Жестокий спор

Глава 15

Сидим с Серёней под забором, пьяные в хлам. Пьем прямо из горла, на закуску семечки. Дождь лупит по нам, не щадя, и мы оба насквозь сырые.

— Ты не простынешь? — указывая на мое плечо, заботливо интересуется друг.

— Нет, родная! — отвечаю, в очередной раз прыснув от смеха, — Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной, когда ты со мной!

Ржем оба.

У Серёни трагедия-Маринка приехала, одна из Настиных подруг, он ее несколько лет обхаживает, а она ему приглашение на свадьбу.

— А может забить, а? — мямлит опять Сереня, — Баб что ли мало!

Баб много, но Настя одна. Брусычу проще, а у меня забить не получится. Жить дальше можно, в конце концов как-то расстаются люди и живут, но вот представить, как она будет жить. Представить рядом с ней другого парня, как за руки держаться, как улыбаться она ему будет, как он ее целовать…

Такой как она рядом нужен надёжный, крепкий, чтоб как за каменной стеной за спиной его была, чтоб чувствовала и уверена была, в любой ситуации он на ее стороне, иначе сломается. Не сама, нет, сломает тот, кто не оценит, не защитит, тот, кто предаст.

Я предал и не защитил, сломал. Не действиями, не оскорблениями, нет, сломал тем, что струсил и не признался вовремя.

Хочется курить дико и творить дичь, но я и так натворил ее херову тучу.

Закрываю глаза вижу карусель из ярких светлых вспышек, меня словно в воронку затягивает, мутит.

— Э-э-э, с тебя хватит! — замечая мое состояние, вырывает бутылку Сереня.

— Че жалко? — тяну обратно, заливаясь спиртным снова.

— Друг как никак! — хмыкает Сереня, пьянь сентиментальная.

— Урод, трус! Вот кто твой друг!

— Нахуй иди, а! Задолбал уже! — цедит сквозь зубы Брусыч, вытаскивая откуда-то сигареты.

Затяжка, вторая, мутит еще сильнее, а легче не становится. Тошнота подкатывает все сильнее. Перебрал лихо! Пытаюсь подняться.

— Че ты как девка, Темыч! Пошли к ней, поговорим, я скажу, что все это дичь.

— Говорил уже, не верит. — снова плюхаюсь на задницу, с одной рукой, оказывается, вообще не удобно.

— Может мне поверит.

— Бля, вот ты дебил, Сереня, надо, чтобы мне верила!

Снова пытаюсь встать, опираясь на друга, получается.

— Ну а ты себя на ее место поставь, — не унимается он.

— А ты че в адвокаты заделался? — скалюсь, потому что задолбался, и детский сад этот тоже задолбал! Не привык я бегать за юбкой.

— Завтра протрезвеешь, по- другому запоёшь! — не унимается друг.

— Да иди ты! — толкнув его в сторону, пытаюсь самостоятельно двигаться.

Не помню дальше ни хрена. Чувствую, как кто-то просунув голову мне под руку, ведет, как сигареты, кто-то дает, прикуривает мне, не вижу кто, плывёт все.

Наконец голова моя касается подушки, с ног кто-то снимает обувь, потом штаны стягивает, снова сажает, помогает снять футболку. К головокружению и периодически подступающей тошноте, добавляется сильнейший озноб.

Чувствую, как одеялом меня закрывают, мягкое, но в то же время теплое, обволакивает, расслабляет, помогает провалиться в тёмную бездну и отключиться.

Прихожу в себя утром, с жуткой головной болью и диким сушняком. Еле разлепляю глаза, мысленно стону.

Я в Галькиной комнате, в ее кровати, голый с@ка, абсолютно голый. Рядом на табуретке, стоит стакан с водой и таблетка, не знаю, что за лекарство, но все равно заглатываю, прежде, чем присосаться к воде.

— Очухался, — усмехаясь, говорит Сорокина, когда в комнату заглядывает, — Иди, я тебе бэпэшек запарила, полегчает, если поешь.

— Как я здесь оказался? — оторвавшись от стакана рычу.

— Шёл, шёл и пришёл! — пожимает плечами и уходит. Поднимаюсь, ищу одежду, а ее нет, замотавшись пледом, следую в кухню.

Галька возится у плиты, будто все нормально.

— Одежда где?

— Сохнет. Да ты ешь давай, легче будет.

От запахов сводит желудок, вроде и не полезет в меня еда, а все равно тянусь за ложкой.

— М-м-м, — закатываю глаза, когда первая партия бульона оказывается у меня внутри, — Спасибо.

— Ешь, мне только в радость, — довольно улыбаясь, усаживается рядом, — Я скучала.

— Галь не начинай, а.

— Как знаешь, — встает из-за стола. Ведёт себя дальше равнодушно, обыденно.

Доедаю, правда легчает, благодарю и иду во двор за одеждой. Черт! Все висит у передних ворот, можно сказать, что на улице.

— Специально, да? — рычу на подошедшую Гальку.

— Что специально? — недоумевает.

— Ты бы еще транспарант вывесила с надписью "Абрамов у меня ночует".

— Так это бабушка вешала, не я, да и вообще, чего кипятишься, кому какое дело, чьи вещи висят.

Знает, гадина, дело есть. Здесь всем и всегда есть дело! Матушке моей донесли уже, где я и с кем.

Ладно матушке… Сдергиваю с веревок одежду, Галька спокойно стоит в стороне, наблюдает. А может и правда, чего такого не трахались же мы, просто не оставила меня под забором.

— Доброе утро, соседи, — приветливо выкрикивает Галька, а я замираю, словно вор, пойманный с поличным, тихо оборачиваюсь, вжав голову в плечи. Так и есть. Сука, закон подлости, на тропке Настя и мачеха ее Наталья.

Наталья улыбается, смущаясь, не ожидала увидеть меня в неглиже, я и сам в ахере.

На Насте нет лица, сутулая, бледная, прячет глаза, правильно, я и сам сейчас тебе в глаза посмотреть не смогу.

— Настюш, поступила? — дружелюбно спрашивает Галька.

— Да, поступила, — неожиданно твердо и громко отвечает Букашка.

— Хорошо, хотя с золотой медалью не сложно было наверное. Чего в клуб не ходишь?

— Настроения не было, — отвечает также бойко, хлопая ресничками, сейчас подмечаю на сколько ядовито Галька на нее смотрит, в голосе тоже слышны стервозные нотки, но и Настя не уступает, собравшись, легко отбивает все Галькины попытки ее задеть.

— Приходи, до конца лета не так много осталось. Чего время дома терять. У меня вот видишь, Артём приехал, так что скучать не придётся!

Я дар речи теряю от этой их дуэли, стою в плед закутанный, перевожу взгляд с одной на другую и хренею от происходящего.

— Рада за тебя, — хмыкает Букашка, переводя взгляд с Сорокиной на меня, — Если даже Артем приехал, придётся прийти.

Обдает меня ледяным колючим взглядом и уходит.

Не сразу, переварив произошедшее, налетаю на Гальку с одним желанием- придушить. Масла в огонь подливает, стерва. Зачем?

Хватаю ее за шею, а она только сильнее смеяться начинает.

— Че завёлся — то так? — хохочет Сорокина, — Видишь, не нужен ты ей, не позорься.

— Это ты виновата! — шиплю сквозь стиснутые зубы.

— Кто угодно, конечно, только не ты, Артем, да? Ты же святой!

— Заткнись!

— А что правда в глаза колит? Мой тебе совет, жизнь девочке не порти! Ты ей не пара, пойми. Она вся чистенькая такая, а ты?

— А я че?

— Выбирай по себе.

— По себе это ты что ли?

— Тут без вариантов, Абрамов! Мы с тобой столько пережили вместе.

— Тварь! — это она мне про историю со старшим братом моим напоминает.

— Такая же, как и ты, Артемий, такая же! Как там, каждой твари по паре? Делай выводы!

Галька уходит, а я понимаю, что она права. Настя только жить начинает, не надо ей пачкаться об меня, все хорошо у неё будет, а я…

Да, тварь, много чего по дурости натворил, не прощу себя ни за Букашку, ни за Андрея. Не заслужил я её.