Горничная Карнеги

Глава девятая

— Вам письмо, — сказала мне миссис Стюарт, когда я вошла в кухню с тяжелым подносом, нагруженным посудой после полдничного чая хозяйки.

— Мне?

Я действительно удивилась. Два месяца я ждала ответа на мое письмо, которое написала домой сразу, как только поняла, что остаюсь в доме Карнеги, и теперь не могла в это поверить. Корреспонденция приходила ежедневно, но для других слуг. Для меня — ничего. Мои чувства раскачивались, как взбесившийся маятник, между тревогой за близких и облегчением оттого, что никто не разыскивает настоящую Клару Келли.

— Даже два. — Лицо миссис Стюарт оставалось таким же унылым и скорбным, как всегда, несмотря на мое нарастающее волнение. Мы с ней общались мало и исключительно по рабочим вопросам, сводившимся к обсуждению пожеланий хозяйки относительно обеденного меню, просьбам о покупке новых швейных принадлежностей и передаваемых через меня замечаний о недостатках в уборке дома. Таким образом, наши с ней отношения были чисто утилитарными. Миссис Стюарт, как и вся остальная прислуга, считала меня приближенной хозяйки и, следовательно, не принадлежащей к их компании. Поэтому все они держались настороженно и сохраняли безопасную дистанцию.

Но почему два письма? Неужели Элиза и папа написали отдельно друг от друга? Нет, они вряд ли стали бы тратиться на одновременную отправку двух посланий. Скорее всего, письма были отправлены в разное время, но первое задержалось в пути и пришло вместе со вторым.

Миссис Стюарт вынула из глубокого кармана передника два потрепанных в дороге конверта и поднесла их к ближайшему светильнику на стене. Прищурившись, она прочитала:

— Одно из какого-то Туама, второе из Дублина.

При слове «Дублин» вся радость от предвкушения сразу двух писем от моей милой сестры Элизы улетучилась вмиг. В Дублине я никого не знала. В отличие от настоящей Клары Келли. Значит, это письмо для нее.

Я отнесла в судомойню поднос с грязной посудой, еще раз взглянула на два конверта (один, надписанный настолько родным и знакомым почерком, что он мог бы быть моим собственным, другой — почерком совершенно чужим) и убрала их поглубже в карман. В покои хозяйки я поднималась с трудом — ноги казались налитыми свинцом. Пока я помогала миссис Карнеги устроиться на предвечерний отдых — чуть ослабила ей платье, подложила под спину подушки, принесла из кабинета контракт с какой-то железнодорожной компанией, — письма жгли мне карман. Неужели мой обман раскрылся? Может, я работала у Карнеги последний день? Вести из дома, которых я ждала с таким нетерпением, уже вряд ли имели значение в свете внезапного письма из Дублина.

Миссис Карнеги указала на кучу кружевных чулок на полу рядом с креслом:

— Пока я отдыхаю, займись штопкой, Клара. Я позвоню, когда буду готова одеваться к ужину.

— Да, мэм.

Быстро присев в реверансе, я сгребла чулки в охапку и почти бегом бросилась в свою комнату, расположенную в крыле для прислуги.

Опустившись на латаное-перелатаное покрывало на своей кровати, я вынула из кармана оба письма. Руки у меня тряслись. Я провела дрожащим пальцем по строке с моим именем, написанным элизиным каллиграфическим почерком, — папа настойчиво требовал, чтобы все его дочери отрабатывали красивый, изящный почерк, — и решила на время отбросить страх и прочесть сначала письмо от сестры. Какая бы судьба ни ожидала меня по прочтении второго письма, адресованного другой Кларе Келли, она могла подождать еще пару минут. Если же окажется, что ситуация с папиной фермой улучшилась, мне будет легче принять удар, наверняка уготованный посланием из Дублина.

Я аккуратно вскрыла конверт кончиком швейных ножниц. Письмо от сестры было длинным, написанным мелким убористым почерком, который свидетельствовал о нехватке бумаги и почти непосильной дороговизне почтовых расходов. Я представила, как каштановые волосы моей любимой сестренки падали на плечо, когда она склонялась над бумагой. Элиза экономила место, и строчки лепились вплотную друг к другу почти без пробелов, хотя почерк оставался красивым и четким. Поначалу читать было трудно, но я быстро приноровилась.

Я читала письмо со слезами на глазах. Как Элизе вообще пришло в голову винить себя за отцовское решение отправить меня в Америку? Меня-то никто не считал подходящей кандидатурой для брака с сыном местного ирландского фермера, который мог бы формально перевести на себя право аренды. Нашей семье повезло, что Элиза так вовремя нашла себе подходящего жениха. Вытерев слезы, я решила сразу же написать ей ответ и объяснить, что она ни в чем не виновата, и вдруг заметила крошечный постскриптум, написанный хорошо узнаваемым неровным маминым почерком.

Мама пришла бы в ужас, если бы узнала, что мне приходится выдавать себя за протестантку и еженедельно ходить на воскресную проповедь в местную пресвитерианскую церковь вместе с другими слугами дома Карнеги, хотя сами Карнеги вовсе не посещали церковь. Никакое хорошее место с высоким жалованьем не стоит того, чтобы подвергать свою душу опасности вечного проклятия, — так сказала бы мама. Но мой обман раскрылся бы, и я лишилась бы должности, если бы настояла на посещении католической мессы.

Я вытащила из-под ворота нижней сорочки крошечный серебряный медальон, который прятала на груди. Медальон с изображением агнца, несущего крест. Такой символ Христа носят только католики. Я провела по нему пальцем и задумалась о маминых словах. Может быть, я губила свою душу уже только тем, что жила в постоянном притворстве, выдавая себя за другую Клару Келли? Но если, как писала Элиза, лорд Мартин по-прежнему злился на папу из-за его давних связей с фениями, наша семья могла лишиться земли, а значит, и всяких средств к существованию. И тогда вся надежда останется лишь на меня. Мне придется держаться за свой обман и молить Господа о прощении.

Я решила написать Элизе сейчас же, чтобы успеть до пяти часов вечера, когда из дома Карнеги забирали почту. Мне хотелось как можно скорее отправить слова утешения, в которых сестра так нуждалась. Я достала чернильницу, перо и бумагу, которые заранее припрятала у себя в комнате, и уселась писать:

Запечатав конверт, я тут же вскочила, чтобы скорее отнести его вниз, тогда письмо заберут уже сегодня с вечерней почтой — и пусть до Ирландии оно доберется не раньше чем через несколько недель. Но, уже почти выйдя из комнаты, я поняла, что совершенно забыла о послании из Дублина. Уголок конверта торчал из складки смявшегося покрывала. Я снова присела на краешек кровати и, обмирая от страха, открыла его.

Письмо оказалось коротким. На полстраницы, не больше. Человеку, писавшему эти строки, не пришлось экономить место на листе, так что слова не лепились вплотную друг к другу, как у Элизы. Почерк был гораздо грубее, чем изящная рукописная вязь, которой отец обучил и меня, и Элизу, и младшую Сесилию. Но достаточно четкие буквы читались легко.

На мои глаза вновь навернулись слезы. Не от страха возможного скорого разоблачения: как я поняла, этот Томас приедет в Питсбург, только если получит ответное письмо с прощением, а этого никогда не случится. Просто я в первый раз по-настоящему осознала, что та, другая Клара Келли была реальным, живым человеком. И ее смерть тоже реальна.