвайную остановку. Уже в дороге мой телефон наконец-то звонит.

– Юния, к тебе Свят приходил, – сообщает Агуся.

– Ох… А почему ты плачешь?

– Он был очень расстроен… – вырывается у нее сбивчиво. – Ты в курсе, что обвинения по этому чертовому делу предъявлены теперь его отцу??? – шок, который вызывает эта информация, не может быть продолжительным. Потому как Агния сердито добавляет: – Вместо Нечаева!

– Постой, Агусь. Что значит, вместо Нечаева? Он-то при чем теперь? Его оправдали законным путем!

– Угу… Конечно!

– Все, давай. Поговорим дома.

Отключившись, пробую связаться со Святом. Но он вызов не принимает.

А потом… Мне звонит Ян, и я обо всем забываю.

– Ю… Папа дома.

Говорит тихо, но сколько же в его голосе счастья.

– Я очень рада, Ян.

Уставившись в серые пейзажи за окном, чувствую, как по щекам вновь бегут слезы.

– Хочу, чтобы ты пришла.

– О, а можно?

– Конечно. Я должен вас познакомить.

– Тогда… Я выйду за две остановки до дома. Пересяду на маршрутку.

– Я сам тебя заберу.

Не возражаю.

Выхожу, как договаривались. Пишу, что буду на паркинге мебельного магазина. Пока жду, еще раз пробую дозвониться до Свята. Но результата нет. Поэтому отправляю сообщение.

Юния Филатова: Привет. Ты заходил? Можем встретиться вечером?

Когда прилетает ответ, у меня по спине мурашки бегут.

Святослав Усманов: Завтра зайду. Должен быть с мамой сейчас.

Юния Филатова: Хорошо. Во сколько примерно? Я буду на игре. У нас финал. Не могу пропустить.

Святослав Усманов: Приду на стадион.

Юния Филатова: Договорились.

Едва я справляюсь с эмоциями, на паркинг заезжает Ян. Заскакиваю в машину и сразу же тянусь через консоль, чтобы обнять. А он меня целует.

– Твои родители точно не против будут, что я приду?

– Точно, Ю, – улыбается, но как-то устало. – Все ждут нас.

– Ян… – окликаю его уже в пути. Дожидаюсь, когда посмотрит и ободряюще сожмет руку. – Это правда, что обвинения предъявили отцу Свята? Как же так?.. Поверить не могу… Почему? Есть серьезные основания?

– Да, Ю, – вздыхает Ян, глядя на дорогу. – Все очень серьезно.

– Какой кошмар… Святу только этого сейчас не хватает…

– Да, пиздец.

– Как же Валерий Геннадьевич… Разве он мог? – лепечу бессвязно. Просто в шоке от ситуации. – Какое отношение к этому всему имеют Усмановы? Откуда, Ян?.. Я не понимаю…

Нечаев громко сглатывает, стискивает мои дрожащие пальцы и начинает объяснять:

– Около двадцати лет назад мой отец был выпускником экономического. Без денег, без знакомств и родни, которая могла бы хоть куда-нибудь его пропихнуть. Примерно на том же уровне находились и два его сокурсника – Валерий Усманов и Вячеслав Родинский. Вместе они создали свою первую фирму. Взлетели быстро, потому что и головы на плечах у каждого были, и вкалывали так, что дай Боже… Открывали филиалы по другим городам, в целом круто развивались, перспективы были хорошими. Но… В один момент для того, чтобы подняться выше, нужно было пойти по какой-то черной схеме. Мой отец воспротивился. Родинский колебался – то да, то нет. Завязался конфликт, после которого было решено разделить компанию. Но тихо-мирно этот процесс не шел. Месяцы тянулись, судебная тяжба с ними, ситуация обострялась… Никто из троих свою долю продавать не хотел. А вместе работать уже никак не получалось. И в общем… Есть свидетель, который подтвердил, что Родинского убрал Усманов. Уж не знаю, преднамеренно или в порыве гнева. Самое паскудное, что подставить он решил моего отца. В офисе нашли окровавленную одежду, которая якобы принадлежала папе. Анализ подтвердил, что биологический материал на ней принадлежит покойному Родинскому. А то, что там не было ни грамма ДНК моего отца, прокуратура изначально проигнорировала! Пока я не отыскал этого самого свидетеля, который и подтвердил, что видел, как мой отец уезжал с того места, а Родинский остался… Он был жив, пока не явился Усманов.

– Господи… – все, что я способна выдохнуть.

Вот вроде Ян все разъяснил. Все причины и следствия раскидал. Но… Подобное зверство не укладывается в моей голове.

– Мне так жаль, Ян. Это ужасно!

– Конечно, ужасно, Ю. Мой отец потерял два с половиной года жизни! Но это не только его годы. Это и мои годы, и моих братьев, и моей матери! Мы все изменились. Мы все не те, какими могли бы быть, не случись этого гребаного ужаса!