Горничная Карнеги

Глава семнадцатая

После сцены в библиотеке я захотела хоть ненадолго сбежать подальше от «Ясного луга» с его тайными происками и интригами. Мне требовалось побыть в одиночестве и хорошенько подумать. Вместо того чтобы заняться штопкой в рабочей комнате экономки, где я рисковала наткнуться на раздражительную миссис Стюарт, я незаметно проскользнула мимо столовой — там Хильда чистила хрустальные люстры — и вышла на улицу через заднюю дверь для слуг. Мне повезло: в кухне не было ни души. Мистер Форд как раз спустился в погреб, чтобы набрать овощей для гарнира на ужин. Будь он на месте, я, наверное, не осмелилась бы покинуть дом. Я очень ценила доброе мнение обо мне этого наблюдательного и проницательного человека и не желала, чтобы он уличил меня во лжи или сам покрывал мою ложь, особенно после того, как я стала невольной свидетельницей откровенной нечестности старшего мистера Карнеги.

Уже во дворе я прислонилась спиной к стене дома и перевела дух. Что теперь? Мне, наверное, не следовало уходить далеко и надолго. Я могла понадобиться хозяйке в любую минуту. Нельзя рисковать своим положением. Благополучие нашей семьи сейчас зависело от меня еще больше, чем прежде. Но задний двор дома Карнеги — это вовсе не то, в чем я нуждалась.

Убедившись, что никто меня не заметил, я вышла на Рейнольдс-стрит и направилась в сторону торгового квартала в центре Хоумвуда. Мое присутствие на главной улице можно было бы объяснить тем, что я выполняла поручение хозяйки, но если я отклонюсь от обычного маршрута, то никакие оправдания уже не спасут. Я огляделась по сторонам, удостоверилась, что на улице нет никого, кто мог бы знать меня в лицо, и свернула на дорожку, ведущую в Хоумвудский парк, отчасти — окультуренный сад с клумбами и скульптурами, отчасти — поля и луга.

Сразу за парковыми воротами начинались тенистые заросли деревьев. Вишни и яблони соседствовали с кленами, липами и вязами. Вдоль центральной аллеи тянулись клумбы с цветами почти всех существующих в природе оттенков. За аккуратно подстриженной парковой лужайкой виднелся вполне дикий луг, на котором паслись коровы и козы. Это зрелище напомнило мне о родном Голуэе. Увижу ли я его снова? Вернусь ли домой? Что ждет меня по возвращении, особенно если лорд Мартин окончательно отберет у нас землю? И что ждет меня здесь, в Америке, если я продолжу служить у Карнеги? Как тогда сложится моя жизнь? Я чувствовала себя совершенно подавленной и растерянной.

Чуть в стороне от аллеи я приметила уединенную скамейку. Вновь оглядевшись и убедившись, что поблизости никого нет и никто не увидит меня в минуты возмутительного безделья, я подошла к ней и села. Луч солнца пробился сквозь пелену облаков. Я закрыла глаза и погрузилась в вихрь собственных мыслей, перебирая в уме все вопросы, которые мне предстояло обдумать.

Вдалеке раздались чьи-то шаги, но я не обратила на них внимания, пока они не приблизились почти вплотную. Когда я уже собралась уходить, на скамейку рядом со мной сел мужчина. Старший мистер Карнеги. Я расправила плечи, приготовившись встать, но он жестом остановил меня.

— Вижу, вы обнаружили мое любимое укрытие, мисс Келли, — приветливо произнес он, как будто сегодняшней сцены в библиотеке и не было вовсе.

— П-п-рошу прощения, сэр, если я вторглась в ваши в-в-владения, — проговорила я, заикаясь. Я окончательно растерялась и не знала, что делать: измышлять оправдания или сразу бросаться на меч. Мистер Карнеги снова застал меня в таком месте, где мне быть не положено, и я не могла каждый раз уповать на его снисходительность. Тем более теперь, когда я узнала, на что он способен ради достижения собственных целей.

— Я никому ничего не скажу, если вы тоже не скажете, мисс Келли.

— Я не совсем понимаю, о чем вы сейчас говорите, сэр.

— Простите за дерзость, но я отвечу прямо: мне кажется, мы оба прячемся от одного и того же человека. От моей матери.

Я села еще прямее, сразу насторожившись. Неужели миссис Карнеги увидела, как я выхожу со двора, и отправила следом за мной старшего сына, чтобы испытать меня? Да, я весьма опрометчиво пренебрегла своими обязанностями, сбежав на прогулку в то время, как должна была заняться делами, но все же я не настолько глупа, чтобы попасться в ловушку и злословить в адрес хозяйки. Если это и правда ловушка.

— Мне доставляет удовольствие служить вашей матери, сэр. Я благодарна судьбе за свое положение при такой хозяйке и не хотела бы, чтобы она думала, будто я от нее прячусь.

Мистер Карнеги нахмурился, словно его обидел мой ответ.

— Я полагал, мы с вами пришли к соглашению, мисс Келли: в этом мире, где искренность не в чести, мы все-таки будем друг с другом честны.

Мы будем честны? Поразительное замечание в свете тех ухищрений, о которых я только что узнала. Да, я действительно ощущала некое родство душ с мистером Карнеги, особенно в наших с ним редких беседах за пределами «Ясного луга», но он явно не из тех, кого называют глашатаями истины. К тому же и я рассказала ему о себе далеко не всю правду: скрыла свою настоящую личность и полностью перекроила себя, превратившись совсем не в ту Клару Келли, которой была от рождения. Вся моя честность проявлялась в откровенных высказываниях по тому или иному вопросу, никак не касавшемуся моей истинной биографии. И в любом случае сейчас было не лучшее время для искреннего разговора. Иначе мне пришлось бы признаться, что я убежала не только от своей хозяйки, но и от самого мистера Карнеги, который, как оказалось, не гнушался бесчестных действий, когда речь шла об успехе его деловых начинаний. Меня поразило и неприятно задело, что человек, вызывавший у меня такую симпатию, способен обманывать мать, младшего брата и близких друзей.

Я молчала, опасаясь сказать что-то не то.

— Мне очень досадно, что вы стали свидетельницей моей ссоры с братом, — сказал мистер Карнеги. — И увидели мою мать и меня самого, скажем так, не с лучшей стороны. Возможно, знай вы больше об истории нашей семьи, вы не стали бы судить нас так строго. Особенно это касается мамы.

— Я вовсе не осуждаю вашу семью, сэр, — поспешно проговорила я, хотя после сегодняшнего происшествия мое мнение о мистере Карнеги действительно переменилось не в лучшую сторону.

— И все же я представляю, как горько вам было присутствовать при такой отвратительной сцене. Вы позволите мне объясниться?

Я кивнула.

— Конечно, сэр. Но вы не обязаны ничего объяснять.

— Мы уехали из Данфермлина в тысяча восемьсот сорок восьмом году. Мне было двенадцать, Тому — пять. Он был прелестным ребенком. Светлый блондин с блестящими черными глазами. Мы уезжали без гроша в кармане. Наш отец, ткач, ткал парчовые ткани на ручном станке и считался лучшим из мастеров-кустарей во всем городе, но, когда в Данфермлине открылась ткацкая фабрика, он лишился заказов и не сумел приспособиться к новым условиям. А может, и не захотел приспосабливаться. Потому что любая новая должность на фабрике была бы ниже его прежнего положения. Его заработки сильно уменьшились, и мать практически в одиночку поддерживала семью. Она открыла маленький магазинчик, где продавала домашнюю выпечку, а по вечерам занималась починкой обуви, пока отец целыми днями сидел в своей мастерской, уставившись на пустой станок. Мать выбивалась из сил, чтобы мы, ее сыновья, всегда были накормлены и хорошо одеты. Но денег не хватало. Моя тетя уже тогда обосновалась в Питсбурге, и мать убедила отца перебраться в Америку, где, как ей представлялось, мы сумели бы устроиться лучше. Она с трудом наскребла денег на переезд — пришлось даже взять в долг у знакомых, — и мы приехали в Питсбург. Поначалу поселились в бедном грязном квартале, где жили наши родственники, рабочие литейного завода. Отец, вопреки ожиданиям, не нашел хорошего заработка на новом месте. На самом деле он окончательно впал в уныние, и мать снова пришла на помощь семье. Знакомый сапожный мастер давал ей работу, и она содержала нас всех. Без нее мы не выжили бы. Она была нашей спасительницей, нашей героиней. Отец же скончался через год после приезда в Америку.

— Примите мои соболезнования, сэр, — сказала я.

— Спасибо, мисс Келли. Правду говоря, мне казалось, что отец покинул нас задолго до собственной смерти. С тринадцати лет я зарабатывал сам, чтобы обеспечивать семью, хотя мать продолжала вносить свою лепту починкой обуви и частенько засиживалась за работой далеко за полночь. И это вдобавок ко всем домашним трудам, лежавшим только на ней, ведь прислуги у нас тогда не было и в помине. С тех пор так оно и повелось: я остаюсь главным кормильцем семьи, хотя Том — под моим руководством — помогает мне вести дела в компаниях, в которые я вложил средства. Это отнюдь не оправдывает недавнюю некрасивую сцену, но, надеюсь, вам станет понятнее, из чего все проистекает. Мама твердо решила, что мы никогда больше не будем жить в бедности. И я с ней солидарен. Я всегда помню о своем долге перед семьей. — Его лицо посуровело, взгляд стал отсутствующим, словно он вновь мысленно переживал те далекие трудные времена.

— Наверняка это очень тяжелая ноша.

Очнувшись от задумчивости, он посмотрел мне прямо в глаза.

— Не тяжелее, чем у многих. К тому же мне повезло. Я почти сразу устроился на работу. Таскал катушки на ткацкой фабрике. Потом следил за паровой машиной на механическом заводе.

— Вы хорошо поднялись с тех времен, сэр.

— Работа рассыльным в телеграфной компании предоставила мне отличные возможности. Помните, я рассказывал вам о ней в конке? И я использовал каждый шанс, чтобы закрепиться там. Дабы никогда больше не возвращаться в грязный и шумный фабричный цех. — Он невольно поморщился при воспоминании.

— Можно спросить, что за возможности?

— В «О’Райли телеграф» я быстро продвинулся от простого разносчика телеграмм до телеграфиста. Я старался трудиться как можно лучше, чтобы стать самым быстрым и самым умелым телеграфистом. Не просто ради прибавки и карьерного роста, а для того, чтобы все крупные предприниматели Питсбурга обращались только ко мне, когда им требовалось отправить или получить важное сообщение.

— Как вам это удалось?

— Я уже рассказывал, как запоминал расположение всех улиц и потому быстро и четко разносил телеграммы по адресам. В любую погоду, в любое время суток. Но я разносил не только телеграммы. Я завел на работе специальную тетрадь, куда записывал всю интересную информацию о бизнесе и финансах, которую мы получали по телеграфу. Собирая сведения по крупицам, я постепенно пришел к пониманию, как устроено промышленное и деловое сообщество Питсбурга. И, доставляя телеграммы бизнесменам, я передавал им все, что слышал об их собственных предприятиях и предприятиях, так или иначе связанных с областью их интересов. Меня знали, меня ценили за прилежание и острый ум. Вскоре я познакомился с мистером Томасом Скоттом, заместителем управляющего Пенсильванской железнодорожной компанией. Когда же мистер Скотт учредил для компании собственную телеграфную линию на участке Питсбург — Филадельфия, чтобы эффективнее управлять расписанием поездов, которые шли в обе стороны по одной колее, он предложил мне должность заведующего телеграфом и уже через несколько месяцев назначил своим первым помощником и личным секретарем. На этом посту я узнал все, что можно узнать о железнодорожном бизнесе, и работал усерднее прочих, доказывая свою незаменимость.

Незаменимость. Я ведь тоже стремилась к тому, чтобы стать незаменимой для миссис Карнеги. Я в который раз поразилась, насколько сильно мы с мистером Карнеги похожи в своих устремлениях, хотя очень надеялась, что у нас все-таки разные нравственные границы. Очевидно, он искренне не понимал, что его прежняя практика («разносить» конфиденциальные сведения из чужих телеграмм) была сомнительной с точки зрения морали — равно как и его тайные махинации, вскрывшиеся сегодня. Заботясь о благополучии своей семьи, он не гнушался ничем, видимо полагая, что благая цель оправдывает все средства. Впрочем, мне ли рассуждать о высокой морали, если мое пребывание в доме Карнеги изначально построено на обмане?

Мистер Карнеги широко и горделиво улыбнулся. Кажется, он с удовольствием рассказывал мне о своем восхождении, история которого, несомненно, была слишком грубой для ушей его нынешних друзей из великосветского общества. Или, возможно, слишком секретной. Наверное, на моем лице отразились все эти мысли, потому что его улыбка погасла сразу, как только он посмотрел на меня.

— Вероятно, вам показались вульгарными мои откровения. Девушке благородного происхождения ни к чему столь вопиющая проза жизни.

— Боюсь, вы глубоко заблуждаетесь насчет моего благородного происхождения. Мы уже обсуждали этот вопрос, но я повторю еще раз: я получила достойное образование, однако мое детство и юность проходили вовсе не в праздной роскоши. А теперь обстоятельства сложились так, что я должна обеспечивать себя сама и стараться поддерживать свою семью. Точно так же, как вы.

Он даже не представлял, насколько мы с ним похожи. И как отчаянно я завидовала его успеху.

Он опять улыбнулся, и на этот раз я не смогла разгадать, что скрывалось за его улыбкой.

— Вы всё понимаете.

В моей голове промелькнула безумная и до конца не сформулированная идея, которая вряд ли имела шанс воплотиться в жизнь. Тем более что я женщина. Но идея все же настойчиво требовала обсуждения.

Не успев хорошенько задуматься о моральных последствиях, я все-таки задала свой вопрос:

— Как вы добились успеха? Как сумели изменить свою судьбу?