Горничная Карнеги

Глава тридцать восьмая

— Как ты думаешь, Клара, вечер удался? — спросила хозяйка.

Именно этого вопроса я и боялась. Каждое утро, после выхода в свет накануне — в оперу, на концерт или ужин в ресторане «Дельмонико», — миссис Карнеги неизменно интересовалась, насколько успешно прошло вчерашнее мероприятие.

Я многое знала, но не могла сказать правду. Я провела немало вечеров, сидя на скамьях для прислуги в фойе Музыкальной академии, театров и ресторанов, и успела наслушаться разговоров других служанок, которые сплетничали о высшем обществе Нью-Йорка и высмеивали потуги Карнеги войти в него, причем девушки не таились, даже зная, что я их горничная. Я уже уяснила, что вечерние выходы Карнеги на периферию нью-йоркского высшего света — в те единственные места, где сливки общества появлялись публично, — не одобрялись элитой, ревниво охраняющей свои границы. Несмотря на все богатство Эндрю, местная «старая гвардия» никогда не пропустит Карнеги в этот круг.

Да, я не могла сказать правду. И поэтому солгала:

— Ваше платье было самым красивым во всем ресторане, мэм.

Миссис Карнеги сдержанно улыбнулась.

— Но ведь там были дамы моложе меня, и в нарядах гораздо красивее.

— На мой взгляд, их наряды уж слишком фривольные, мэм. Я считаю, что платье должно отличаться безупречным стилем и качеством и соответствовать всем стандартам моды. Ваш наряд в этом смысле остается вне конкуренции.

Мои усилия вознаградились еще одной сдержанной улыбкой.

— В «Дельмонико» странный способ подачи блюд, — заметила миссис Карнеги. — Их приходится выбирать из меню. К этому надо привыкнуть.

— Мои прежние хозяйки в Ирландии предпочитали именно такой способ: выбор из списка в меню. — Из подслушанных разговоров я знала, что ресторанные меню, позволяющие заказать каждое блюдо отдельно, а не в комплексе, были созданы по образцу, принятому в Европе. Я рассудила, что это будет вполне безопасное замечание.

— Я все думаю, когда же нас пригласят на прием к кому-то из настоящих ньюйоркцев. Почти все наши знакомые здесь — это руководители железнодорожных компаний, прибывшие в Нью-Йорк по делам. А больше мы с Эндрю ни с кем не общаемся. — Она словно размышляла вслух. — В Питсбурге было гораздо проще заводить нужные знакомства. Мы переехали в подходящий район, подружились с соседями. И сразу же начались званые ужины, концерты и чаепития.

Что я могла ей ответить? Что здесь, в Нью-Йорке, такого не случится? Что никто из богачей «старой гвардии» вроде Рокфеллеров или Райнлендеров никогда не пригласит Карнеги на чай в свой особняк на Четырнадцатой улице? Неужели они ради этого и приехали в Нью-Йорк? Какой в этом смысл? Когда я думала о настоящих, серьезных проблемах, с которыми приходилось сталкиваться многим людям, таких как нехватка денег, недостаток еды и отсутствие нормального жилья, — о проблемах, известных не понаслышке и самой миссис Карнеги, — это стремление в высший свет казалось мне легкомысленным и пустым.

Поэтому я промолчала.

Словно прочитав мои мысли, миссис Карнеги пояснила:

— Я хочу, чтобы Эндра вращался в наивысших нью-йоркских кругах. Он этого достоин. — Она придирчиво оглядела в зеркале свою прическу, которую я только что уложила.

Мне было любопытно узнать, хотел ли Эндрю того же. Если я не собиралась давать волю чувствам и твердо решила ограничить наше с ним общение исключительно деловой сферой, то его отношение к высшему нью-йоркскому обществу не должно бы меня волновать. Однако я волновалась, и само это волнение уже говорило о многом.

Я получила ответ в тот же день. Уставшая после долгих хождений по магазинам в поисках идеальных зимних перчаток, миссис Карнеги прилегла отдохнуть раньше обычного. Как только она задремала и все звуки в ее спальне стихли, я тут же схватила пальто и помчалась на улицу. Я уже заготовила себе оправдание: если мне встретится кто-нибудь из знакомых Карнеги, я скажу, что хозяйка отправила меня в аптеку.

Обычно мы встречались с Эндрю гораздо позже, но я нисколько не сомневалась, что он уже ждал меня в парке. Я хорошо знала его расписание — каждое утро за завтраком они с матерью обсуждали свои планы на день в моем присутствии, — и его встреча с банкирами из Атлантического национального банка должна была завершиться еще час назад. Все последние недели мы с ним составляли список возможных инвесторов, готовых участвовать в новых железнодорожных проектах, и выявляли ключевых игроков на этом огромном, во многом таинственном рынке. Иногда мы спорили: например, я считала, что местные банки, действующие в регионе, где будет строиться мост, охотнее выделят деньги на его сооружение, Эндрю же настаивал на том, что крупные ссуды от национальных банков обеспечат проектам больший престиж, а значит, и дальнейшее финансирование. Но все наши споры решались мирно, и меня всегда поражало, с каким уважением Эндрю относился к моим идеям.

Правда, сегодня меня беспокоили не только вопросы большого бизнеса. Кто он, этот человек, с которым я связывала надежды на будущее моей семьи? Что для него по-настоящему ценно?

Эндрю уже сидел на нашей любимой скамейке под густой сенью деревьев. Увидев меня, он улыбнулся и поднялся. Мы оба уселись и сразу же заговорили о его сегодняшней встрече с банкирами, не опасаясь, что нас увидит кто-нибудь из знакомых, — ведь здесь их практически не было. В Нью-Йорке я ощущала невероятную свободу, которой лишилась, покинув родной Голуэй. Здесь, в безымянной суете большого города, вдали от посторонних глаз и ушей, мы с Эндрю могли говорить искренне и свободно.

К волновавшему меня вопросу я подступила издалека:

— Значит, вы все же решили добиваться финансирования через нью-йоркские банки?

— Знаю, вам не нравится эта идея, но я убежден, что поддержка со стороны банковского сообщества Нью-Йорка придаст нашим проектам определенную авторитетность, — сказал он, пыхнув сигарой.

— Вы уверены, что вами движут только соображения «авторитетности»?

— Что вы имеете в виду?

— Возможно, вам кажется, что поддержка со стороны крупных банков Нью-Йорка обеспечит вам доступ в местное высшее общество?

Он густо покраснел, тем самым подтвердив мои подозрения.

— Почему вы об этом спросили, Клара?

— Кажется, ваша мама полна решимости примкнуть к недоступному высшему свету Нью-Йорка. Вы любите ее, постоянно стремитесь порадовать и, вероятно, полагаете, что деловые связи и есть путь наверх.

— Одно не исключает другое, — осторожно проговорил он.

— Не исключает, но и не гарантирует.

— Откуда вам знать?

В его голосе появились жесткие, воинственные нотки, какие я слышала во время спора с мистером Скоттом и мистером Томсоном. Лицо Эндрю тоже переменилось: обычное дружелюбное выражение как будто скрылось за темной, непроницаемой маской.

Я совершенно забыла о своем положении служанки в доме, где он был хозяином. О положении, которое оставалось неизменным, несмотря на наши с ним необычные отношения и его обещания, что скоро у меня будут собственные деньги. Я чуть отодвинулась от него и сказала:

— Прошу прощения. Я переступила границы дозволенного.

Темная маска исчезла, и он снова стал прежним — тем Эндрю, которого я знала.

— Клара, между нами нет и не может быть «границ дозволенного». Наше общение — по-настоящему искреннее и честное, и тем оно ценно. Если вы говорите, что двери в нью-йоркское высшее общество останутся закрытыми, независимо от моих деловых связей с местными банкирами, то я вам верю.

Я попыталась ему объяснить:

— Слуги говорят более откровенно в компании других слуг и высказывают суждения, на которые не решаются их хозяева.

— Вы что-то услышали?

— Не только услышала, но и многое поняла из разговоров прислуги. У представителей высшего света Нью-Йорка нет титулов, как у аристократов в Европе, поэтому им приходится придумывать, чем они могут отличаться от простых горожан. У них существуют особые правила, почти как в тайном обществе. Правила, неизвестные за пределами их тесного круга.

— О каких тайных правилах вы говорите?

— Вроде бы мелочи, незаметные посторонним. Длина рукавов. Фасон платья или костюма. Манера держаться. Особые обороты в речи. Так они отличают своих от чужих. И не пускают «не тех» людей в свой обособленный, замкнутый мир. — Я помедлила, не зная, стоит ли продолжать. Ему вряд ли понравится то, что я собиралась сказать. Меня заранее страшила его вероятная реакция. Она могла многое поведать о его истинной натуре.

Но все же решилась продолжить:

— Эндрю, скорее всего, они будут вести с вами дела, однако никогда не примут в свой круг. Командор Вандербильт уже много лет добивается положения в высшем свете, и на него до сих пор смотрят свысока. Притом что он президент Центральной железной дороги Нью-Йорка и урожденный американец, а не недавний иммигрант. Недавнему иммигранту практически нереально примкнуть к элите нью-йоркского великосветского общества. Возможно, вам стоит сосредоточить усилия на мистере Вандербильте и его круге общения. Это вполне достижимая цель.

Он прищурился с выражением сосредоточенности и решимости, так хорошо мне знакомым. В нем пробудился азарт борьбы.

— Как можно узнать эти тайные правила высшего света?

Такой вопрос удивил и разочаровал меня. Я почему-то была уверена, что у него — как и у меня самой — вызовет острое отторжение этот социальный барьер, отмеченный неприятием иммигрантов. Если Эндрю так сильно стремился к вершинам общества, то никакого совместного будущего у нас с ним быть не могло. Хотя я упорно твердила себе, что наши отношения сосредоточены лишь на бизнесе, мои чувства к нему и мечты никуда не исчезли. В высшем свете нет места для бывшей служанки, а значит, мне нужно заранее смириться с безрадостными перспективами и оставить пустые надежды.

— Зачем вам знать их секреты? Вы надеетесь все-таки войти в их круг?

Его глаза широко распахнулись. Кажется, он не ожидал такого вопроса.

— Я никому не позволю взять надо мной верх.

Никогда прежде я не слышала, чтобы он так прямо и откровенно говорил о своих честолюбивых стремлениях. Я невольно повысила голос:

— Эти люди из старого нью-йоркского высшего общества не принимают идею равенства. Они ставят себя выше всех остальных. Я думала, вы выступаете за свободу и равные возможности для всех. А местная элита исповедует прямо противоположные взгляды.

— Пока что ни бедность, ни недостаток образования, ни культурные различия не помешали моему восхождению наверх.

— Зачем вам стремиться наверх, к тем, чьи взгляды противоречат вашим собственным? К тем, кто ставит себя выше вас? Одно только их высокомерие уже очень многое говорит об их отношении к демократии.

— Это вызов, Клара. Я никогда не пасовал перед вызовом.

— Разве вы не говорили, что вам нравятся американские принципы равенства и возможность подняться над собственным положением, которая здесь открывается перед каждым? Это те самые принципы, за которые боролись ваши предки в чартистском движении и за которые борется мой отец. И ваш успех — наглядный пример того, как высоко может подняться простой человек, получив такие права. Вам надо прокладывать другой путь, Эндрю. Собственный путь.

Он резко встал и сердито уставился на меня. Его лицо словно окаменело, взгляд сделался жестким, будто кремень.

— Никто не смеет указывать, что мне делать, Клара. Ни Скотт, ни Томсон, как вы сами могли убедиться. Ни моя мать. И уж тем более не вы.