Горничная Карнеги

Глава восьмая

Неведение миссис Карнеги стало для меня настоящим подарком судьбы. Оно дало мне время освоиться в новом доме и в новой роли. Но я понимала: чтобы удержаться на этой позиции и не вызывать никаких подозрений у других светских дам, с которыми мне придется встречаться, находясь при хозяйке во время визитов на чай или на партию в вист — на восьмой день моей службы у миссис Карнеги как раз намечался прием с карточной игрой, — мне предстояло еще многому научиться. Я должна не только сделаться незаменимой для своей хозяйки, но и стать для нее своеобразным щитом в те минуты, когда она не была уверена в себе и ее поведение не вполне соответствовало правилам светского этикета.

Стук в окно поднимал меня по утрам ровно в пять — Карнеги наняли специального человека-побудчика, который стучал в окна слуг концом длинной палки и будил нас на работу, — и я приступала к своим ежедневным обязанностям, стараясь запоминать все пожелания и предпочтения хозяйки. Я уже знала, какую она носила прическу, и как именно надо укладывать складки драпировки над ее турнюром, и в какой час она предпочитала аромат лаванды, а в какой — розовой воды. Я запомнила, какой температуры должна быть вода для ее утреннего умывания, и какой щеткой требовалось чистить платья, и какие нитки необходимо использовать для починки ее чулок и нижнего белья, и на сколько шагов мне следовало отставать от нее на прогулках. Она не любила, когда на публике я подходила к ней слишком близко. Я зорко следила за выражением ее лица, отмечая, какие мои действия ей приятны, а какие — наоборот.

Мои попытки стать незаменимой проистекали не только из желания и умения угождать. Когда миссис Карнеги терялась в правилах хорошего тона, принятых в высшем обществе, когда она изучала мое лицо и явно ждала подтверждения, что стол к вечернему чаю сервирован должным образом или капор надет точно так, как приличествовало даме ее положения, я нарушала свое обычное молчание — миссис Карнеги считала, что прислуга должна быть тихой и незаметной, — и ненавязчиво восполняла пробелы в ее светских навыках рассказами о привычках моих вымышленных англо-ирландских хозяек. Я знала, что высшему обществу провинциального Питсбурга все равно не дотянуться до европейской аристократии с ее вековыми традициями, и надеялась, что мои робкие подсказки помогут миссис Карнеги почувствовать себя увереннее.

Моя задача облегчалась еще и тем, что первые семь дней мы с миссис Карнеги провели в относительной изоляции. Ее сыновья, Эндрю и Том, находились в отъезде (как неженатые джентльмены, они проживали в одном доме с матерью). Поначалу я думала, что они служили в армии и участвовали в Гражданской войне, о которой я много читала. Я решила, что в тот, первый день, когда я появилась в доме и невольно подслушала разговор миссис Карнеги со старшим сыном, он просто приехал на побывку и сразу отбыл обратно на фронт. Но мистер Форд — единственный из всего штата прислуги, кто отнесся ко мне по-доброму, — объяснил мне, что братья Карнеги, специалисты по железнодорожному делу, служили у бывшего начальника старшего мистера Карнеги, мистера Томаса Скотта, ныне помощника военного министра, отвечающего за военные перевозки. Таким образом, оба брата были освобождены от участия в боевых действиях, однако занимались военными делами. Меня это удивило, ведь я предполагала, что взрослые сыновья моей хозяйки, не желая освобождения от призыва, пойдут сражаться за страну, в которой добились такого успеха. Даже если они иммигранты.

В день накануне чаепития с вистом я вдруг с ужасом поняла, что совершенно не разбираюсь в правилах этой игры, а ведь мне предстояло присутствовать на мероприятии. В высшем обществе в вист играли уже больше ста лет, и мое полное невежество вряд ли удалось бы объяснить разницей между американским и европейским вариантами игры.

Обслужив миссис Карнеги, которая по обыкновению решила прилечь отдохнуть перед ужином, я спросила, могу ли на время оставить ее одну и заняться починкой одежды в рабочей комнате экономки — почти постоянно пустующем помещении, где я завтракала, пила чай и ужинала отдельно от прочей прислуги. Согласно правилам дома, на которые ссылался мистер Холируд, личная горничная госпожи не подчинялась ни дворецкому, ни экономке — строгой миссис Стюарт, низкорослой кубышке со вздорным характером. Я находилась на обособленном положении, и, наверное, поэтому все остальные служанки относились ко мне настороженно и не стремились к сближению.

Однако я не пошла в комнату экономки. Я спустилась на первый этаж, пробралась на цыпочках мимо двери в большую гостиную, где другие горничные занимались уборкой, и тайком проскользнула в библиотеку. Накануне, когда миссис Карнеги выбирала себе книгу для вечернего чтения, я присмотрела на полке «Справочник по домоводству от миссис Перкинс». Может быть, там отыщется объяснение правил виста?

Полированные книжные полки из красного дерева занимали в библиотеке все стены от пола до потолка. Чтобы добраться до самого верха, требовалась раздвижная стремянка. Свободными от книг в этой комнате были только фриз под потолком — полоска из темно-зеленой кожи с золотым тиснением — и место, занятое широким мраморным камином, перед которым стояли два кресла с подставками для книг, прикрепленными к подлокотникам для удобства читающих. У меня буквально чесались руки — так хотелось провести пальцем по кожаным корешкам и взять с полки томик из исторической секции: «Историю упадка и разрушения Римской империи» Эдуарда Гиббона или «Историю» Геродота. Мне всегда нравилось слушать папины лекции — вернее, пламенные тирады — по истории. Дома я перечитала все книги, с любовью собранные отцом. Но сейчас мысленно шлепнула себя по рукам. У меня здесь иная цель.

Я отыскала «Миссис Перкинс» и отошла в самый дальний и темный угол библиотеки — надеясь, что там меня никто не заметит. Первым делом я прочла оглавление. Правил виста в книге не было, зато я обнаружила несколько глав, посвященных выездам в свет и приему гостей. Но даже в «Утренних визитах», «Послеполуденных визитах» и «Званых обедах» — где содержалось много полезной информации, которая наверняка пригодится мне, когда я буду сопровождать миссис Карнеги на светских раутах, — ничего об игре в вист не нашлось.

Зато листая книгу в поисках нужных мне сведений, я наткнулась на любопытный раздел.

— Что вы читаете с таким интересом? — Мужской голос разнесся по библиотеке раскатом грома.

Вздрогнув от неожиданности, я обернулась к двери и увидела незнакомого мужчину. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и глядел на меня с добродушной веселой улыбкой. Кустистая рыжая борода и копна темно-рыжих волос над высоким лбом добавляли его облику озорства. Поза его была удобной и расслабленной, улыбался он широко и уверенно, словно давно уже наблюдал за мной со своего места в дверях. Насмешливое выражение его лица вкупе с тяжелым квадратным подбородком и четко очерченными скулами только усиливало мою тревогу.

— Прошу прощения, сэр.

Я сделала глубокий реверанс, спрятав книгу за спину. Опытной горничной не нужна никакая «Миссис Перкинс». Она и так знает свои ежедневные обязанности. Этот человек застал меня в ситуации, куда более компрометирующей, чем если бы я просто проникла без спроса в хозяйскую библиотеку. Сам выбор книги уже мог бы меня погубить.

— Вам не за что просить прощения, мисс. В доме Карнеги все любят читать. Тут нечего стыдиться, — сказал он, по-прежнему улыбаясь. Я уловила в его голосе шотландский акцент, хотя и не такой сильный, как у миссис Карнеги. Это кто-то из ее сыновей? Возможно, тот самый, чей шутливый разговор с хозяйкой я невольно подслушала в свой первый день в доме? Тогда миссис Карнеги смеялась — единственный раз за все семь дней моей службы.

Как мне ему отвечать? Я выбрала наиболее безопасный — и наименее легкий — путь:

— Вряд ли миссис Карнеги будет довольна, если узнает, что я читаю в хозяйской библиотеке, когда должна заниматься шитьем и починкой одежды, сэр. Я сама перед ней повинюсь и приму наказание, которое заслужила своим проступком.

Он подошел ближе ко мне, и я поняла, что он совсем невысокий. Однако маленький рост не умалял его гордой, уверенной стати. Его улыбка сделалась мягче, брови сочувственно сдвинулись к переносице.

— Ох, мисс, зачем же сразу бросаться на меч? Я никому ничего не скажу, и вам тоже необязательно ничего говорить.

Кажется, он предлагал руку помощи. Но ведь это могла быть ловушка. Проверка, подстроенная для меня самой миссис Карнеги. Или, может, в обмен на молчание он ожидал от меня некой награды известного свойства? Даже до нашей крошечной голуэйской деревни доходили тревожные слухи о непристойных запросах, которые богатые хозяева предъявляли к служанкам.

Я не знала, как ответить.

Молчание неуютно затягивалось. Наконец он спросил:

— Вы новая горничная моей матери?

Я кивнула и выдавила еле слышно:

— Да, сэр.

— Моей матери угодить трудно, а вы, как я понял, добились практически невозможного: она довольна и счастлива. Это многого стоит. — Он опять улыбнулся. — Я кое-что слышал о вашей истории, и у меня есть основания предположить, что девушке из такой благородной семьи привычно регулярно пользоваться библиотекой. Я сохраню ваш секрет… при одном условии: вы мне расскажете, что читали.

Я попятилась, пряча «Миссис Перкинс» в складках юбки. Его голос звучал вполне доброжелательно, но насколько невинным было его предложение? В любом случае я не могла рисковать. Миссис Карнеги, возможно, простит мне мое преступление, если я сознаюсь сама, не дожидаясь, пока ей сообщит о нем кто-то другой. Особенно если этот «другой» — один из ее обожаемых сыновей.

— Мне кажется, сэр, что секреты не самый правильный образ действий.

Его улыбка погасла, брови встревоженно приподнялись.

— Я вас расстроил, мисс. Прошу меня извинить. Я всего лишь пытался вас успокоить. Позвольте мне узаконить ваш визит в библиотеку и прочесть вам вслух что-нибудь из моего любимого поэта, несравненного Роберта Бернса? Таким образом можно будет считать, что вы пришли сюда по моей просьбе, а не по собственному почину. И вам не придется ничего говорить моей матери.

Я с облегчением кивнула, хотя идея остаться в библиотеке наедине с сыном хозяйки, который читал бы мне вслух стихи, казалась странной и несколько неуместной.

Он подошел к столу, заваленному книгами в дорогих кожаных переплетах, и выбрал из них нужную. Не глядя на оглавление, открыл томик на определенной странице и объявил, что прочтет стихотворение под названием «Честная бедность». По мере чтения его шотландский акцент становился все более заметным. Стихи показались мне смутно знакомыми. Но откуда я могла их знать? Политические лозунги, а не поэзия были языком моего воспитания. Поэзией я наслаждалась в одиночку долгими пасмурными вечерами в нашем фермерском доме в предместье Туама.

На этой строфе я наконец поняла, почему стихотворение показалось мне знакомым. Давным-давно, когда я была совсем маленькой, мой отец и его политические соратники пели песню на эти стихи на своих тайных собраниях (это был своего рода гимн, призывающий на борьбу за равенство прав и возможностей — одно из ключевых убеждений фениев), и даже сейчас он иногда напевал эту мелодию. Как только я вспомнила об отце и об угрозе благополучию нашей семьи, вызванной реакцией лорда Мартина на слухи о его былой принадлежности к Ирландскому республиканскому братству, — той самой угрозе, из-за которой я оказалась в чужой стране и теперь слушала, как незнакомый мужчина читает мне вслух стихи, — на мои глаза навернулись слезы.

Мистер Карнеги закончил читать и посмотрел на меня. Я быстро смахнула слезу со щеки, надеясь, что он ничего не заметил. Но по тому, как смягчилось его лицо, сразу стало понятно: он успел разглядеть эту несчастную слезинку.

В тишине, установившейся между нами, я услышала тихий звон колокольчика где-то в глубине дома. Быстро присев в реверансе, я без единого слова бросилась прочь. Колокольчик звонил по мою душу — меня вызывала миссис Карнеги.