Гимназист

Глава 20. Закоулки Петербурга, или в преддверии ночи огня.

Я неспешно шёл по оживленной улице Петербурга.

Вот как несколько дней назад я прибыл в распоряжение двенадцатого отдела полицейской канцелярии, где меня переодели в серую зимнюю форму городового низшего оклада, и заявили мне, что я буду выполнять функцию патрульного.

Вот, правда мундир и шинель мне выдали без единого опознавательного знака, а вместе с ней красную повязку на плечо, и бумагу, что я имею право носить эту форму.

Кроме красной повязки дружинника, я получил ещё простецкую саблю. Ну, хоть на этом спасибо.

Потом меня проводили в общежитие при канцелярии, где проживали как студенты, так и приезжие на время службы в Петербурге полицейские.

Комнаты тут больше напоминали казармы на десять коек, чем обычную общагу.

А дальше началась моя практика, которая заключалась в постоянном хождении по городу и предотвращении беспорядков, если таковые имелись.

Однако за три дня моего бесцельного хождения по улицам города, я не участвовал ни в одном конфликте.

Конечно, я ходил ни один. Каждый раз, когда я должен был идти в патруль, меня прикрепляли к городовым, которым я и должен был помогать.

Вот и сейчас я брёл чуть позади трёх городовых низшего оклада, которые по факту были рядовыми.

Время было уже позднее, и всюду горели фонари. Люди, проходящие мимо, с вялым интересом кидали на меня взгляды, и шли дальше по своим делам.

Также за это время я видел в городе гимназистов Николаевской гимназии. Парни из нашего учебного заведения как я понял, также были прикомандированы к другим полицейским отделам, ибо выгладили они, как и я. Но были и такие которые попали в военные части, и сейчас находились в воинских формированиях города, рядом с которыми и патрулировали местность.

И ещё один удивительный факт, который меня поразил, пока я блуждал по огромному городу, был в том, что я видел в рядах полиции девушек. Вот только они были при странных погонах в отличие от нас, не имеющих, каких либо знаков отличия.

Проходя очередную улицу, из дома с большими дверями выскочил мужчина в фартуке, и стал лихорадочно крутить головой, но стоило ему увидеть наш патруль, как его ноги сорвались с места.

— Ваши благородия! — подлетел к нам мужчина за сорок. — Пойдёмте быстрее со мной. Там дебош!

Постовые сразу оживились и быстрым шагом проследовали за мужчиной, как собственно и я, заходя в огромную дверь, за которой начинался холл ресторана, судя по запаху.

Яркие люстры и настенные рожки освещали богатый вестибюль, за которым виднелись многочисленные столы с посетителями.

Мы быстрым шагом прошли к столам и, маневрируя между ними, следовали за мужчиной в фартуке, который вёл нас в самый конец зала, где слышалась пьяная брань и звон бьющейся посуды.

Рядом с круглым столом в углу огромного помещения, размахивая бутылкой, стоял, качаясь из стороны в сторону, полный тучный мужчина с лёгкой залысиной.

Одет дебошир был в подобие фрака, который сейчас был перекручен и небрежен.

Когда постовые вплотную подошли к столу, я встал чуть позади них у ближайшего к мужчине стола.

— Господин хороший, — Обратился один из постовых с шикарными усами и бакенбардами к смутьяну. — Жалоба на вас пришла. Порядок нарушаем.

Тучный мужик развернулся на постового, и из горла хлебнул, как я понял подобие водки.

— Кто тут на меня жалобу настрочил! Я спрашиваю, кто это сделал! Ты?! — указал рукой с бутылкой мужик на столик в полутора метрах от него, за которым сидели двое мужчин среднего возраста. — Я узнаю. — Всё тряс бутылкой, из которой слегка проливалась жидкость. — Я всё узнаю. Только навещу своего близкого друга коллежского советника графа Миловского. А вы можете идти. И без вас тут места мало. — Вновь повернулся он на городовых.

— Не положено. — Ответил ему высокий и худой полицейский.

— Что тебе не положено служивый, — через смешок произнёс заплетающимся языком лысоватый. — Ты хоть знаешь кто я? Я ростовщик Уськин. Мне пол Петербурга должны. Хочешь и дальше в Петербурге патрулировать. Иди улицы топчи постовой городовой. А меня не трож. Худо будет.

— Не положено. — Выдавил из себя высокий постовой.

— Да что ты заладил то! А ну прочь пошли шушера. — Попытался толкнуть в грудь полицейского Уськин, — но тот отбил в сторону его руку, от чего ростовщик пришёл в секундную ярость. — Да как ты смеешь! — взвыл тучный мужчина, и со злости швырнул бутылкой в постового.

Мужчина увернулся, а бутылка полетела дальше, прямо в столик, который стоял в нескольких метрах от эпицентра конфликта.

Тело среагировало само, от чего я в долю секунды был рядом с этим столом, и поймал бутылку в полуметре от лица молодой девушки с волосами цвета меди, которая сидела в компании нескольких молодых парней и девушек.

Пока я ловил кинутую бутылку, постовые скрутили ростовщика, и повели его на выход, под благую ругань от Уськина.

Поставив пойманную бутыль на стол молодой компании, которые уставились на меня, я, несмотря на них, пошёл следом за своими старшими товарищами по отделу.

Когда я выходил на улицу, то думал, что сейчас мы проследуем в отдел, и я увижу, как оформляются бумаги на практике, однако меня ждал сюрприз.

Стоило всем нам очутиться рядом с дорогой, как один из полицейских тормознул экипаж, и пока он подъезжал к нам, второй отпустил ростовщика.

— Иван Андреевич, — обратился к освобождённому мужчине полицейский, носивший бакенбарды и усы. — Езжайте домой. Мало ли кто ещё мог прийти по жалобе. Мы царские патрули видели в округе. Они как вы знаете, не разбираются, горожанин ты или полицмейстер, да и граф Миловский я вас уверяю не будет рад, если они к нему заглянут. Зачем нам всем такие хлопоты.

— Ха, — расплылся в улыбке лысоватый. — А ты соображаешь. Буду на фуршете у графа обмолвлюсь словечком за тебя. Чай заходился уже в городовых низшего оклада. Сообразительные люди и повыше нужны. — Хлопнул он мужчину по левому погону, после чего завалился в экипаж, закрывая за собой дверь.

— С этим всё, — улыбнулся на фоне уезжающего экипажа усатый городовой. — Пошлите дальше.

На следующий день у меня вся первая половина дня была свободной, так как моё патрулирование закончилось за полночь. Однако в отделе объявили общий сбор, от чего утренний отдых сам собой отменился.

Быстро собравшись, я выскочил на улицу и, пройдя до двенадцатого отдала, удивился тому, что рядом с его входом стояли военные с ружьями за плечами в чьих рядах были также и практиканты.

Пройдя мимо них, я попал в суматоху снующих туда-сюда людей.

С трудом пробравшись до места, где обитал мой куратор, сразу получил указание проследовать на улицу и найти третий отряд во главе со старшим унтер-офицером Симуткиным, под чьё командование я прихожу на сегодня.

Кивнув куратору, я вновь отправился на улицу, где вовсю кипела работа по распределению отрядов.

Симуткина я нашёл случайно, ибо проходя в толпе людей, я услышал, как к нему обращается старший по званию.

Пройдя до него, я отрапортовал, что направлен в его отряд, после чего он указал мне на кучу народу, в которой были как полицейские низших званий, так и обычные родовые военные с ружьями и саблями наперевес.

Идя к ним, я уже понимал, что ужасные события, о которых поведал мне под лёгкой пыткой гимназист, вот-вот должны произойти.

Однако я также понимал, что сроки были перенесены неслучайно. Такими действиями правящая элита империи частично нарушила прописанный план бунтовщиков.

Ясное дело, что те всё поняли. Но вот смогут ли они организовать свои планы в неожиданные сократившиеся сроки? Если да, то они точно будут куда менее масштабные, чем могли бы быть.

Ведь надо собрать людей. Довести их до нужного места. Снабдить необходимым. Распределить по позициям, и прочее. И на всё про всё, три с небольшим дня. Это вам не гимназистов да лицеистов до практики довести. Тут всё куда сложнее.

Не прошло и получаса, как наша группа была полностью сформирована, и выдвинулась в район, граничивший с центром города.

Пока мы шли до нужной местности патрулирования, я ни мог не заметить огромное количество народу, которое было повсюду, словно сегодня никто не был обременён работой.

А ровно в двенадцать дня по полудню на всех площадях зачитали волю императора, как мне стало известно из разговоров полицмейстеров в чинах, это происходило во всех городах и сёлах и отдалённых уездах в одно и то же время.

Волей его императорского величества всемилостивейшее даровать всему крепостному люду право свободы сельских и городских обывателей. Дать им права и свободы присущи свободным горожанам. Даровать им право на личную собственность, и свободное перемещение коли они того пожелают.

Право на выкуп предоставленных помещиками земель, и государственную бумагу на занимающие ими жилища.

Компенсацию за отказ от занимаемого жилища, если свободный человек соизволит приехать в город и трудится на фабриках и заводах по царскому контракту.

И это было только часть зачитываемого манифеста, который произвёл фурор разорвавшейся бомбы.

Петербург гудел, словно разворошённый улей, но всё было относительно спокойно.

Я патрулировал улицы города, и ждал когда грянет волна беспорядков, наверное, как и старший офицерский состав, который был, как я думал, проинструктирован о таком исходе событий.

Но ничего не происходило. Конечно, пьяных было в десятки раз больше, чем обычно, от чего, то тут, то там возникали конфликты между горожанами. Но не на политической, а на личной почве.

Патрули быстро гасили очаги скандалов, а как по-другому, когда за спинами полиции стояли военные с ружьями.

Под самую ночь, патрулируя рубеж, за которым начинался центр города, мой отряд встретился с царской стражей, в рядах которой был мой друг.

Пока главы отрядов общались между собой, мы так же с Николаем перекинулись парой фраз, о местах нашей практики, и ситуации вверенных нам областях.

— Гриш, у тебя, когда свободное время будет? — улыбался Николай, держа руку на рукояти дорогой с виду сабли. — У Розы в твоём районе особняк. Встретились бы все вместе. Она спрашивала про тебя. Всё никак не отпустит её то, что ты на новый год один был. Говорит тебе надо пассию подыскать.

— Да кто его знает, — пожал я плечами. — Нам даже сейчас не говорят, когда дежурство кончится. Что уж говорить про следящие дни.

— Давай тогда я тебе адрес скажу. Как время будет, сам заглянешь. Роза обрадуется твоему визиту.

После того как Николай назвал мне адрес особняка княжны Глициной, через пару минут наши патрульные отряды разошлись по разные стороны.

До самого утра мы блуждали по улицам Петербурга в вваренном нам районе. За это время мы несколько раз разнимали дерущиеся компании, да утихомиривали пьяных дебоширов, после чего из отдела пришёл приказ возвращаться.

Мы покидали дежурство, которое прошло на удивление гладко, а на наше место заходил другой патрульный отряд.

Идя в двенадцатый отдел полицейской канцелярии, я размышлял над тем, что неужели временной сдвиг так повлиял на подпольщиков, что они отказались от своих замыслов.

Когда мы сдали дежурство, то нам сообщили, то завтра в том же составе будет очередное патрулирование, которое должно начаться после полудня, так что нам надо как можно быстрее вернуться в общежития и выспаться перед завтрашним патрулированием.

Следующий день был схож со вчерашним, за малым исключением. К вечеру в город повалили бывшие крепостные из ближайших сёл да деревень, дабы посетить сформированные коллегии для получения новых бумаг и разъяснения, новых прав и свобод, а так же заключения царского контракта, если таковой требовался.

Конечно, в дальнейшем как я слышал от начальства, будут сформированы выездные коллегии, которые будут сами ездить по уездам, но пока самые рьяные подданные императора став свободными, не желали ждать и сами неслись в город.

И вновь сдав смену после патрулирования под утро, ничего не произошло, как и через день.

Всё было относительно спокойно, хоть уровень напряжения и беспорядков слегка вырос за счёт притока деревенских жителей.

На третьи сутки наш отряд убавился вдвое. Не стало офицеров и армейцев. Однако патрульная группа всё равно была большой и состояла из постовых и гимназистов, которых изначально направили в армейские формирования.

На данный момент их оставили с нами, забрав лишь кадровых вояк.

В этот вечер шёл снег, и дул морозный ветер.

Мы, заступив на дежурство несколько часов назад, в количестве десяти человек, шли по оживлённой торговой улице.

Я, идя в нескольких метрах позади, подмечал, что присутствующее напряжение предыдущих дней у большинства улетучилось, и сейчас идя по тротуару, постовые беззаботно болтали и смеялись над шутками, а перед ними расступался простой городской люд.

Проходя складское помещение тканевой фабрики, я размышлял над тем, что нормы права, которые в нас вбивали, теперь становились актуальны, ведь многих, скорее всего, направили на практики в канцелярии, из которых и будут вскоре сформированы выездные коллегии.

Также я думал над, словно тающей угрозой кровавых беспорядков, которые возможно захлебнулись из-за смены времени года, которое подорвало логистику. Недостатка времени на организацию, и прочих неизвестных мне факторов вплоть до того, что возможно глав зачинщиков смогли заранее определить и обезвредить, отчего всё развалилось.

Как внезапно всё поглотил взрыв, который снёс нас на проезжую дорогу.

Я на какое-то время потерял сознание, а когда очнулся, то был под завалом слегка тлеющих досок, а всюду разносились взрывы и крики людей и мольбы о помощи.

В глазах всё троилось, по лицу текли струйки крови, а в нос бил запах гари и пороха.

Приподнявшись на руках, я увидел рядом с собой изуродованное взрывом тело полицмейстера, чьи глаза смотрели стеклянным взором.

— Твою мать. — Вставал я на колени под звук падающих с моей спины тлеющих досок, и людского хаоса, чувствуя, как многочисленные ушибы и раны непрерывно регенерировали на моём теле.

Зрение восстанавливалось медленно, от чего всё ещё расплывалось и ходило ходуном, но я мог понять, что всюду горели здания, и вся улица была усыпана телами убитых и раненых, которые сейчас стонали от боли и звали на помощь.

Те же, кто не пострадал в череде взрывов сейчас в панике убегали прочь, не разбирая дороги, сталкиваясь друг с другом.

Когда я смог подняться в полный рост, то не сразу осознал, что моя шинель также начинала тлеть от взаимодействия с обугленными досками, которыми меня накрыло после взрыва.

Всё ещё терпя на себе явные признаки контузии, я рванул что есть мочи отворот своей зимней формы, от чего пуговицы стали разлетаться в разные стороны, а я через пару мгновений стоял только в одном сером мундире без единого опознавательного знака.

Всюду в хаосе охвативших пожарами улицу, под треск горящих домов, слышались крики, и плачь детей, а также мольбы о помощи.

Я стоял среди тел из моего патрульного отряда, которые либо были тяжело ранены, либо мертвы, и уже стабилизировавшимся практически зрением видел, как из чёрных порталов подворотен появлялись люди с оружием и факелами в руках.

один из самых первых появившихся людей, держа рукой пистолет, пнул ногой стонущего и истекающего кровью полицмейстера, который шёл до взрыва в пяти метрах впереди меня и, улыбнувшись кривой гримасой, нажал на пусковой крючок.

Выстрел огласил улицу, а постовой затих, утратив часть лица.

В метре от них в ужасе забившись в угол дома, обнимая девчушку лет десяти, сидела женщина, пытаясь закрыть собой ребёнка, под насмешливые взгляды десятерых мужиков с саблями и пистолетами.

Один из них взмахнул саблей, занося её над женщиной с ребёнком, но в это время из земли вырвались, словно копья десятки ветвей, и пронзили его и ещё несколько человек с оружием, поднимая их на метр воздух.

Брызнула кровь, попадая на мать закрывшую спиной своё чадо, а оставшиеся бандиты рванули в рассыпную, крича что-то своим подельникам, которые заполоняли улицу.

— Валите царского выкормыша! — Орал один из отпрыгнувших в сторону мужиков указывая на меня.

Я же не дожидаясь выстрела или сабельной атаки, понимая, что кругом раненые невинные люди, схватил с окровавленного снега саблю и, выдернув её из ножен, словно молния рванул на врагов, которых с каждой секундой становилось всё больше и больше, под взрывы которые доносились из всех уголков Петербурга.