Горничная Карнеги

Глава десятая

Я пристегнула золотые часы на цепочке к лифу платья миссис Карнеги — последний штрих в ежедневном ритуале утреннего одевания. Затем, отступив на шаг, оглядела хозяйку и заметила на ее черной юбке серебристый волос. Я взяла специальную щетку для шелковых тканей и аккуратно сняла волосок. Все должно быть безупречно. Перед тем как уйти, мне надлежало убедиться, что у миссис Карнеги нет никаких нареканий. Это был мой первый выходной день за три месяца службы, и я не могла допустить, чтобы в мое отсутствие у строгой хозяйки возникли даже мимолетные сомнения в моей компетентности.

За минувшие три месяца я научилась не только умело прислуживать миссис Карнеги, помогая во всем, что касалось ее личных потребностей, но и выполнять другие обязанности, не требующие моего присутствия при ней, но отнимающие кучу времени. Я чистила ее платья, отмывала до блеска расчески и щетки для волос, крахмалила кружевные воротнички и муслиновые сорочки, мыла тазы, стаканы и кувшины, которые миссис Карнеги использовала в личных покоях; я следила за состоянием предметов ее гардероба и при необходимости штопала и зашивала белье и чулки. Я каждый день проверяла, есть ли у нее свежая питьевая вода, висят ли в ванной чистые полотенца, хорошо ли отглажено постельное белье, не пора ли менять цветы в вазах. Я уже не робела, когда мне приходилось сопровождать миссис Карнеги на ежедневных светских мероприятиях: утренних визитах и вечерних чаепитиях. И самое главное, я расплатилась с миссис Сили за платье и проезд из Филадельфии в Питсбург, и теперь у меня появилась возможность отсылать деньги домой. Мама с папой гордились своей síofra, и я тоже гордилась тем, что хорошо выполняла свой долг.

Поначалу я старалась во всем угодить миссис Карнеги исключительно для того, чтобы упрочить свое положение, но со временем поняла: мне искренне хотелось доставить хозяйке удовольствие. Видимо, это желание родилось из присущего мне от рождения стремления к невозможному — характерного свойства síofra. Мне далеко не всегда удавалось удовлетворить придирчивую миссис Карнеги. И меня постоянно тревожила мысль о том, что мой обман мог раскрыться в любую минуту. Но я старалась.

Миссис Карнеги рассматривала себя в зеркале. Я наблюдала за ней и ждала.

— Я выгляжу безукоризненно, Клара, — сказала она, не отрывая взгляда от зеркала. Услышав столь редкую в ее устах похвалу, я с трудом сдержала довольную улыбку. Миссис Карнеги категорически не приветствовала никаких проявлений эмоций, сопредельных с самолюбием.

— Я могу идти, мэм?

— Да, Клара. Но, пожалуйста, постарайся вернуться вовремя. После ужина ты мне будешь нужна.

— Да, мэм.

Сделав почтительный реверанс, я вышла из хозяйской спальни и поднялась по черной лестнице к себе в комнату, радуясь, что по пути не встретила старшего мистера Карнеги. После нашего странного разговора в библиотеке я видела его несколько раз, поскольку он пребывал в постоянных разъездах. К счастью, это означало, что мое общение с ним было сведено к минимуму и состояло (с моей стороны) исключительно из реверансов в те минуты, когда я провожала хозяйку в столовую на ужин или в гостиную для деловых разговоров с ее сыновьями. В присутствии старшего мистера Карнеги я чувствовала себя неловко и хотела бы видеться с ним как можно реже.

Оглядев свою крошечную каморку с ее скудным убранством — узкой металлической кроватью, комодом на три ящика, умывальником с кувшином и тазом, — я почувствовала искушение забраться под одеяло и проспать до вечера. С моего отъезда из дома прошло почти сто пятьдесят дней, и за все это время мне ни разу не представился случай как следует выспаться — без шума переполненной общей каюты и без довлеющих надо мной обязанностей прислуги. Но письмо Элизы напомнило мне о том, что я все-таки должна повидаться с маминой дальней родней — той самой, которая, собственно, и заманила меня в Питсбург; и я уже договорилась нанести им сегодня визит.

Зевая от соблазнительной мысли о сне, я надела серое твидовое пальто поверх форменного черного платья. Конечно, было бы неплохо переодеться для похода в гости, но из нарядов у меня имелось лишь платье, отданное миссис Сили, и оно практически не отличалось от формы служанки. К тому же после возвращения мне еще предстояло помочь миссис Карнеги подготовиться ко сну, и если я переоденусь сейчас, то придется переодеваться снова. К чему лишние хлопоты? Черное платье служанки вполне подходило и для выхода в люди.

Спускаясь по черной лестнице в кухню, я задумалась о предстоящем визите и сошла с нижней ступеньки с неожиданно громким стуком. Мэри и Хильда, наши посудомойки, оглянулись на звук, увидели, что это я, и, даже не улыбнувшись, сразу вернулись к своему занятию: они резали овощи для рагу на обед. Дистанция между горничной госпожи и остальным штатом прислуги походила на пропасть, которую мне еще предстояло преодолеть, хотя, честно говоря, у меня не было времени этим заняться. Лишь мистер Форд встретил меня дружелюбной улыбкой. Он, как и я, существовал в некоем собственном пространстве, отдельном от двух миров, в которых заправляли мистер Холируд и миссис Стюарт. Я не знала, что являлось причиной: то ли цвет его кожи, то ли положение в доме, — но я была очень признательна ему за маленькие проявления доброты в обстановке, в которой либо не замечали меня, либо (как та же Хильда) питали ко мне явную неприязнь.

— Как я понимаю, у вас выходной, мисс Келли, — сказал он.

— Да, мистер Форд, — ответила я, улыбнувшись. Мне хотелось плясать и кружиться на месте.

— Значит, приятного отдыха. Но возвращайтесь скорее. Не надо, чтобы хозяйка без вас заскучала.

Я вышла на улицу, впервые не обремененная обществом миссис Карнеги или списком поручений, и направилась по Рейнольдс-стрит к остановке конного трамвая, которому предстояло доставить меня в Аллегейни — городок, примыкающий к Питсбургу с западной стороны. Мороз щипал пальцы и щеки — теплые перчатки и шарф я пока не могла себе позволить, — но меня это нисколько не беспокоило. Я ощущала невероятную свободу и легкость.

По пути я с изумлением разглядывала дома, соседствующие с домом Карнеги. Мне уже доводилось бывать в некоторых из них, сопровождая хозяйку на ее утренних и послеобеденных визитах, однако сейчас, когда я шла одна, эти особняки казались еще более величественными и неприступными. Я с трудом верила, что теперь вхожа в такие дома. И не переставала удивляться тому, что моя уловка с подменой Кларой Келли сработала и продолжает работать.

Стоило подумать о той девушке, и мысли сами собой обратились к ее Томасу. Где он сейчас? Что с ним стало? После первого и единственного письма из Дублина он больше не проявлялся, но я часто представляла себе, как он ждет ответа от девушки, которую любит. Ждет с таким же нетерпеливым волнением, с каким я ждала писем из дома. Только Томас не дождется ответного письма. Он всегда будет думать, что Клара отвергла его любовь. Он никогда не узнает, что она умерла по дороге в Америку. Он не сможет оплакать свою потерю.

От этих мыслей я вновь испытала укол вины за свое невероятное везение — и за свою ложь. В качестве горничной в зажиточном доме я зарабатывала много больше, чем заработала бы на фабрике или в должности домашней прислуги низшего ранга вроде нашей посудомойки Хильды. И все же, прилагая массу усилий, чтобы заслужить расположение миссис Карнеги, я попросту не успевала обстоятельно поразмышлять об источнике своей удачи. Иногда я почти забывала, что получила такое хорошее место ценой гибели другой Клары.

От тяжелых мыслей мое замечательное настроение улетучилось. К остановке подъехала конка, и я шагнула с платформы в вагон. В такой час он был почти пустым, и мне одной досталась целая скамья. Как только мы с грохотом тронулись с места, я повернулась к окну и стала смотреть на городские пейзажи, выбеленные свежевыпавшим снегом. Чем дальше мы отъезжали от Хоумвуда, тем беднее становились дома, церкви и магазины, но под снегом город сверкал и искрился. Это волшебное зрелище всегда приводило меня в восторг.

Вскоре мы выехали на окраину Питсбурга — в промышленные районы с многочисленными фабриками и заводами. Опять пошел снег, но здесь он уже еле справлялся с висевшей в воздухе гарью и чернел сразу, как только ложился на землю. Когда конка пересекла подвесной мост между Питсбургом и Аллегейни, снег окончательно проиграл битву со смогом и копотью. Вместо снежинок с неба падали черные хлопья сажи, оседавшей на всех поверхностях вязкой чернильной пленкой.

Я вышла на остановке «Ребекка-стрит», спустилась со станционной платформы и присоединилась к людскому потоку, бурлящему на грязной узенькой улочке. Из-за витавшей в воздухе едкой гари, смешанной с испарениями от близлежащих кожевенных фабрик, у меня сразу же защипало в носу и запершило в горле. В этом удушающем хаосе я не увидела ни единой таблички с названием улицы и номерами домов. Возможно, я вышла не на той остановке? Я решила вернуться на станцию и обратиться за помощью к кондуктору или смотрителю.

Минуя длинную очередь, растянувшуюся по платформе, я подошла к билетному кассиру:

— Прошу прощения, сэр. Я ищу дом номер триста пятьдесят четыре на Ребекка-стрит. Вы не подскажете, в какую сторону мне идти?

— Это вам надо попасть в Закопченный квартал. Придется немного пройтись.

Я совсем растерялась. Я могла бы поклясться, что кондуктор в вагоне объявил остановку «Ребекка-стрит», когда мы подъезжали к станции.

— Это же остановка «Ребекка-стрит»?

— Да, мисс. Но вам нужна не Ридж-авеню, а другой район — Закопченный квартал. Та еще кроличья нора. Я могу подсказать общее направление, но, чтобы найти нужный дом, вам придется спросить у местных.

— Возможно, мне стоит взять кеб?

— Ни один кеб не поедет в Закопченный квартал, мисс. — И он отвернулся к нетерпеливому покупателю.

В точности следуя указаниям кассира, я направилась вниз по Ребекка-стрит, внимательно глядя под ноги, чтобы не наступить в конский навоз или размокшую грязь, однако все равно перепачкала туфли на улице, никогда не видавшей брусчатки. Галдящая стайка пронесшихся мимо уличных мальчишек чуть не сбила меня с ног, и я едва не налетела на группу мужчин, игравших в кости прямо на тротуаре, и на женщину, которая развешивала на веревке белье — только постиранное, но уже сероватое от копоти, пропитавшей всю улицу. Наконец я дошла до той части Ребекка-стрит, где начинались дома с триста тридцатыми номерами, темными силуэтами проступавшие на фоне кроваво-красного зарева от заводов и фабрик, расположенных прямо за ними. Меня поразило, что индустриальные кварталы так близко примыкали к жилым домам, буквально сливаясь с городскими улицами.

Нужный мне дом никак не находился. Немногочисленные угрюмые прохожие выглядели в лучшем случае неприветливо, и я опасалась спрашивать у них дорогу. Наконец мимо проковылял пожилой джентльмен с добродушным лицом, в заметно потрепанной, но безупречно чистой одежде, и я решилась обратиться к нему за помощью.

Он ответил с сильным немецким акцентом:

— Вы не можете найти триста пятьдесят четвертый дом, потому что на нем нет номера. Он между теми двумя домами.

Чувствуя себя нарушительницей границ, вторгшейся на чужую территорию, я подошла к строению, на которое мне указал пожилой джентльмен. Он сказал правду. Этот дом, втиснутый между двумя обветшавшими, но относительно крепкими с виду зданиями, был сбит из металлолома и старых рассохшихся досок; он казался еще более ветхим, чем все остальные, и располагался еще ближе к искрам, летящим от фабрики, гудящей на задах квартала.

То ли из-за своего расположения на склоне холма, то ли из-за собственной хлипкой конструкции, дом моих родственников клонился к соседнему — почти как пристройка с навесом. Никакой краски на стенах, только голые доски. В двух окнах на втором этаже вместо стекол была бумага. Этот бедный домишко стал бы и моим пристанищем, если бы не смерть другой Клары Келли.

Я не сразу решилась постучать в дверь. Больше всего мне хотелось бежать без оглядки из этого мрачного места — бежать от того, что могло бы стать моей судьбой, — но меня остановила мысль, что эти бедные люди ждали меня, готовились и, возможно, потратили все свои скудные сбережения на угощение в мою честь. Лишь обязательство перед родней удержало меня от постыдного бегства.

Стучать, однако, не пришлось. Дверь открылась сама.

— Мы уж думали, ты до нас не доберешься, — улыбнулся мне бородатый мужчина лет тридцати пяти. Это мог быть только мамин троюродный брат, Патрик Лэмб.

Он шагнул мне навстречу и стиснул в объятиях.

— Сразу видно, что ты дочка Элис. У тебя мамины глаза. Давай заходи, ты замерзла.

Щурясь от тусклого света свечей, я вошла в единственную комнату, занимавшую весь первый этаж дома Патрика. Когда глаза привыкли к полумраку, я разглядела беременную женщину с младенцем на руках. За ее юбку цеплялся полуторагодовалый малыш. Еще двое детей — мальчик и девочка лет, наверное, пяти и шести — стеснительно прятались за ее спиной. Все они стояли рядом с прямоугольным деревянным столом, накрытым к ужину, — в пепельно-серой комнате, насквозь пропитанной копотью от близлежащих заводов и фабрик.

— Ну, здравствуй, племянница. Как приятно увидеть родное ирландское лицо среди сплошных тутошних немцев, — сказала Мейв, жена Патрика. Миниатюрная, хоть и с большим животом, она была настоящей красавицей, но ее красоту сильно портили темные круги под глазами.

Глядя на четверых малышей — а ведь скоро появится пятый! — я легко представляла себе, как она уставала.

Патрик указал жестом на стол.

— Садись, не стесняйся. Расскажи, как добралась из Ирландии. Мы думали, ты соберешься к нам раньше. Но лучше поздно, чем никогда.

Я уселась за стол, накрытый, как я и предполагала, к праздничной трапезе блюдами из лучших продуктов, которые могла позволить себе семья моего дяди. Тушеный кролик, вареный картофель, буханка хлеба — сущая малость по сравнению с застольями в доме Карнеги, но все равно славный обед, незамысловатый и сытный. И, судя по состоянию дядиной семьи и их дома, деньги на этот обед были заработаны потом и кровью.

После нескольких месяцев притворного англо-ирландского акцента мой настоящий ирландский говор давался мне с трудом.

— Не стоило так тратиться.

— Вот еще глупости, — сказал Патрик. — Здесь у меня есть работа. Крепкая, постоянная работа на литейном заводе, как я писал твоей матери. Мы можем позволить себе снимать дом на семью. Без соседства с чужими людьми. — Он с гордостью посмотрел на жену. — Наши дети одеты-обуты, мы всегда можем их прокормить. Мы не голодаем, как было в Голуэе.

— А я беру штопку или шью по ночам. Тоже подспорье, — добавила Мейв, гордая своим вкладом в семейный достаток. — Вот сегодня опять буду шить.

Я застыла, не донеся вилку до рта. У меня все перевернулось внутри при одной мысли, что эта усталая хрупкая женщина, которая растила четверых малолетних детей — и ждала пятого, — шила и штопала по ночам при тусклом свете свечи, чтобы заработать лишние гроши и выставить достойное угощение для гостьи. Мне было очень неловко осознавать, что я отбирала еду у этих детишек. Кусок не лез в горло.

Но я не могла отказаться от угощения. Отказ оскорбил бы Лэмбов, а мне совсем не хотелось обижать эту гордую семью. Поэтому я съела все, что лежало в моей тарелке. За столом мы говорили о моей службе в доме Карнеги. Я сказала Патрику и Мейв, что работала посудомойкой. То же самое я написала домой. Ни одной девушке нашего социального происхождения не позволили бы служить личной горничной при хозяйке богатого дома, и никому в целом мире не следовало знать, каким нечестным путем я сумела устроиться на это место. Стыдясь своего вранья, я поспешила перевести разговор на житье-бытье Патрика и Мейв здесь, в Питсбурге. Они рассказали о непростой и опасной работе Патрика на чугунолитейном заводе; о постоянных конфликтах среди групп иммигрантов, стремившихся к более высокому положению в местной иерархии; о непрестанной битве Мейв с сажей и копотью — битве усердной, но заведомо проигрышной; об угрозе холеры из-за отсутствия канализации. Слушать об этом было больно, но я напоминала себе, что Лэмбам не нужна моя жалость. Хотя черная сажа накрепко въелась в их кожу и пропитала весь дом, хотя Патрику приходилось работать на опасном промышленном производстве, здесь они все равно жили лучше, чем в Голуэе, где люди гибли от голода целыми семьями, а многие из уцелевших остались без всяких средств к существованию.

Я тоже должна была жить в Закопченном квартале у Лэмбов, но судьба распорядилась иначе. Чем же я заслужила такое везение? И что еще важнее: как мне распорядиться своей удачей, помимо заботы о благе оставшейся дома семьи?