Фронтир в американской истории

Глава XIII. Демократия пионеров Среднего Запада^{288}

Во время войны, когда под угрозой оказалось все, что символизирует наша страна, все, во что она страстно верит, мы встретились, чтобы торжественно открыть этот прекрасный дом истории.

Данное событие исполнено символизма. Ведь мы воюем за исторические идеалы. Если эта страна — та, за которую мы готовы отдать свои сбережения, отложить в сторону свои разногласия, голодать и даже отдать свои жизни, то не потому, что она богатая, обширная, откормленная и густо населенная. А потому, что с самых первых дней истории Америка настойчиво продвигалась вперед к своей цели; что она следовала идеалу, идеалу демократии, развивающейся в условиях, не схожих с условиями никакого другого века и никакой иной страны.

Мы воюем не за идеал Старого Света, не за абстракцию, не за философскую революцию. Сколь широко и великодушно бы ни было наше доброжелательство, столь же обширное по своему происхождению, как и наш народ, сколь остро бы мы не ощущали зов родства и глубокое сочувствие страдающим государствам на другой стороне Атлантики, мы воюем за исторические идеалы Соединенных Штатов, за сохранение существования того типа общества, в который верим, ибо мы доказали его благо, поскольку оно влекло выходцев из Европы к нашим берегам и вдохновляло надежды пионеров.

Мы воюем за то, чтобы история США, богатая устремлениями к высоким человеческим целям, веры в предназначение простого человека в условиях свободы, наполненная обещаниями лучшего мира, не стала бы утраченной и трагической историей тщетной мечты.

Да, мы сражаемся за американский идеал и американский пример; но в этом идеале и этом примере заключено лекарство для исцеления наций. Это лучшее, что мы должны дать Европе, и жизненно важно, чтобы мы отстояли и сберегли нашу мощь для служения всему миру и не были поглощены потоком империалистической силы, которая желает смерти демократии и поработит свободного человека. Сколь бы ни было жизненно важно наше участие в виде богатства, работы наших ученых, труда наших фермеров и наших рабочих на фабриках и верфях, сколь бесценен бы ни был поток американских юношей, которых мы направляем, чтобы остановить поток, устремившийся расплавленной лавой через зеленые поля и мирные городки Европы к морю и превращающий в пепел и смерть все на своем пути, — в целом наши формы содействия имеют более глубокий смысл в духе Америки и порождены любовью к демократии.

В давнюю пору Уолт Уитмен раскрыл значение жертв, которые мы приносим сегодня, своим пророческим словом:

Незадолго до начала Гражданской войны великий немец, изгнанный из его родной страны за любовь к свободе, приехал из своего нового дома, который он обрел среди пионеров Среднего Запада, чтобы выступить в Бостоне в Фэнл-холле, этой «колыбели свободы», и изложить собственное видение возникавшей на Западе молодой Америки, этой «последней сокровищнице надежд всех истинных друзей человечества». Говоря о контрасте между переселением в Долину р. Миссисипи и миграциями в Старом Свете в другие эпохи, он сказал:

Если бы Карл Шурц дожил, чтобы увидеть, к чему пришла та Германия, откуда он был изгнан в те дни, когда прусские штыки разогнали законодательные собрания и растоптали начала демократического правления на его бывшей родине, смог бы он лучше обрисовать контраст между духом Пруссии и духом Америки? Он сказал далее:

Итак, мы собрались здесь в священный и вдохновляющий момент, чтобы торжественно открыть это здание, и наша церемония отвечает духу времени. Мы можем видеть теперь, как никогда раньше, более глубокое значение, более широкий смысл, который несли в себе пионеры, чьи простые жизни и безыскусные хроники прославляются как часть повествования о построении лучшей системы социальной справедливости в условиях свободы, более широкого и — как мы страстно надеемся — более прочного основания для благосостояния и прогресса в условиях индивидуальной свободы простого человека, образца федерации, мирных приспособлений друг к другу посредством компромисса и уступок в самоуправляемой Республике, где секции — как страны, а Союз — такой же большой, как Европа, где вместо войн между государствами идут партийные дискуссии и где Pax Americana является примером для лучшего мирового устройства.

И так же как наши предки — первые поселенцы собирались в своей округе, чтобы всем вместе построить бревенчатую хижину и освящали ее, называя домом, жилищем идеалов пионеров, мы собрались, чтобы отпраздновать сооружение этого дома, этого храма исторической жизни Миннесоты. Он символизирует убежденность, что прошлое и будущее нашего народа связаны воедино; что это Историческое общество является хранителем документов замечательного движения в прогрессе человечества; что данные документы — не нечто бессмысленное и древнее, а, наоборот, даже в малых своих подробностях они заслуживают сохранения, ибо относятся к началам общества в недрах страны, захваченной мечтой о лучшем будущем для мира в целом.

Позвольте мне повторить слова Гарриет Мартино, которая описывала Америку 1830-х гг.:

А вспомните о ее призыве к американскому народу «дорожить своими высокими демократическими надеждами, своей верой в человека. Чем старше они становятся, тем больше они должны чтить мечты своей юности».

Мечты их юности! Здесь они будут храниться, а также достижения, равно как и устремления, людей, создавших этот штат и заложивших его основание; тех, кто обладал широким кругозором и мощью действий; множества менее значительных людей; лидеров, преданно служивших штату и стране. Здесь будут храниться документы людей, не обладавших широким видением и нетерпеливо действовавших в узких, корыстных или классовых целях, а также тех, кто обладал терпением и благожелательностью и склонностью к взаимным уступкам, с готовностью приспосабливая и подчиняя свои непосредственные интересы более широкому благу и ближайшим интересам безопасности страны.

В богатых фондах архива столь старого учреждения, как Историческое общество штата Массачусетс, где находятся документы, относящиеся даже к истокам пуританской колонизации, исследователи не могут не найти доказательства того, что Историческое общество штата — это Книга Судного дня, в которой запечатлевается вся жизнь народа и его лидеров. То же самое произойдет со временем и с коллекциями этого Общества как кладезь материалов, которые будут сохранять память жителей штата (Миннесота). Каждая из секций нашей обширной и разнообразной страны имеет собственное, присущее только ей прошлое, свою особую форму общества, характерные черты и собственных лидеров. Вызывало бы сожаление, если бы какая-нибудь секция оставила бы свои документы исключительно в руках коллекционеров где-то в отдаленных регионах, и вызывало бы также сожаление, если бы такие собрания не превратились бы в печатные издания документов и в монографии, которые могли бы быть разосланы в библиотеки всех частей Союза и таким образом дали бы возможность исследователям видеть всю страну как единое целое в ее прошлом и настоящем.

Особой областью деятельности этого Общества является великий штат Среднего Запада. Он столь молод с исторической точки зрения, что его коллекция документов к настоящему времени пока состоит в основном из бумаг, касающихся первых поселенцев. Но Миннесота так быстро развивается, что эра пионеров уже стала лишь частью ее истории. Мы уже в состоянии рассматривать прошлое объективно, смотреть на него в перспективе. Но для исследователя нынешних условий это невозможно.

Исходя из отмеченных фактов, я избрал главной темой своей речи демократию пионеров Среднего Запада, отдельные значительные моменты которой я кратко изложу. В основном я коснусь поколения, действовавшего до Гражданской войны, поскольку в ходе последовавшей колонизации более новых частей Долины р. Миссисипи именно эти пионеры придали ей те особенности, которыми она отличается. А отправились осваивать эти территории многие из первых поселенцев Среднего Запада.

Север центральных штатов в целом — это регион, сравнимый со всей Центральной Европой. Среди этих штатов, составлявших значительную часть Старого Северо-Запада, а именно в Огайо, Индиане, Иллинойсе, Мичигане и Висконсине, а также у их собратьев за р. Миссисипи, таких как Миссури, Айова и Миннесота — везде в середине XIX в. преобладало общество пионеров. Многие жители еще помнили, как Висконсин назывался «Дальним Западом», а в Миннесоте обитали индейцы и действовали торговцы пушниной, и она была диким краем лесов и прерий за пределами «рубежа возделываемых земель». Та часть этого великого региона, которая к 1850 г. еще находилась в периоде освоения поселенцами-пионерами, сама по себе была столь же обширна, как старые 13 штатов или как Германия и Австро-Венгрия, вместе взятые. Регион был огромным географическим лекалом для нового общества, скроенного природой в масштабе Великих озер, Долины р. Огайо, верховьев рек Миссисипи и Миссури. Простой и величественный в своих громадных очертаниях, он был выгравирован столь разнообразно, что каждая его деталь также включала величие в свой узор. От Великих озер простирался массивный ледниковый пласт, накрывавший этот громадный бассейн чехлом и усеявший его недра залежами полезных ископаемых. Безбрежные сосновые леса произрастали в его северной зоне, переходя по мере приближения к степным океанам прерий в лиственные леса с преобладанием твердых пород и дубравы. И затем снова леса простирались вдоль Долины р. Огайо, за которой на западе лежит ровная гладь Великих равнин. В земле таились нетронутые сокровища — залежи угля, свинца, меди, железа в такой форме и в таких количествах, которые должны были совершить революцию в промышленном производстве всего мира. Но открытия природы идут по нарастающей. Чудесная почва, как нельзя лучше подходящая для выращивания кукурузы и пшеницы, сильнее привлекла пионеров в эту землю обетованную и открыла новую эру колонизации. В единении многообразия этой империи первых поселенцев и на ее широких равнинах мы видим перспективу для ее общества.

Первыми сюда пришли с топором и ружьем в руках уроженцы внутренних глухих районов Юга. Они расчищали делянки в лесах, ставили свои бревенчатые хижины, воевали с индейцами и к 1830 г. пробились к кромке прерий по Долинам рек Огайо и Миссури. Большая часть бассейна Великих озер осталась незанятой ими.

Эти лесорубы, эти самодостаточные пионеры, выращивавшие на небольших полях кукурузу и разводившие скот только для своего пропитания, жившие разбросанно и уединенно, на первых порах не интересовались городской жизнью или местом на рынке. Они были страстно преданны идеалу равноправия, но такому идеалу, который подразумевал, что в условиях свободы, посреди неограниченных ресурсов, однородное общество пионеров обязательно должно привести к равноправию. Они возражали против произвольно устанавливаемых препятствий, искусственных ограничений свободы, против того, чтобы кому-либо из этой массы жителей фронтира мешали строить свою жизнь без страха или чьего-либо благоволения. Эти люди инстинктивно выступали против появления различий, монополии на использование возможностей и установления такой монополии правительством или обычаями общества. Дорога должна быть открытой для всех. Следовало играть по правилам. Не должно было быть искусственного удушения равенства возможностей, двери не должны закрываться для способных, честная игра не должна прерываться, пока ее не сыграли до конца. Более того, существовало, может быть, и невысказанное, но при этом вполне реальное ощущение того, что сам по себе успех в игре, в которой более способные люди оказывались в состоянии выигрывать, не давало никакого права тем, кому повезло, смотреть сверху вниз на своих соседей, никакого неотъемлемого права утверждать свое превосходство, гордиться им и умалять равные права и достоинства менее успешных людей.

Если даже такая демократия пионеров Юга, эта джексоновская демократия, была на самом деле, как ее называли критики-социалисты, демократией «уповающих капиталистов», то она отличалась от того, что ожидали или допускали счастливчики, полагая, что имели право преобразовать свои триумфы в правление привилегированного класса. Короче говоря, если действительно верно, что демократия колонистов, пришедших из внутренних глухих районов, была основана на равенстве возможностей, то так же верно и то, что она негодовала по поводу концепции, будто результатом использования шансов в условиях конкуренции должно стать не оставляющее никому надежд неравенство или классовое правление. Всегда должен был оставаться шанс расчистить новую делянку. А поскольку дикие просторы представлялись нескончаемыми, угрозы осуществлению этого идеала, казалось, приходилось бояться скорее от внутренней или внешней власти, чем от действия внутренней эволюции.

С самого начала стало очевидным, что эти люди имели возможности дополнять свою индивидуальную деятельность созданием неформальных союзов. Одним из феноменов, поражавших всех первых путешественников по Соединенным Штатам, была готовность американцев к образованию не подпадавших под действие закона добровольных ассоциаций^{289}. Это было вполне естественно; по всей Америке мы можем исследовать процесс, в ходе которого на новых землях формируются социальные привычки, кристаллизуясь в законы. Мы можем даже видеть, как лидер масс становится правительственным чиновником. Эта способность вновь прибывших пионеров объединяться для осуществления общих задач без какого-либо вмешательства со стороны государственных институтов была одной из ярких характерных особенностей первых поселенцев. Взаимная помощь соседей при постройке бревенчатой хижины или дома либо в лущении кукурузных початков, чистке яблок; скваттерские ассоциации для защиты от спекулянтов и обеспечения собственных прав на лесные вырубки на государственных землях; лагеря, где происходили массовые богослужения; станы старателей, комитеты бдительности, ассоциации скотоводов, «джентльменские соглашения» — вот лишь небольшой перечень подобных проявлений. Мы можем с полным основанием подчеркивать эту американскую особенность, потому что она стала в модифицированном виде одной из наиболее характерных и важных специфических черт сегодняшних США. Америка посредством неформальных объединений и договоренностей между отдельными людьми делает многое из того, что в Старом Свете осуществляется — и может быть сделано — только в результате вмешательства и принуждения властей. Эти объединения появились в Америке не потому, что таковы были древние обычаи племени или деревенской общины. Они возникли как добровольные без какого-либо предварительного планирования.

Действия подобных ассоциаций обладали авторитетом, близким к статусу закона. Они, как правило, были не столько признаками проявления неуважения к закону и порядку, сколько единственным путем реального поддержания закона и порядка в регионе, где поселения и само общество появились раньше учреждения государственных институтов власти и до применения ими инструментов воздействия на местных жителей.

Благодаря наличию этих элементов индивидуалистической конкуренции и силе спонтанных объединений, пионеры легко реагировали на лидерство. Уроженцы внутренних глухих районов знали, что существование в условиях свободы дает возможность более способным людям проявить себя, и шли по этому пути. На основании своего свободного выбора, а не по принуждению, на основании спонтанной импульсивности, а не под гнетом касты, они сплачивались вокруг какого-нибудь дела и выступали в поддержку какого-нибудь предмета спора. Первые поселенцы подчинялись принципу управления по согласию и ненавидели доктрину автократического правления еще до того, как ей дали такое название.

Они ожидали дальнейшего распространения этих американских принципов на Старый Свет и испытывали самые дурные предчувствия в связи с возможностью расширения системы деспотизма Старого Света, его классовых войн, соперничества и интервенций, которые уничтожили бы свободные штаты и демократические институты, которые были созданы в лесах Америки.

Если мы дополним эти аспекты ранней демократии жителей отдаленных глухих районов их духовными качествами, нам будет легче понять этих людей. Они были эмоциональными. По мере того как пионеры отвоевывали свои делянки у лесов и окрестных дикарей; по мере того как они расширяли свои вырубки и на их глазах начинали возникать местные общины там, где до этого обитали только маленькие группы людей; и по мере того как эти общины смыкались одна с другой вдоль берегов великой Миссисипи, они преисполнились оптимистическим энтузиазмом и уверенностью в непрерывном расширении этой демократии. Поселенцы верили в себя и свою судьбу. И эта оптимистическая вера способствовала их уверенности в своих способностях управлять и в страсти к экспансии. Они смотрели в будущее. «Другие обращаются к истории: американец обращается к предсказаниям; и с книгой Мальтуса в одной руке и картой внутренних регионов — в другой он смело вызывает нас на то, чтобы сравниться с Америкой, какой она станет», — писал лондонский журнал в 1821 г. Может быть, из-за того, что обычные дни они проводили уединенно, в те моменты, когда поселенцы собирались группами, будь то на молебнах в лагерях или на политических собраниях, эти люди ощущали влияние общих для всех эмоций и энтузиазма. Независимо от того, были ли это шотландские пресвитериане из Ольстера, баптисты или методисты, они насыщали свою религию и политику эмоциями. И пень, и кафедра проповедника становились энергетическими центрами, электрическими элементами, способными раздуть гигантский пожар. Они ощущали и свою религию, и свою демократию и готовы были идти за нее в бой.

Такая демократия создавала реальное чувство социального товарищества среди ее многочисленных приверженцев. Судья Дж. Катрон из Теннесси, который стал членом Верховного суда во время президентства Э. Джексона, заявил: «Жители Нового Орлеана и Сент-Луиса — близкие соседи, и если мы хотим знать о человеке в любом уголке Союза, мы спросим о нем у нашего близкого соседа, кто еще только вчера жил рядом с ним». Каким бы это ни было преувеличением, для Среднего Запада это, тем не менее, было в поразительной степени верно, ибо р. Миссисипи являлась великой артерией, вниз по течению которой пионеры, такие как Авраам Линкольн, плыли на плотах и плоскодонках, сбывая небольшое количество излишков продукции своей округи. А после того как в западных водах появились пароходы, торговцы и переезжавшие на новое место жительства фермеры начали путешествовать вниз и вверх по рекам; люди стали устанавливать контакты друг с другом на очень больших пространствах.

Эта территориально расширившаяся соседская демократия определялась не вынужденным признанием того, что в соответствии с законом один человек так же хорош, как любой другой. Она была основана на «добром товариществе», сочувствии и понимании. Более того, пионеры были такими людьми, которые устремлялись на новые тропы и были готовы идти туда, куда вели эти тропы, они были новаторами в делах общественных и открывателями новых земель.

К 1830 г. напор волны с Юга ослабел и нахлынула волна с Северо-Востока, используя канал Эри и пароходы на Великих озерах, чтобы занять зону, до которой не дошли переселенцы-южане. Этот новый поток разлился вдоль берегов Великих озер, достиг дубовых лесов и небольших участков прерий в южном Мичигане и Висконсине, прошел по полосам плодородных заселенных земель вдоль рек далеко в прерии, и к концу 1840-х гг. начал предпринимать попытки проникновения на окраины открытых прерий.

В 1830 г. на Среднем Западе насчитывалось немногим больше 1,5 млн человек; в 1840 г. — больше 3⅓ млн; а в 1850 г. почти 5,5 млн жителей. Хотя в 1830 г. Северо-Атлантические штаты имели перевес населения в 3–4 раза, по сравнению со Средним Западом, тем не менее, за эти два десятилетия число его жителей реально увеличилось на несколько сот тысяч человек, в отличие от старой секции. Население графств в новых штатах менее чем за 5 лет выросло с нескольких сот человек до 10–15 тысяч. Внезапно, с поразительной скоростью и в изумляющих масштабах начал возникать новый народ, разнообразные национальности, идеалы и институты которого собрались сюда со всей Америки и из Европы. Перед ними встала проблема приспособить различные национальности, обычаи и привычки к своему новому дому.

Особенность оккупации северной зоны Среднего Запада по сравнению с Долиной р. Огайо заключалась в том, что здесь поселились уроженцы США, проживавшие ранее в основном в более старых районах самого Среднего Запада, а также в штате Нью-Йорк и в Новой Англии. Но подавляющая часть этих людей приехала из центральных и западных графств штата Нью-Йорк и из западных и северных частей Новой Англии, т. е. из тех сельских областей, где стали сокращаться доходы от ведения сельского хозяйства.

Таким образом, влияние Среднего Запада достигло Северо-Востока и привлекло внимание фермеров, уже страдавших от конкуренции с Западом. Силу в этом соперничестве дали обилие плодородных и дешевых земель, более высокая доходность сельского хозяйства и особенно возможности для молодежи добиться успеха во всех ремеслах и профессиях. Эта конкурентная борьба глубоко и навсегда изменила Новую Англию.

Переселенцы-янки привезли с собой навыки общинной жизни, являвшейся контрастом в сравнении с индивидуалистической демократией выходцев с Юга. Колонизировавшие Запад земельные компании, города, школы, церкви, чувство локального единства — все это были выражения инстинктивной тяги к общине. Этот инстинкт способствовал появлению крупных городов, производству излишков продукции для продажи на рынке, налаживанию связей с торговыми центрами Востока, эволюционному возникновению более сложного и в то же время более интегрированного индустриального общества, чем то, в котором жили пионеры-южане.

Однако переселенцы-янки не оставили неизменными институты и характерные черты Новой Англии. Они приехали в такое время и были людьми, менее довольные старым порядком, нежели их прежние соседи, оставшиеся на Востоке. Это были инициативные и неудовлетворенные молодые люди. Особенно сильное воздействием радикализма демократии Партии «локо-фоко», которая и сама являлась результатом протеста против установленного порядка, испытывали выходцы из штата Нью-Йорк.

Ветры прерий чуть ли не мгновенно сдували прочь многие старые привычки и предвзятые мнения. Вот что писал один из этих пионеров в письме друзьям на Востоке:

Эти поселенцы знали, что оставили в своих прежних домах многих дорогих и близких людей, отказывались от многих удобств жизни, жертвовали тем, что для остававшихся дома являлось слишком важной стороной цивилизации, чтобы от нее можно было отказаться. Но они не были лишь материалистами, готовыми пожертвовать всем ради немедленной выгоды. Сами по себе эти люди являлись идеалистами, жертвующими спокойной жизнью для себя в ближайшем будущем ради благосостояния собственных детей, убежденными в возможности помочь в создании лучшего социального устройства и более свободной жизни. Их следует считать социальными идеалистами, основавшими свои идеалы на вере в простого человека и на готовности приспосабливаться, а не на правлении доброжелательного деспота или господствующего класса.

Притягательная сила этого нового дома дошла также до Старого Света, дала новые надежды и создала новые побуждения у народов Германии, Англии, Ирландии и Скандинавии. Миграцию того времени из Германии вызывали как влияние экономики, так и революционное недовольство; экономические причины привели в Америку больше людей, но лидеров, многие из которых являлись немецкими политическими изгнанниками, влекло стремление к свободе. Они настаивали с разной степенью энтузиазма на том, чтобы в новой среде их роль сохранялась, а некоторые мечтатели даже говорили об образовании в рамках федеральной системы немецкого штата. В то же время весьма заметными были приспособление эмигрантов 1830–1840-х гг. к условиям Среднего Запада; реакция на возможность создать новый тип общества, в котором бы все отдавали и все получали и никто не оказывался в изоляции. Общество было пластичным. В гуще более или менее откровенных антагонизмов между «южанами с ножами Буи»[100], «янки-пуританами, молочниками», «немцами — любителями пива» и «бешеными ирландцами» происходил процесс взаимного обучения и взаимных уступок. Несмотря на медленность, с которой шла ассимиляция в условиях, когда различные группы были внутренне сплоченными и изолированными одна от другой, несмотря на определенную стойкость унаследованных нравов (morale), результатом стало создание нового типа общества, который оказался ни суммой всех его составных частей, ни полным слиянием в плавильном котле. Эти люди были американскими пионерами, а не заброшенными вдаль осколками Новой Англии, Германии или Норвегии.

Немцы особенно компактно проживали в Долине р. Миссури, в г. Сент-Луис, в Иллинойсе напротив Сент-Луиса, на побережье Великих озер, в графствах восточного Висконсина к северу от г. Милуоки. Их было много и в Цинциннати, и в Кливленде. Почти в половине графств штата Огайо примерно половину всей рабочей силы составляли немецкие иммигранты и пенсильванские немцы. Ирландцы, приезжая, сначала становились рабочими в основном на строительстве трактов, каналов и железных дорог и продолжали работать в этих областях позднее или же перебирались в растущие города. Скандинавы, большей частью норвежцы, создали свои колонии в северном Иллинойсе, южном Висконсине у р. Фокс и в верховьях р. Рок-Ривер. Оттуда они в последующие годы продолжили движение в Айову, Миннесоту и Северную Дакоту.

К 1850 г. около ⅙ части населения Среднего Запада были уроженцами Северо-Атлантических штатов, около ⅛ — уроженцами штатов Юга и примерно столько же жителей имели иностранное происхождение. Из них число немцев вдвое превышало ирландцев, а скандинавы лишь слегка превосходили валлийцев, но уступали шотландцам. В Миннесоте жила всего лишь дюжина скандинавов. Уроженцев Британских островов вместе с представителями Британской Северной Америки на Среднем Западе насчитывалось почти столько же, сколько выходцев из германских княжеств. Но в 1850 г. почти ⅗ населения составляли уроженцы самого Среднего Запада и больше ⅓ населения жили в Огайо. Особенно смешанным был национальный состав горожан. В пяти крупнейших городах секции урожденные граждане США и иностранцы проживали почти в равных количествах. В Чикаго число ирландцев, немцев и американцев из Северо-Атлантических штатов почти равнялось друг другу. Но во всех других городах немцы в разной степени превосходили ирландцев. В Милуоки их соотношение составляло 3:1.

Дело было не просто в том, что секция быстро росла и включала в себя различные национальности с многочисленными разнообразными культурами, как секционными, так и европейскими; важнее то, что эти элементы не оставались в виде отдельных слоев, подчиненных установленному порядку правления, как это было, особенно в Новой Англии. Средний Запад принимал всех и все, здесь население смешивалось и входило в состав формировавшегося и впитывавшего его пластичного общества. Эта характерная особенность секции как «хорошего миксера» прочно закрепилась за ней еще до начала крупномасштабной иммиграции 1880-х гг. Фундамент Среднего Запада был прочно построен тогда, когда иностранные элементы оказались особенно вольны и преисполнены желания работать на пользу нового общества и проникнуться духом страны, предложившей им свободу, которой они были лишены заграницей. Этот факт важен, и он оказал влияние на решение нынешних проблем Америки, но еще существеннее то, что в течение последнего десятилетия перед Гражданской войны южный элемент на Среднем Западе уже на протяжении жизни двух поколений был прямо связан с северным элементом, а в конечном счете оказался поглощен волной переселенцев с Северо-Востока и из Старого Света.

В этом обществе пионеров люди научились отказываться от прежней национальной вражды. Один из путеводителей для иммигрантов 1850-х гг. призывал новичков забыть свою расовую враждебность. «Американец смеется над этими спорами пассажиров четвертого класса», — писал автор.

Так, Средний Запад давал урок национального взаимообогащения вместо национальной вражды, возможности новой и более богатой цивилизации не путем сохранения старых составляющих элементов в неизменности или в изоляции, но, сметая разграничительные перегородки, погружал индивидуальную жизнь человека в общий результат — этот новый продукт, обещавший всемирное братство. Если пионеры отдавали предпочтение различным партиям — вигам, демократам, фрисойлерам или республиканцам, — то из этого не следует, что западный виг был похож на восточного. Во все партии проникали качества, присущие Западу. Западный виг поддерживал У. Г. Гаррисона в основном из-за того, что тот был пионером, а не в силу его принадлежности к вигам. Запад видел в этом человеке законного наследника Эндрю Джексона. Кампания 1840 г. по выборам президента страны напоминала огромных масштабов богослужение в лагере на Среднем Западе. Символами триумфа идей этой секции были бревенчатая хижина, сидр и енотовая шкурка, а купцы, банкиры и фабриканты Востока пользовались ими с опаской. Подобно этому крыло Демократической партии на Среднем Западе настолько же отличалось от южного крыла, как С. Дуглас отличался от Дж. Кэлхуна. У этих западных сторонников демократов было мало общего с рабовладельческими классами южан, даже если и ощущалась близость пионеров к жителям Нагорного Юга, от которых вели родство многие обитатели Запада.

В конце 1840-х – начале 1850-х гг. большинство штатов Среднего Запада приняли конституции. Дебаты на их конвентах и результаты, воплотившиеся в самих конституциях, раскрывают нам их политические идеалы. Конечно, они были основаны на праве участвовать в голосовании, исходя принципа избирательного права для мужчин. Но они также предусматривали избираемость судей; ограничения возможностей штатов брать займы, чтобы не подпадать под контроль власти денег, которую они боялись. В нескольких случаях были предусмотрены ликвидация эмиссионных банков или жесткая регламентация их деятельности. В ряде конституций гомстеды освобождались от принудительной продажи за долги; юридические права замужних женщин активно обсуждались в ходе дебатов на конвентах. Висконсин начал с того, что позволил голосовать иностранцам, проживавшим в штате в течение одного года. Этот штат приветствовал вновь прибывшего, приглашая его пользоваться свободой и иметь обязанности гражданина США.

Хотя данное общество пионеров было преимущественно аграрным, оно быстро осознало, что одного лишь фермерства для жизни недостаточно. Здесь развивались промышленность, торговля, горное дело, свободные профессии. Становилось ясно, что в прогрессивном современном штате можно переходить из одной отрасли в другую, и все связаны воедино. Но важно то, что в материалах переписи населения 1850 г. в Огайо из населения в 2 млн человек сообщалось только об 1 тыс. слуг, в Айове — только о 10 слугах при населении в 200 тыс., а в Миннесоте, с ее 6 тыс. жителей, — о 15 слугах.

Эта новая демократия уже показывала признаки перспектив оригинальных проявлений интеллектуальной жизни, даже в условиях тяжелого труда и трудной жизни пионера.

Если в сельской местности выходила газета, то ее редактор становился лидером своей общины. Это был не хроникер светской жизни, а энергичный и независимый мыслитель и журналист. Городских подписчиков на газеты в пропорциональном отношении к численности населения здесь было больше, чем в штате Нью-Йорк, но немного меньше, чем в Новой Англии, хотя такие восточные газеты, как например «Нью-Йорк трибюн», широко расходились по всему Среднему Западу. Сельскохозяйственная печать предполагала в своих статьях и материалах более высокий уровень общего развития и интересов читателей, чем наблюдался у последовавших поколений фермеров секции, по крайней мере, до нынешних дней.

Фермерские сыновья шагали за плугом, держа в одной руке книгу, так что иногда забывали поворачивать коней в конце борозды. Были и такие мальчишки, как, например, молодой Уильям Хауэллс, который «ковылял босиком рядом со своим отцом, следя за коровой, в то время как мысли были заняты Сервантесом и Шекспиром».

Как цветы в прериях, расцветали и увядали журналы. Несколько лучших поэм Р.У. Эмерсона впервые были напечатаны в одном из этих журналов Долины р. Огайо. Однако большей частью литература данного региона в тот период была подражательной или полной размышлений о простых вещах в обычной манере. Среднему Западу пришлось дожидаться, когда его жизнь и идеалы смогут выразить его дети; этого не добился погруженный в труды первый поселенец, создававший свою ферму в прерии или новую общину. Неграмотность была на самом низком уровне среди пионеров-янки и на самом высоком — у переселенцев-южан. Когда в переписи 1850 г. появляются карты неграмотности с указанием процентов, мы видим две контрастирующие зоны: одна простирается из Новой Англии, а другая — с Юга.

Влияние первой было сильным в районах Среднего Запада, населенных янки. Миссионеры и представители обществ, занимавшихся распространением образования на Западе, как в обычных школах, так и в религиозных колледжах, проникли во все уголки региона и оказали глубокое воздействие на все эти штаты. В 1830–1840-е гг. твердо установилась концепция, согласно которой Запад — поднимающаяся сила в Союзе, что в его руках находится судьба цивилизации, и поэтому враждующие между собой секты и секции стремились по-своему влиять на регион. Но дело кончилось тем, что Средний Запад придал всем этим образовательным воздействиям ту форму, которая соответствовала его собственным потребностям и идеалам.

Университеты штатов этой секции большей частью были созданы в результате агитации и предложений людей, которые происходили из Новой Англии. Но они стали характерным порождением общества Среднего Запада, где эти институты поддерживала община в целом, а не богатые благотворители. В конечном итоге направление их деятельности определяла община в соответствии с общераспространенными идеалами. Университеты проникали в массы обычных людей глубже, чем это удавалось колледжам в Новой Англии или в Срединных штатах; они делали больший упор на то, что очевидно полезно, рано ввели совместное обучение. Такое господство идеалов общины было опасным для Университетов, поскольку они были призваны возвышать идеалы и указывать новые пути, а не подчиняться.

Пионеры бросали вызов пространствам Запада, их потрясала та скорость, с которой, прямо на их глазах, возникало новое общество. Нет ничего удивительного, что эти люди были склонны к преувеличениям и их видение своей судьбы было оптимистическим. Если раньше у первого поселенца имелся участок земли на лугу в небольшой долине, то теперь перед ним лежала прерия, просторы которой уходили за горизонт и терялись из виду.

Все находилось в движении и изменялось. Неутомимость была всеобщей. На протяжении одной жизни люди уезжали из Вермонта в Нью-Йорк, оттуда в Огайо, из Огайо в Висконсин, из Висконсина в Калифорнию и далее на Гавайские острова. Как только кора на перилах изгороди домов переселенцев начинала коробиться, они слышали голос, зовущий к переменам. Эти люди сознавали мобильность своего общества и упивались ею. Они порвали с Прошлым и были намерены создать нечто более прекрасное, подходящее для человечества, и более благотворное для обычного человека, чем все, что мир когда-либо видел.

«С Прошлым нам буквально нечего делать, — сказал Б. Грац Браун в торжественной речи 4 июля 1850 г. в Миссури, — кроме как мечтать о нем. Его уроки утрачены, и оно молчит. Мы сами находимся во главе и на переднем плане всего политического опыта. Прецеденты утратили свою ценность, и весь их авторитет исчез. <…> Опыт может быть нам пригоден, только если он оберегает нас от отживших заблуждений».

«Гнет мнения, — писал У.Э. Чаннинг другу на Западе, имея в виду Новую Англию, — это тяжелый гнет, часто уничтожающий индивидуальность суждения и действия», и добавлял, что привычки, правила и критика, с которыми он рос, не оставляли ему свободы и мужества, необходимых для такого стиля, который лучше всего подходит для обращений к жителям Запада. Несомненно, что Чаннинг необоснованно выделил свободу Запада в этом отношении. Фронтир имел свои условности и предрассудки, а Новая Англия в то самое время, когда он писал свое письмо, ломала кору собственных обычаев и провозглашала новую свободу. Но представление Востока о Западе как о крае интеллектуальной терпимости, ставившей под вопрос старый порядок вещей и возводившей нововведения в положение символа веры, было правильным.

Запад делал упор на практической стороне и требовал, чтобы идеалы использовались для полезных целей; идеалы проверялись через их прямой вклад в улучшение жизни обычного человека, а не через создание человека исключительной гениальности и достоинств.

Конечно же целью Среднего Запада являлось благосостояние обычного человека — не только выходца с Юга или Востока, янки, ирландца или немца, но всех людей в едином содружестве. Это было мечтой их молодежи, той юности, когда Авраам Линкольн превратился из дровосека в сельского адвоката, из члена легислатуры штата Иллинойс вырос до конгрессмена и позднее был избран президентом страны.

Неудивительно, что в этой обстановке постоянного движения, свободы, новизны и обширных пространств пионер не слишком задумывался о необходимости дисциплинированной преданности власти, которую он сам создал и осуществлил. Но имя Линкольна и реакция поселенцев на обязанности, вызванные Гражданской войной — жертвы и ограничения свободы, имевшие место в годы его президентства, — напоминают нам, что они знали, как участвовать в общем деле, хотя им при этом и было известно, что условия войны губительны для многого из того, ради чего эти люди трудились.

Существуют два вида дисциплины власти: одна проистекает из свободного выбора в убеждении, что ограничения индивидуальных или классовых интересов необходимы для общего блага; другая навязывается господствующим классом подчиненному и беспомощному народу. Эта последняя есть прусская дисциплина, дисциплина жесткой, машиноподобной, логической организации, основанной на правлении военной автократии. Она предполагает, что если вы первым не раздавите своего противника, он раздавит вас. Это дисциплина страны, которой правит ее генеральный штаб, считающий войну нормальным состоянием народов и с безжалостной логикой стремящийся распространить свои операции, чтобы уничтожить демократию, где бы она ни была. Сразиться с прусской дисциплиной можно только при помощи дисциплины народа, который использует свое правительство для благородных целей, который сохраняет в обществе индивидуальность и мобильность и уважает права тех, кто следует требованиям гуманности, честной игры и принципам взаимных уступок. Прусская дисциплина — это дисциплина Тора, бога войны, противопоставленная дисциплине Белого Христа.

Демократии пионеров пришлось извлекать уроки из собственного опыта: первый урок состоял в том, что правительство, основанное на принципах свободной демократии, может осуществить много такого, о возможности чего люди середины XIX в. даже и не догадывались. Им пришлось в определенной мере пожертвовать своей страстью к отсутствию ограничений для индивидуума; им пришлось узнать, что правительству нужны специально подготовленные люди, люди, подходящие для исполнения работы благодаря полученному образованию и имеющемуся опыту либо в научной области, либо в сфере экономики; и что правление народа является эффективным и прочным только в том случае, если в организацию этого правления включаются обученные специалисты или в роли посредников между борющимися интересами, или в качестве действенного инструмента в руках демократии.

После эпохи свободных земель организованная демократия поняла, что, для того чтобы добиться успеха, народное правительство не только должно быть законным выбором всего народа; что не только посты в этом правительстве должны быть открыты для всех, но что в жесткой борьбе стран на поле экономического соревнования и на поле боя, спасение и сохранение республики зависят от признания того, что специализация правительственных органов, выбор для занятия правительственных должностей наиболее достойных и способных людей поистине столь же важен, как и расширение народного контроля. Когда мы утратили свободные земли и прекратилась наша изолированность от Старого Света, мы потеряли наш иммунитет от результатов своих ошибок, расточительности, неэффективности и неопытности нашего правительства.

Но сейчас мы также познаем еще один урок, который был лучше известен пионерам, чем их ближайшим потомкам. Мы узнаем, что отличие, возникающее из преданности интересам государства, является более высоким отличием, чем простой успех в экономическом соперничестве. Сейчас Америка воздает почести тем, кто жертвует своим триумфом в конкуренции бизнеса, чтобы поставить на службу делу свободолюбивой нации, успеха ее идеалов свое богатство и гений. Эта страсть добиться отличия, которая некогда побуждала людей накапливать огромные богатства и демонстрировать свою власть над промышленными процессами в стране, теперь находит новый выход в стремлении отличиться на поприще службы Союзу, в удовлетворении от применения своего великого таланта во благо республики.

И во всей стране в добровольных организациях помощи правительству демонстрируется принцип первых поселенцев, касавшийся объединений и выражавшийся в «сборе соседей для постройки дома». Его демонстрируют Красный Крест, Ассоциация молодых христиан, Рыцари Колумба, советы и управления по вопросам науки, торговли, труда, сельского хозяйства; и все другие бесчисленные формы общественных организаций, от ассоциаций женщин, которые на своих кухнях, следуя рекомендациям руководителя управления по вопросам продовольствия, возрождают скромный образ жизни пионеров, до бойскаутов, воспитывающих основы внутренне дисциплинированного и мужественного поколения, достойного пойти по тропам, проложенным первопроходцами. Это вдохновляющее предсказание возрождения старой концепции пионеров об обязательствах и возможностях добрососедства, расширенной до общенационального и даже международного масштаба. Это надежда на «возлюбленную общину», как называл ее мудрый философ Джосайя Ройс, об уходе которого мы сожалеем. В духе «сбора соседей для постройки дома», как во времена первых поселенцев, лежит спасение Республики.

Вот что составляет наследие пионеров: страстная вера в возможность демократии, которая должна оставлять человеку шанс сыграть свою роль в свободном обществе, а не делать его винтиком в машине, управляемой сверху; которая верит в простого человека, в его терпимость, способность с бодростью переносить трудности, и создание типичного американца из представителей всех стран — образца, достойного того, чтобы за него стали бороться против тех, кто вынудит американцев взяться за оружие, и ради которого они во время войны пойдут на жертвы, даже на временное ограничение индивидуальной свободы, и отдадут свои жизни, лишь бы не утратить ее навеки.