Генеральный дьявол

Глава 16

— Сегодня вас переведут в обычную палату, — Юрьевна в десятый раз рассматривала мои анализы. Уверена, искала за что зацепиться, но у меня все хорошо. С такими анализами можно даже в космос.

Ладно, в космос не пустят, но в реанимации меня держать больше не надо.

— Ура! — показываю два пальца Соне с Ниной, которые за прозрачным стеклом палаты ждут решения.

Пока посещения были ограничены, они приходили просто поддержать, постоять у окошка, помахать мне рукой. Соня рисовала небольшие плакаты со смешными надписями. «До свадьбы заживет» — был основным. Ждет она свадьбу брата с нетерпением.

Меня взволновала их с Ниной зарождающаяся дружба. По жестам и движущимся губам я понимала, что сестра Гадлевского постоянно спрашивает про Нинин животик, кучу комплиментов ей говорит. Девчонки даже чай ходили пить вместе.

Да, они одного возраста, обе студентки. Им легко найти общий язык.

Но опасно.

Не хватало только, чтобы Гадлевкий как-нибудь случайно увидел Нину. Возможно он уже и не вспомнит ее, но зачем создавать опасный прецедент.

— Медсестры помогут перенести вам вещи, — продолжила Юрьевна.

— Мы поможем, — в дверь всунулись две макушки. Светлая Нинина и темная Сонина.

— Отлично, — еще раз придирчиво осмотрев меня с ног до головы, начальница отделения степенно вышла. А девчонки завалились внутрь.

— Уф, она меня пугает, — Соня присела на край моей постели. Сама я стояла у окошка, потому что от долгого лежания болело буквально все. Мне хотелось движения — гулять, прыгать, бегать. Что угодно, только не лежать.

Впереди нудный процесс восстановления с врачами — ЛФК, курс массажей, психолог. Я уверена, что могла бы просто пойти домой, но Кайсаров ни в какую. Мне кажется он вообще готов продержать меня тут до последнего.

— Почему грустишь? — Нина крепко обнимает меня. Я соскучилась по ней не меньше, чем она по мне. Насмотреться на сестру не могу, она все та же взбалмошная малышка — студентка, а я резко чувствую себя совершенно иной по отношению к той Майе, которую она видела в последний раз в нашей квартире. Будто чужой и от этого сердце щемит. Так много всего ужасного произошло и смогу ли я стать когда-то прежней я не знаю.

— По Тимурке скучает, — мурчит Соня, — они тут как Ромео и Джульетта. Ты что, Нин, не видела. Только начнут целоваться, их Юрьевна сразу растаскивает. Зато теперь обжиматься сможете сколько угодно, — она озорно прикусила губу, — я посмотрела, в твоей новой палате прозрачного стекла уже нет.

Я краснею.

Было пару раз, что Тимур увлекался, но зачем об этом вот так сейчас вспоминать?

— Он клевый, — Нина вздыхает, — немного пугает, но клевый.

— Еще какой клевый, взрослый, умный, красивый, — Сонька мечтательно закатила глаза, — мечта, а не мужчина. У меня брат такой же и свободен, — она подмигнула Нине, та вздрогнула, — думаю нам всем нужно будет поехать к Ире на чай, как тебя выпишут. Тимофей вернется из поездки, мы все соберемся.

Точно нет, Нину я туда не повезу.

Это Соня, светлая душа, о делишках своих взрослых братьев ничего не знает, а вот я на своей шкуре испытала, что они могут. И ту девчушку, которая плакала об изнасиловании на весь интернет, и которую все успешно забыли, я не забыла.

Мою сестру Гадлевский не получит.

— Девочки, освобождаем, — в палату заглядывает пожилая медсестра, — мне еще нужно убраться перед новым пациентом.

— Океюшки, — Соня соскакивает с постели. Вместе с Ниной они за десять минут переносят все мои вещи в новую палату. Она на этаж выше и нравится мне больше. Просторная, больше похожа на номер в отеле, чем на больничную палату. — Тимурка постарался, — напевает она, — все для своей Маюши сделать готов. Романтик. А вот и он, — она с визгом налетает на брата, целует в щеку.

Тимур застывает в проходе, осматривая нас троих. Как всегда в деловом костюме, строгий. В руках букет нежных пионов.

— Пошли, Нинусь, нам тут больше нечего делать. Видишь, влюбленные наконец вместе без соглядатаев. Надо дать им время, ну ты сама понимаешь, — Сонька подмигивает моей сестре, — мы через часик зайдем, а лучше два. Я спросила у Юрьевны, по диете никаких ограничений больше, мы вернемся с пирожными.

— Привет, — Тимур кладет цветы на тумбочку рядом с постелью, — я на десять минут, встреча.

— Встреча у него, — Соня закатывает глаза, — ну как обычно. Не слышала тебя мама, — девчонки убегают, хлопая дверью палаты.

Нервно поправляю на себе больничный халат, думая о том, что мне теперь можно носить нормальную одежду. В сумке есть пара простых трикотажных платьев и если бы Тимур пришел немного позже, я бы уже переоделась.

Господи, Майя, о чем ты думаешь?!!

Соберись!

— Нам нужно поговорить, — выдыхаю шумно. Тимур подходит совсем близко, нависает в своей обычной давящей манере. Хмурится.

— Позже.

— Куда позже? Меня выписали.

— Тебя не выписали, а перевели в другую палату. Юрьевна звонила и предупредила, что тебя все так же нельзя волновать.

— Чтоб ее!

— Майя, относись к своему состоянию более серьезно, — Тимур заправляет пальцами длинные пряди мне за уши, ведет себя со мной, как с ребенком, — тебе что-то нужно?

— Нет, — я оглядываюсь, — спасибо за палату.

— Это даже не обсуждается, у моей будущей жены будет все самое лучшее.

— Вот об этом я и хотела поговорить, — решительно поднимаю на него глаза, — ты же знаешь правду, я ничего не делала. Ты теперь должен меня отпустить.

С замиранием сердца жду ответ Тимура. Какими бы ни были мои чувства к нему, я хочу справедливости.

Он должен меня отпустить, а потом, если вдруг у нас обоих есть что-то друг к другу, если он тоже не безразличен ко мне, мы могли бы попробовать.

Наверное...

Я не знаю.

Только прямо сейчас мне важно, что Тимур меня услышит и извиниться за то, как со мной поступал. Таким образом он покажет, что не просто кусок камня, как я все время думала, а что осталось в нем человеческое. Я хочу услышать, что он был не прав и сожалеет о той ужасной ночи и о своих поступках после.

Он не может не сожалеть!

— Нет, — голос спокойный, но стальной и не терпящий возражений.

В груди словно шарик лопается и начинает сдувать, и из меня вытекает весь кислород. Пошатываюсь, не веря в то, что услышала.

Я ведь так надеялась.

— Как нет? Ты же знаешь правду! — настаиваю.

— Это ничего не меняет, — продолжает так же ровно, даже безразлично.

— Это меняет все! — Упрямо топаю ногой, ладони сами сжимаются в кулаки. Я хочу справедливости! — Я ни в чем не виновата и не обязана расплачиваться за чужие грехи десятью годами своей жизни.

Между нами повисает напряженное молчание.

Я сверлю Тимура непримиримым взглядом, он меня припечатывает своим ледяным спокойным. Мы словно огонь и пламя сошлись.

— Тут я согласен, — выдает после затяжного молчания. Неохотно, со скрипом, — наше соглашение придется подкорректировать.

— Подкорректировать?! Ты! — Тычу ему пальцем в грудь, — Ты сво… — прикусываю губу, чтобы не опуститься до оскорблений, хотя очень хочется, — после всего, что сделал ты обязан…

— Я все компенсирую, — перебивает меня, берет за руку, поглаживает, — Майя, успокойся, у тебя подскочил пульс, — ошарашенно перевожу взгляд на кисть, а он там его считает. Мать твою, я судьбу свою пытаюсь решить, а этот гад пульс мой считает.

— Пусти, — шиплю, вырывая руку, — я даже спрашивать ничего не буду, понял? Собираю свои вещи прямо сейчас и ухожу, — указываю пальцем на дверь, — понятно?

— Ты никуда не уходишь. За дверью на всякий случай Лев, он за тобой присмотрит.

— Я скажу врачам, что ты меня тут силой держишь!

— Майя, — Тимур морщится, — этот разговор я хотел отложить на потом, когда тебе станет лучше, но видимо придется решать все сейчас.

— Придется, — упрямо складываю руки на груди. Смотрю на него непримиримо.

— Ты везде, во всех журналах, пабликах. Пресса сходит с ума по своей золушке и ждет сказку.

— Вот значит как, — резко отворачиваюсь от Кайсарова, отхожу к окну.

Мне больно.

Очень.

Я хотела совсем не это услышать. Хоть что-то человеческое вместо голого расчета.

В груди начинает жечь от разочарования. Я и Тимур никогда не будем вместе по-настоящему. Я не смогу с ним. Он любить не умеет больше, а я не умею не любить.

В этих отношениях кто-то обязательно будет страдать…

Естественно это буду я.

Ему-то что, он камень.

— Я все о тебе знаю, Майя.

— И что же ты знаешь?

Обнимаю себя руками, плечом прижимаюсь к косяку окна. Я действительно переборщила с активностью и нервами. Меня шатает, перед глазами все расплывается.

— У тебя была тяжелая жизнь, — голос Тимура приближается из-за спины, — росла в сложных условиях, поднимала сестру, сама отказалась от мечты.

— Что, пожалеть меня решил? — не могу удержаться от язвительного замечания.

— Нет. Лишь предлагаю тебе выход. Хороший, Майя. У тебя беременная сестра на руках, отец, я так понимаю, сбежал.

В кровь кусаю губу, чтобы не проронить ни слова, иначе быть беде. Я от Кайсарова избавиться никак не могу, так у меня даже нет ребенка. У Нины вообще без шансов.

— Съемная квартира, минимальные накопления, которые скоро растают.

— Я справлюсь, — скриплю зубами.

— Я помогу, — он обнимает, ловя меня слабую в свои объятья, — я куплю Нине квартиру, на ее имя будет открыт счет, который покроет все затраты на учебу, няню, ребенка. И что там может понадобиться, — его губы скользят по моей щеке, Кайсаров жадно втягивает мой запах. Пытаюсь рыпнуться, но в его сильных руках не получается, — ты будешь получать очень приличную сумму за каждый месяц нашего брака, юрист все оформит. Любые пожелания выскажешь отдельно. И Майя, я накажу всех, кто виноват в том, что с тобой случилось. Они сядут.

— Я не согласна, — качаю головой.

— Это предложение от которого нельзя отказаться, Майя. Я не тот, кому ты можешь сказать нет. Поверь, видеть меня врагом ты не захочешь.

— Ты сволочь, — не выдерживаю, всхлипываю.

Тимур разворачивает меня к себе лицом, долго всматривается в глаза.

— Тебе не повезло, мне очень жаль, Майя. Но по-другому не будет. Чем раньше ты это поймешь, тем лучше. Ты привыкнешь ко мне.

Почти не дышу, вдавленная в его тело. Кайсарова слишком много, он подавляет, вторгается в мое личное пространство, упрямым взглядом заставляет себе подчиняться. Пытаю отклонить голову, но Тимур обнимает мой затылок и фиксирует. Его губы словно в замедленной съемке приближаются к моим. Легко касаются, потом впиваются с жадностью.

Сердце грохочет, а кровь вскипает в венах. Отталкивать Тимура нет сил.

Он целует так, словно насытиться не может. Вдавливает меня в стену собой, касается через больничную робу и забирается под нее ладонями. Скользит по обнаженной коже, вызывая табуну проклятых мурашек. Руки Тимура такие ласковые, а поцелуи сладкие, что я снова попадаюсь на его крючок. Мое сердце трепещет раненой бабочкой.

Кайсаров даже не заметит, как раздавит меня своими грязными играми.