Горничная Карнеги

Глава одиннадцатая

К остановке «Ребекка-стрит» я возвращалась уже в темноте, густой, как черный дым, клубящийся над заводскими трубами. Погруженная в свои беспокойные мысли, я ничего вокруг не замечала и чуть не упала, поскользнувшись в луже помоев у лестницы, ведущей на платформу. Мне хотелось скорее сесть в конку, где случайным попутчикам не было до меня никакого дела. Хотелось хоть ненадолго сбросить все свои маски и просто побыть собой.

В вагоне я выбрала место в самом дальнем от двери углу. В этом уединенном убежище, скрывшись в невидимости среди других пассажиров, таких же безликих и безымянных, как я сама, — и в полном противоречии с нашей культурой, осуждающей женщин за всякое проявление эмоций на публике, — я позволила себе расплакаться.

Умом я понимала, что не имела права на эти слезы. У меня была хорошая работа, о которой я не могла даже мечтать и которую никогда не получила бы, если бы поселились у Лэмбов, как планировалось изначально. Я посылала деньги своей семье. Да, я безумно скучала по близким, но здесь, в Америке, я им нужнее. По кому же я плакала? По всем иммигрантам, которые, как и Лэмбы, устремились на новую землю в надежде на лучшую жизнь, а в итоге жили в покрытых сажей домах, дышали копотью, трудились на заводах и фабриках, рискуя здоровьем, и при этом все равно благодарили судьбу? По всестороннему образованию, которое дал мне отец; образованию, не имевшему никакой цели, кроме как отточить ум, — чтобы стать идеальной служанкой? Если респектабельная служба — лучший удел для образованной девушки из низов, то это, наверное, многое говорит обо всем обществе в целом? Благодаря папиной выучке я как будто одним глазком заглянула в недосягаемый мир, куда так хотела, но не имела возможности попасть.

Через несколько остановок, на Грант-стрит в самом центре Питсбурга, какой-то мужчина уселся на ту же скамью, где в углу притулилась я. Он придвинулся почти вплотную ко мне, хотя скамейка была свободная и места хватало. Я вынула из кармана носовой платок и промокнула глаза, как будто они слезились исключительно от загрязненного воздуха. Следовало прекращать этот горестный плач. Одно дело — рыдать в одиночестве, пусть даже на людях, и совсем другое — лить слезы рядом с посторонним человеком.

— Мисс, у вас все хорошо? — спросил незнакомец.

Я не смотрела по сторонам, но чувствовала, как другие пассажиры с любопытством поглядывали на него. Он вел себя весьма необычно. Незнакомые мужчины не заводят бесед с незнакомыми женщинами. Нигде. Никогда. То, что он сделал, оскорбляло общественные устои даже больше, чем мои слезы на публике.

Я отодвинулась от него как можно дальше, отвернулась к окну и попыталась сосредоточиться на проплывающих мимо серых от копоти офисных зданиях и толпах рабочих — в основном пожилых джентльменов и совсем юных мальчишек, потому что большинство зрелых мужчин призывного возраста ушли на войну, — но мне мешало присутствие навязчивого незнакомца.

Он снова заговорил, обращаясь ко мне:

— Мальчишкой я работал рассыльным в телеграфной компании. Тогда гарь от заводов была еще гуще, все небо над городом затягивал черный смог, так что в иные дни я не мог разглядеть даже собственных рук прямо перед глазами. Я разносил телеграммы и, чтобы не нарушать сроки доставки, запоминал расположение улиц, потому что не всегда видел, куда иду. Иногда я помогал другим рассыльным, заблудившимся в темноте. Выводил их за руку — в прямом смысле слова. Из этого опыта я извлек один важный урок: когда ты сбился с пути, из темноты непременно появится рука помощи.

Я не понимала, зачем он рассказал мне эту историю и почему вообще со мной заговорил. Пытался меня утешить? Но, независимо от побуждений, его поведение было категорически неприличным, и мне не хотелось, чтобы другие пассажиры подумали, будто я чем-то его спровоцировала. Я придвинулась еще ближе к окну, так что стекло запотело от моего дыхания.

— Возможно, еще одно стихотворение Роберта Бернса поднимет вам настроение? — спросил незнакомец.

Я обернулась к нему, присмотрелась получше и только тогда поняла, что рядом со мной сидел старший мистер Карнеги.

Он продолжал как ни в чем не бывало:

— Хотя в прошлый раз, помнится, вы прослезились, когда я читал стихи мистера Бернса. Наверное, лучше выбрать другого поэта.

Заикаясь и путаясь в словах, я принялась извиняться. Мне действительно было неловко оттого, что я повела себя грубо и не поздоровалась с сыном хозяйки. И вдвойне неловко из-за своих горьких слез, столь неуместного на публике проявления эмоций.

— П-п-прошу прощения, мистер Карнеги, что не узнала вас сразу. Я не ожидала встретить вас в общественном транспорте. Пожалуйста, извините меня.

— Вам не за что извиняться, мисс Келли. — Любезно проигнорировав мою оплошность в несоблюдении правил хорошего тона, он ухватился за более безопасную тему о транспорте. — Да, я нередко езжу на службу в семейной карете. Но, честно говоря, мне больше нравятся поезда или конные трамваи. Я начинал свою предпринимательскую карьеру в железнодорожном бизнесе, где подвизаюсь и по сей день, и любая поездка по рельсам, так сказать, возвращает меня к корням.

— Это очень благородно, мистер Карнеги.

— Да какой же я благородный, мисс Келли. Мы, Карнеги, простые люди из простого шотландского городка.

Меня поразила его откровенность. Миссис Карнеги тщательно избегала всяческих упоминаний о происхождении своей семьи, хотя оставалась искренней патриоткой родной Шотландии. Я, разумеется, подозревала, что Карнеги — выходцы из низов, если судить по тому, что хозяйка была не знакома с нюансами поведения в высшем обществе и, хотя и не явно, все-таки обращалась ко мне за советом. Однако я не имела никаких подтверждений этой догадки, за исключением туманных намеков мисс Койн и мисс Куинн, барышень во всех отношениях неприятных. И вот теперь подтверждение появилось. Из первых рук.

Обезоруженная его искренностью, я заговорила свободно. Впервые с тех пор, как покинула Ирландию.

— Мистер Карнеги, жизнь в вашем доме нельзя назвать простой. Вы живете как в сказке. — Я сразу же пожалела об этих словах, нарушающих все границы дозволенного, и попросила прощения.

— Мисс Келли, вы опять извиняетесь, хотя не сделали ничего дурного, — сказал он. — Вы полностью правы. Мы живем отнюдь не просто. Я много работал, чтобы подарить матери дом и обеспечить ей безбедную жизнь, которой она, безусловно, достойна. И все же я подозреваю, что мы с вами росли в очень разных условиях, и мое воспитание не может сравниться с вашим.

Наш разговор проходил так легко и естественно, что я чуть было не рассмеялась и не сказала всю правду, чтобы развеять его ошибочные убеждения. Но вовремя остановилась, вспомнив о той Кларе Келли, которой стала теперь, и ограничилась туманной фразой:

— Боюсь, вы сильно переоцениваете мое воспитание, сэр. Мое детство и юность проходили не в роскоши, а в упорной учебе.

Я даже не покривила душой. Отец заставлял нас учиться с младых ногтей, желая, чтобы все три его дочери выросли образованными.

В глазах мистера Карнеги вспыхнули торжествующие огоньки.

— Значит, я все-таки прав. Вам и правда досталось богатое наследие.

В надежде увести разговор от себя я решила вернуться к теме поэзии:

— Как я поняла, Роберт Бернс — ваш любимый поэт, мистер Карнеги?

— Нет лучше поэта для сына Шотландии. А у вас есть свои предпочтения?

Я уже очень давно не вела интеллектуальных бесед с кем бы то ни было и поэтому не сразу нашлась с ответом.

— Мне нравятся многие поэты, мистер Карнеги, но больше всего я люблю стихи миссис Элизабет Баррет Браунинг.

— Я слышал это имя и читал несколько стихотворений, но, честно признаюсь, не являюсь знатоком творчества миссис Баррет Браунинг. Есть ли какое-то стихотворение, которое особенно дорого вам?

— Это сложный вопрос, мистер Карнеги. Каждое ее произведение — истинное сокровище. Но если бы мне пришлось выбирать что-то одно, я назвала бы «Аврору Ли». Только это не стихотворение, а большая поэма. В девяти книгах.

— В девяти книгах?! — воскликнул он. — Ваше любимое стихотворение занимает аж девять книг? Бесподобное произведение, полагаю.

Я рассмеялась, прикрыв рот рукой.

— Так и есть.

— Что привлекает вас в «Авроре Ли»?

Я надолго задумалась, выбирая наиболее безопасную из всех провокационных социально значимых тем, затронутых миссис Баррет Браунинг в «Авроре Ли», — поднимающих, прежде всего, вопросы о препятствиях, которые вынуждены преодолевать женщины, чтобы быть независимыми в мире, где доминируют мужчины. Я вовсе не хотела шокировать мистера Карнеги.

— Наверное, сила характера главной героини, писательницы по имени Аврора, и ее стремление к знаниям.

— Понятно. Вы отождествляете себя с ней?

— В какой-то мере. — Не желая углубляться в довольно рискованную тематику «Авроры Ли», я решила перевести разговор на личность самой поэтессы и ее убеждения, которые, как мне было известно из подслушанных разговоров, разделяли и Карнеги. — Мне также близки личные взгляды миссис Баррет Браунинг, в частности ее призывы к отмене рабства.

Мистер Карнеги серьезно кивнул.

— Я полностью поддерживаю такую позицию. Указ президента Линкольна, его Прокламация об освобождении рабов вдохновила меня написать собственный манифест против рабства.

— Значит, в этой войне вы выступаете на стороне Союза северных штатов?

— Так и есть, мисс Келли. — Он слегка приосанился. — В самом начале войны мистер Скотт, тогдашний помощник военного министра по департаменту перевозок, вызвал меня в Вашингтон и назначил своим помощником в области железнодорожного и телеграфного сообщения. В нашу задачу входило обеспечить бесперебойную работу транспорта и телеграфа для военных нужд.

— Это достойная служба, мистер Карнеги. Я уверена, что в этой должности вы принесли больше пользы Союзной армии, чем если бы сражались на поле боя.

Я хотела сделать ему комплимент, но он поморщился, словно его покоробили мои слова. Видимо, его служба — как мне казалось, действительно важная в военное время — не считалась такой уж достойной среди его окружения.

— Это и правда большая честь: послужить с пользой стране, которой я стольким обязан. К тому же эта работа дала мне возможность завести личное знакомство с президентом Линкольном. Он иногда приходил к нам в контору и сидел за столом в ожидании ответа на телеграммы. Разумеется, я и теперь помогаю делу Союза своими усилиями по укреплению литейной промышленности и расширению производства железных изделий. В военное время спрос на железо велик, и мои предприятия, наряду со многими другими компаниями, удовлетворяют его.

Кондуктор прошел по вагону и объявил:

— Следующая остановка «Хоумвуд»!

Мы с мистером Карнеги поднялись со скамьи.

— Это была самая быстрая и приятная поездка из центра Питсбурга до дома, — сказал он. — Благодаря вам, мисс Келли.

На выходе из вагона он подал мне руку, словно я настоящая леди, а не горничная в его доме.

Когда мы спустились с платформы на Рейнольдс-стрит, я чуть отстала и пошла сзади, как привыкла ходить с миссис Карнеги. Однако, в отличие от своей матери, мистер Карнеги не устремился вперед в своем темпе, а сбавил шаг, чтобы идти вровень со мной.

— Расскажите еще что-нибудь о миссис Баррет Браунинг, — попросил он.

Непринужденно беседуя о поэзии, мы дошли почти до конца Рейнольдс-стрит и уже приближались к «Ясному лугу», когда я увидела идущую нам навстречу элегантно одетую барышню, которую я, кажется, знала в лицо. Заметив нас, она замедлила шаг и во все глаза уставилась на мистера Карнеги.

Он, очевидно, тоже узнал ее, остановился и приподнял шляпу. Деваться мне было некуда — да и не пристало служанке бросать хозяина одного посреди улицы, — поэтому я осталась стоять рядом с ним, опустив взгляд.

Мистер Карнеги сказал:

— Добрый день, мисс Аткинсон. Как всегда, очень приятно вас видеть.

Теперь, когда он назвал имя, я вспомнила ее. Незамужняя дочь доктора Аткинсона, одного из соседей Карнеги. На моей памяти она трижды бывала в гостях у моей хозяйки: на одном чае и двух званых обедах. Миниатюрная, хрупкая, острая на язык, с тонкими, мелкими чертами лица и очень красивыми волосами цвета воронова крыла, мисс Аткинсон, однако, не отличалась особенной миловидностью. Ее семейное положение — а вернее, отсутствие такового — не раз обсуждалась хоумвудскими дамами на чаях и обедах, на которых она не присутствовала.

— Это вы, мистер Карнеги. Я вроде бы вас узнала, но вы меня обескуражили, — проговорила она.

Я по-прежнему смотрела себе под ноги и не видела ее лица, но в голосе ее явственно слышался едкий сарказм наряду с нотками кокетства.

Мистер Карнеги ответил в своем обычном доброжелательном тоне:

— Прошу прощения, мисс Аткинсон. Мне больно думать, что я, сам того не желая, мог вас чем-то обескуражить. Подскажите, что я сделал не так, чтобы впредь такого не повторилось?

— Дело в том, мистер Карнеги, что я никогда прежде не видела, чтобы мужчина, живущий на Рейнольдс-стрит, шел по бульвару бок о бок с горничной и увлеченно с ней беседовал. Поэтому и не узнала вас сразу. — Мисс Аткинсон хихикнула, как будто сама эта идея казалась ей крайне нелепой.

Я затаила дыхание в ожидании реакции мистера Карнеги. Возможно, вся доброта, которую он проявлял ко мне в вагоне конки и в своем доме, сразу исчезнет, столкнувшись с осуждением со стороны знакомых из высшего общества. Может, честолюбивое стремление подняться из низов было для него превыше всего остального? У его матери, моей хозяйки, такое стремление, безусловно, имелось.

Его прежде мягкий, приветливый голос вдруг сделался ледяным:

— Я искренне не хотел вас огорчить, мисс Аткинсон, но все же не буду просить извинений за то, что увлекся весьма интересной беседой о миссис Элизабет Баррет Браунинг с мисс Келли. — Он повернулся ко мне. — Мисс Аткинсон, имею честь представить вам мисс Келли.

Я сделала глубокий реверанс, не отрывая взгляда от земли. Мое положение в доме Карнеги было весьма неустойчивым — к тому же строилось на обмане, — и я не желала ставить себя под удар, проявив непочтительность по отношению к даме из круга хозяйки, пусть даже при негласной поддержке ее обожаемого старшего сына.

— Добрый день, мисс Аткинсон, — сказала я, по-прежнему не поднимая глаз. Я старалась держаться как можно скромнее, чтобы она не посчитала меня дерзкой.

— Добрый день, мисс Келли, — произнесла она ледяным голосом. — И вам тоже доброго дня, мистер Карнеги.

Я подняла глаза только тогда, когда услышала звук ее удаляющихся шагов, и тут же встретилась взглядом с мистером Карнеги.

— Спасибо, сэр. Я очень вам благодарна.

— Мисс Келли, вы не должны меня благодарить за нормальное человеческое отношение, ведь вам выказали явное неуважение. Меня воспитывали деды, которые всегда презирали аристократию и возмущались несправедливым обращением с простыми людьми. Они разделяли политические убеждения чартистов, столь непопулярные среди британских правителей, и выступали за равные права для богатых и бедных. Я не буду стоять в стороне и молчать, когда в нашей демократической Америке звучат дискриминационные замечания, унижающие человеческое достоинство. — Он сделал глубокий вдох. — Но вернемся к миссис Браунинг.

И мы продолжили наш разговор о поэзии. Но, подойдя наконец к «Ясному лугу» с его двумя разными входами для хозяев и слуг, мы уже не могли притворяться, что между нами не существует никакой классовой пропасти.

Когда мистер Карнеги направился к лестнице главного входа, я сделала ему реверанс и сказала:

— Доброго вечера, сэр.

И прежде чем он успел ответить, развернулась и поспешила за дом, к двери для слуг.