Это всё ты

52

Она нужна ему. Вижу это. Понимаю.

Изо всех сил пытаюсь относиться к этому зрело, мужественно, с должным состраданием, несмотря на свои собственные чувства. Знаю ведь, каким разбитым и опустошенным себя чувствуешь, когда разваливается твоя семья. Будь то смертельная опасность для одного из главных людей в твоей жизни или ограничение этой самой жизни чертовой бездушной сукой государственной системой путем лишения свободы.

Усманову грозит и первое, и второе. Собственно, первое, как я догадываюсь, следствие второго. И по этому поводу, хоть и бьюсь я исключительно за правду, не могу не испытывать какую-то долю вины. Перед Святом, конечно. Не перед его ублюдочным отцом.

Семья – это не просто фундамент, на котором строится весь твой мир. Это любовь. Это гордость. Это вера. Что можно чувствовать, когда все это отнимают? Хах. Это даже выразить трудно. Просто в один момент полет твоей жизни прерывается. И в следующую секунду ты уже лежишь на самом дне. Не на лопатках, нет. Рожей в землю. Но в кашу не только лицо. Весь ты. Каждая гребаная часть твоего тела.

Хорошо, когда хватает смелости признать перед другими, что нуждаешься в поддержке, как это сегодня сделал Усманов. Мне в свое время не хватило. Сам выгребал. В душе волком выл, скулил от боли, в ярости кричал, но наружу ни один звук не выпустил. Не имел права. Тащить ведь пришлось не только себя.

– Нет ничего хуже дна для слабого человека. Но нет ничего лучше дна для сильного, – сказал во время одного из моих визитов в тюрьму отец после того, как я доложил об обстановке дома.

И улыбнулся.

Тогда я осознал, что выгреб. Справился сам и вытянул семью. Оставалось помочь отцу. И сразу дышать легче стало. Появились ресурсы, которые, думал, уже вычерпал в ноль.

Но я же помню, как тяжело было. Сомневаюсь, что смог бы пройти этот путь еще раз. И уж, конечно, я не желал подобных испытаний Святу.

Откидываясь на спинку кресла, расставляю шире колени. Не то чтобы пытаюсь демонстрировать легкость, которой нет. Банально на поводу инстинктов иду. Вдавливая ноги в пол, держу равновесие.

В просторной квартире-студии Усманова включен весь дополнительный свет, но не задействован верхний. Работает телевизор. На журнальном столике пицца, различные нарезки и безалкогольные напитки. Однако ничего из этого не тронуто.

Прижимая к губам кулак, неотрывно и якобы спокойно наблюдаю за тем, что происходит на диване напротив… Он ее обнимает. Закинув руку на плечи сконфуженной Ю, по-собственнически притягивает к груди.

Разве не видит, что ей, блядь, неприятно? Разве не замечает, что ей, сука, тупо не по себе? Разве, мать вашу, не улавливает ее смущения?

Эмоции совсем голову затмили?!

Раньше Свят был первым, кто в любой ситуации считался с чувствами Ю. Понимал, когда она испытывала неловкость. Заботился о том, чтобы ей было комфортно.

Сейчас же, кажется, в своих переживаниях думает исключительно о себе.

Упираясь ладонью Усманову в грудь, Ю пытается держать расстояние. Но он тянет ближе и… в какой-то момент прижимается губами к ее лбу.

Стискивая челюсти, встречаю ее виноватый взгляд и впервые за весь вечер не выдерживаю контакта. Отворачиваюсь, потому что в груди закипает адское варево из тех эмоций, которые под гнетом чужих чувств контролировать крайне тяжело.

Это далеко не полный пиздец, а мне, блядь, уже разрывает душу. По живому.

Сжимая и разжимая кулаки, планомерно перевожу дыхание.

Возможно, упускаю что-то важное, но пару секунд спустя, когда вновь смотрю на Усманова, замечаю на его лице явное огорчение. Отлепившись от Ю, он со вздохом подается вперед. Упирает в колени локти, наклоняется и обхватывает ладонями голову. Прочесывая пальцами волосы, выдает неопределенный приглушенный звук: то ли мучительный стон, то ли болезненное рычание.

Сталкиваемся с Ю растерянными и, безусловно, встревоженными взглядами.

Ни одному из нас никогда прежде не доводилось видеть Усманова разбитым. Чтобы ни происходило в наших жизнях, он всегда был собранным, сдержанным и уравновешенным.

– Покурим? – вскидываясь, резко толкает мне Свят.

Речь не об обычных сигаретах. Усманов предлагает травку. И, естественно, мне эта идея не заходит, как бы я ни хотел поддержать. Не при Ю. Бегло взглянув на нее, сглатываю и прочищаю горло.

– Не стоит, брат, – проговариваю тихо.

Свят раздраженно вздыхает. Смотрит на меня, как на врага. Принимаю стойко. Понимаю ведь, как его шманает.

– В этой долбаной казарме хоть на стены, блядь, лезь… – выдает раздробленным шепотом. – Только мыслью об увольнительной и жил. Но, сука, естественно, не так себе эти выходные рисовал. Все хуже, чем я… – со свистом обрывает речь. Выдерживая глубокую паузу, убито качает головой. – Все хуже, чем я опасался.

Последняя фраза не просто отчаянием кричит… Она, блядь, такая обреченная и мрачная, что у меня по спине дрожь слетает.

Юния это по-любому улавливает. Судорожно вздыхая, тянется к Святу, чтобы положить руку ему на плечи и заботливо погладить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Все наладится… – режет застывшую тишину проникновенным шепотом. – Валерий Геннадьевич обязательно поправится. Он быстро пришел в себя после тяжелого приступа – это ведь отличный знак. Все будет хорошо, Святик.

Втягиваю кислород, пока грудь не раздувает. Медленно выдыхаю.

– Ю права, – поддерживаю хрипло. – Вот увидишь, скоро этот кошмар станет прошлым. Боль и переживания тоже пройдут.

– Думаете, все вернется на круги своя? – спрашивая, смотрит сначала на меня, а потом и на Юнию.

Если я еще держусь, то она… Выдает себя не только румянцем, но и задрожавшими губами и жалостливым взглядом.

Кашляю в кулак, чтобы перетянуть внимание Свята обратно на себя.

– Этого я, конечно, утверждать не могу, – проговариваю честно, изо всех сил стараясь не смотреть на девушку, которую, несмотря ни на что, у него отниму. Не могу я иначе. Не могу. Подавшись вперед, неосознанно зеркалю позу Усманова. Упираюсь локтями в колени и сцепляю ладони в замок. – Жизнь не может стоять на месте. События… – толкаю и замираю. Покусывая губы, незаметно перевожу дыхание. – Есть события, которые в любом случае влияют на привычный уклад нашего мира, приносят изменения… Порой значительные. Отрицать и игнорировать их нереально, Свят. Так или иначе, ты будешь вынужден адаптироваться. А после… После станет легче.

Смотрю ему прямо в глаза, несмотря на чувство вины, которое, конечно же, прямо сейчас выкручивает душу. Но там ведь и без того неспокойно. Остается сжать зубы и терпеть. Все, как обычно.

Свят невесело усмехается, закусывает губы и шумно вздыхает.

– Поверить не могу, что… – бормочет он с непонятными эмоциями. – Ян Нечаев лечит мне, сука, мозг.

Не реагирую на этот выпад, пока Усманов не поворачивается к Ю.

– А ты… Ангел… Смотрю, никакого страха перед Нечаем в помине нет. Подружились, значит? Реально?

Лицо Ю становится пунцовым. Мое, блядь, тоже. Только в отличие от нее, обуревает меня не стыд, а самая настоящая злость, которую я, безусловно, пытаюсь сдержать.

– Мы вроде как еще в прошлый раз решили, что жалость ко мне перебила страх Ю, – спасаю ситуацию самоиронией.

– Несмешно, Ян, – отражает Свят сердито.

– Хах, – все, что могу выдать я, прежде чем развести руками.

Прижимаю кулак к губам настолько сильно, что травмирую слизистую губ о зубы.

– На самом деле мы с Ю не друзья, Усман, – произношу после вынужденной паузы. И не вру ведь. В глазах Юнии разгорается паника. – Но не это ведь сейчас важно, правда? Что я, что Ю здесь, чтобы поддержать тебя.

– Сука, Нечай… Ты реально задрал, – сипит Свят. – Ее, блядь, Юния зовут! Можешь ты это, мать твою, уже запомнить, или нет?!

Мельком на Ю смотрю, чтобы оценить, насколько она испугана.

Максимум.

– Я помню, как ее зовут, – отвечаю ровно, без каких-либо гребаных эмоций, в то время как изнутри подрывает схватить Усманова за барки, выволочь на лестничную клетку и оглушить истинами, которые им до сих пор непостижимы.

– Так и называй ее, блядь, по имени!

– Не ори, – якобы спокойно отражаю я.

В фильм, который включили, дабы отвлечься, конечно, никто так и не вник. Но крик Свята будто подсвечивает отдельные реплики героев. И кое-что раздражающее и неприятное все же просачивается в мой мозг, оседая там илом, который, уже знаю, если услышу позже где-то, будет поднимать целый, сука, вал негативных эмоций.

– Как мне не орать?! – в этом вопросе звучит гораздо больше, чем мы все готовы были сказать. Но больше всего поражает резкий переход, с которым Свят вдруг соскакивает на другую тему: – А помните те времена, когда вы друг друга на дух не переносили? Ты, Нечай, рычал, что играть с девчонкой – это зашквар! Ты называл ее слабой, трусливой и жалкой! – чеканит с каким-то злорадством. Но я на него не смотрю. Направляя взгляд на побледневшую Ю, поджимаю губы и слегка качаю головой, не зная, как еще извиниться. Да, для нее это никакое не открытие. Но мне все равно стыдно. – А ты, Ангел? – обращается Свят к Ю, заставляя ее вздрогнуть. – Помнишь, как умоляла меня не говорить Яну, что мы идем на футбольную площадку? Помнишь, как спрашивала, почему я с ним дружу? Ты ведь считала его плохой компанией? Боялась родителям сказать, если шли куда-то втроем, а не вдвоем!

Сморщившись, громко втягиваю носом воздух.

– На кой хрен ты это воскрешаешь? – гремлю приглушенно. – Уймись, Усман.

– Я просто… – лепечет Юния отрывисто, не осмеливаясь в этот момент смотреть кому-то из нас в глаза. – Мы были детьми, Свят. Я не знала Яна… Не понимала его… Боялась, да… Но это не значит, что я воображала, будто он хуже нас. Плохим его я никогда не считала. И не говорила так! Ты сейчас перекручиваешь… Извини, но мне неприятно это слушать.

– Да ладно… Я просто с себя угораю, – выдает Усманов странным голосом. – Не пойму, зачем сдружил вас… Дебилом был. Однозначно.

Повисает тягостная пауза, которую, кажется, никто из нас не способен разрушить. Переглядываемся, не имея понятия, как поступить дальше.

– На хрен… – роняет Свят. И через миг задвигает: – Выпить хочу.

– Не стоит, брат, – высказываюсь так же спокойно, как до этого относительно травки говорил.

Но Усманов уже поднимается и направляется к барной стойке. Ю подскакивает следом, бежит за ним. А я прижимаю пальцы к переносице, прикрываю веки и бурно перевожу дыхание.

– Свят, не надо алкоголя. Ты же не пьешь… – доносятся до меня тихие увещевания Юнии. – Это водка? Хуже ведь будет!

– Куда уж!

– Свят… Ну как ты меня домой отвезешь? Не пей… Пожалуйста, не пей.

Подергиваю ногой, в остальном не шевелюсь. Игнорируя все, что вскипает за грудиной, так с закрытыми глазами и сижу.

– На такси поедем, – отмахивается Усманов.

Судя по звукам, срывает акциз с бутылки и откручивает крышку, которая, гулко подскакивая, сразу же куда-то улетает. Еще через пару секунд слышу, как льется жидкость. Долго льется. Словно наполняет он не стопку, а, как минимум, чашку.

– Свят… – выдыхает Ю бессильно.

И сразу же после этого до меня доносятся жадные глотки. Звонкий стук пустой тары о барную стойку, натужный вдох.

– Ты вообще собираешься меня целовать? Мы почти полтора месяца не виделись, – шепчет с леденящим мою адскую душу надрывом. – Иди ко мне, Ангел.

– Нет… Свят, нет… Подожди, подожди…

И тут я, мать вашу, не выдерживаю. Срываюсь с места и, пересекая квартиру, словно ебаный метеорит, вцепляюсь Усманову в плечи, чтобы резко оттащить его от зажатой в угол Ю.

– Какого хрена? – рычит он, пошатываясь.

Приобняв за плечи, удерживаю друга на ногах, хотя конкретно в тот момент охота удавить.

– Ты разве не слышишь, что она говорит? – выдыхаю сипло, будто сорванным голосом. А ведь ни разу тон не повысил. Но чувство, словно внутри все раздроблено, пиздец какое ощутимое. – Оставь Ю… Юнию… – поправляю себя, скрипя зубами, чтобы лишний раз не триггерить. – Ты не в себе.

Ему определенно есть что сказать. Смотрит на меня исподлобья не меньше минуты, а затем, яростно вырываясь, возвращается к бутылке. Пока наполняет чашку до краев, приглушенно, но явно истерично ржет.

Мать вашу…

Это не тот Свят, которого мы знаем. В ахуе от происходящего даже я, а что уж говорить о Ю… Упершись в нее взглядом, мысленно прошу не терять сознание.

– Бывает. Пройдет, – толкаю едва слышно, чтобы разобрала только она. – Не бойся, – незаметно сжимаю холодную ладонь. – Я здесь.

После этого шагаю к Святу.

– Хватит тебе. Не пей больше.

Но он опрокидывает в глотку все содержимое чашки. И снова валит в сторону Ю. Перехватываю поперек груди и как можно мягче отталкиваю.

– Ты, блядь, не слышишь, как она кричит? – констатирую по факту, потому что мне этот ее визг не только нутро рвет, но и все нервные клетки сжигает. – Ты пугаешь ее.

Усманов отшатывается. Обхватывая голову руками, отворачивается. Издавая какие-то сдавленные тревожные звуки, едва ли не рвет на себе волосы.

А потом…

Хватает со стойки чашку и, швырнув ее со злостью в стену, разбивает ту перед нами вдребезги. Ю взвизгивает и вцепляется обеими руками мне в предплечье. Усманов же прожигает нас таким бешеным взглядом, что я, на хрен, теряюсь.

– У вас что-то было? – выпаливает вперемешку с какими-то странными захлебывающимися звуками.

Мне не стоит смотреть на Ю. Но я смотрю. И вижу на ее лице не просто шок. Кажется, для нее этот вопрос – худшее, что она когда-либо слышала.

Уводя взгляд, с трудом сглатываю. Но горло приходится прочистить еще не раз, прежде чем обнаруживается охрипший голос.

– Прости, брат, – проговариваю, глядя прямо в сверкающие мраком глаза Свята. Мне реально, мать вашу, больно за друга. Настолько, что кажется, будто в месте солнечного сплетения образовалась агрессивная аномально-прогрессирующая жгучая опухоль. Но я должен нанести этот удар. – Юния больше не твоя. Теперь она моя девочка.

Усманов, очевидно, ожидал чего-то другого. Раз спросил, вряд ли был уверен, что ответ будет отрицательным. Вероятнее всего, рассчитывал, что мы развеем мучившие его сомнения. В потрясении он цепенеет. Смотрит на Ю максимально расширенными глазами и даже не моргает.

– Это правда? – выговаривает сдавленно, обращаясь к ней.

И в этот момент уже у меня сердце замирает. Юния втягивает со свистом воздух, с хрипом выдыхает. А я не живу. Не живу, пока жду ее ответа.

– Да, Святик… Прости меня, пожалуйста! Я не хотела, чтобы получилось так…

Едва я осознаю, что мое сердце снова, хоть и с перебоями, но тарахтит в груди, из глаз Усманова проливаются слезы.

– Я тебя всю жизнь берег… – выплевывает он надтреснутым, дико дрожащим голосом.

Даже меня этот болезненный укор задевает. А уж Ю… Слышу, как она, захлебываясь воздухом, разражается слезами. Машинально обнимаю ее и прижимаю к боку, не сводя напряженного взгляда со Свята. Глаза режет, словно песка кто насыпал, но все, что я могу, это тупо чаще моргать и натужно дышать.

– Ю не виновата, – хриплю. – Это все я.

Усманов разворачивается и стремительно покидает собственную квартиру, оставляя нас с Ю вдвоем.

– Боже мой… Я-я-ян… Ян! Нам нужно догнать его! Он ведь не в себе… Вдруг что-то случится! Быстрее, Ян!

Мы, конечно, идем искать. Но, видимо, теряем время, пока одеваемся. Оббегаем район, Свята нигде не видно.

– Куда он мог пойти в таком состоянии? – истерит в тревоге Юния. – Может, на пляж?

– Едем на пляж.

Не обнаружив Усманова на нашем привычном месте, стараюсь не поддаваться панике.

– Зай, давай, отвезу тебя домой и продолжу сам искать, – говорю Ю как можно спокойнее. – Поверь, будет лучше нам сейчас наедине поговорить.

– Ты что? Я же дома свихнусь!

– Ю… – выдыхаю я, не зная, какие слова подобрать. Беру ее за руку, прижимаю дрожащие пальцы к губам, согреваю дыханием. – Серьезно, зай, – проговариваю мягко. – Хреново ему, понимаешь? Тебя видеть… Поражено не только его сердце, но и его гордость. Если ты со мной придешь, это растопчет его полностью. Не обижайся только. Это мужские загоны. Ему нужно переболеть.

– Хорошо… – шепчет Ю. – Только ты держи меня в курсе, пожалуйста. Как только найдешь Свята, напиши. Хоть плюсик отправь, Ян!

– Конечно, зай.

Мы не говорим о том, что я вскрыл в обход ее решения. Не обсуждаем то, какими могут быть последствия. Не произносим ни слова до самого дома. На это, блядь, просто нет ресурса. Все силы уходят на то, чтобы накручивать себя ментально. Озвучивать что-нибудь из того, что формирует мозг, страшно.

– Пока, Ян, – выдыхает Ю, когда высаживаю ее у подъезда.

Мне хочется ее поцеловать, но я понимаю, что сейчас это было бы кощунством.

– До встречи, зай.