Горничная Карнеги

Глава пятнадцатая

Весь бомонд Рейнольдс-стрит принял приглашения на пикник. В течение последующих двух недель персонал «Ясного луга» занимался исключительно подготовкой к предстоящему событию — под строгим присмотром миссис Карнеги. Поскольку мне не требовалось прислуживать за столом на пикнике — этим займутся миссис Стюарт, мистер Холируд, Хильда, Мэри и новый лакей Джеймс, — я думала, что останусь в особняке, когда все остальные уедут, и заранее предвкушала целый день отдыха в тихом доме. Но миссис Карнеги распорядилась иначе:

— Ты же знаешь, что миссис Питкерн подвержена обморокам. Тебе надо будет поехать с нами и держать свой саквояж наготове, если потребуется привести ее в чувство.

Тяжелый саквояж с полным инструментарием для ухода за дамскими нарядами и волосами, а также с набором нюхательных солей (чтобы приводить в сознание нежных особ, падавших в обморок из-за тесных корсетов, — что происходило с пугающей частотой) стал моим постоянным спутником.

Утром в день пикника весь дом наполнился восхитительными ароматами. Когда я закончила заниматься туалетом миссис Карнеги и она уединилась в гостиной со старшим сыном, чтобы окончательно определиться с рассадкой гостей, я пошла в кухню, следуя за аппетитными запахами. Весь стол в центре кухни был уставлен тарелками с угощениями: кусочки жареной курицы, говяжье филе с острым соусом, яйца, фаршированные всевозможными начинками, маринованная спаржа, бисквитные пирожные с персиками и кремом. Моя семья никогда в жизни не видела столь изысканных блюд в таком неимоверном количестве.

Мистер Форд, миссис Стюарт, Хильда и Мэри носились по кухне как угорелые и готовили большие корзины для упаковки еды. Второго лакея заранее отправили к месту будущего пикника в кибитке садовника, нагруженной столами, стульями и посудой, — с четкими указаниями, как все расставить. Мистер Холируд и Джеймс нетерпеливо расхаживали по кухне в ожидании, когда все корзины с едой будут собраны и готовы к погрузке в вернувшуюся кибитку.

Я слегка растерялась, глядя на это безумное мельтешение. И вдруг поняла, что впервые за все время службы в доме Карнеги не получила конкретного распоряжения насчет собственных обязанностей. Рассудив, что я совершенно свободна до тех пор, пока не придет время садиться в карету вместе с миссис Карнеги — а это будет еще нескоро, не раньше, чем к месту пикника уедет прислуга, — я предложила свою помощь Хильде. Я знала, что никто не попросит меня о ней напрямую, а уж она и подавно.

Хильда, укладывавшая в корзину яйца, фаршированные эстрагоном, язвительно проговорила:

— Ой, нет, еще платье испачкаешь, а тебе с хозяйкой ехать.

Все слуги отправятся на пикник в кибитке садовника. Мне единственной позволили добраться до места в хозяйской карете, хотя и на задней скамье. Еще больше поводов для неприязни ко мне со стороны Хильды, которая почему-то решила, что своим положением при хозяйке я принижаю всю остальную прислугу в целом и ее, Хильду, в частности.

Я тихо вышла из кухни, пытаясь скрыть слезы, которые предательски потекли по щекам. В этом доме мне не было места. Я не принадлежала ни к миру Карнеги, ни к миру прислуги. Даже моя родня, проживающая в Питсбурге, казалась чужой. Я оставалась такой же потерянной и одинокой, какой ощущала себя в первый день на американской земле, и компанию мне составляли лишь мысли и воспоминания о любимой семье.

Где-то вдали, за пастбищами, прогремел гром. Из-за лазурной синевы неба этот грохот казался невероятным, почти нелепым. В столь прекрасный весенний день, представший перед нами, словно огромный торт с яркой глазурью, приготовленный для пира ко дню рождения, никакого дождя быть не могло.

Никто из гостей, кажется, ничего не услышал. Разговор за столом продолжался как ни в чем не бывало. Каждый участник стремился высказать свое мнение и продемонстрировать осведомленность по тому или иному вопросу. Я уже начала думать, что просто ослышалась. Я стояла за стулом хозяйки и держала в руках саквояж с нюхательными солями, всегда готовая услужить миссис Карнеги или любой другой даме из ее гостей.

Неужели вся моя жизнь пройдет в непрестанном прислуживании? В этом слепом пространстве, где ты постоянно присутствуешь, но всегда остаешься невидимой и никогда не участвуешь в происходящем, где тебя можно легко заменить на любую другую служанку? Однажды я случайно подслушала, как мистер Холируд читал наставления подчиненным о благородном труде прислуги, но я не видела ничего благородного в вечной невидимости. Какое уж тут благородство, если ты беспрерывно — в угоду другим — подавляешь свои желания, взгляды и человеческие права?

Стол, накрытый белой льняной скатертью с бельгийскими кружевами, был сервирован по высшему классу: серебряные приборы, посуда из расписного фарфора, хрустальные вазы с пионами, срезанными в саду, хотя на поле, выбранном для пикника, в изобилии росли незабудки. Изысканные наряды гостей и роскошное убранство стола совершенно не сочетались с окружающим сельским пейзажем. Высшее общество наслаждалось природой, словно отгородившись стеклянной стеной. Как будто в их замкнутый мир не проникали ни шелест ветра, ни жужжащие мухи.

Снова прогремел гром. На этот раз громче. И еще раз, и еще. Теперь его услышали все.

— Это гром? — тревожно спросила слабонервная миссис Питкерн.

Все посмотрели на небо. На северном горизонте клубились черные тучи. Миссис Карнеги обернулась ко мне — в ее глазах промелькнул явственный ужас. Она так тщательно все распланировала на этот день, но, как ни странно, упустила из виду капризы погоды. Хотя внезапные ливни не редкость в Питсбурге.

Всегда жизнерадостный мистер Джонс объявил:

— Люди, без паники! Дождю до нас не добраться. Давайте все-таки воздадим должное великолепным десертам. Это безе, как я понял?

Вновь зазвенели хрустальные бокалы, серебро застучало о фарфор. Гости возобновили застолье, видимо решив, что буря стихнет сама собой, если ее игнорировать. Старший мистер Карнеги любезно беседовал с мисс Аткинсон. Лед, образовавшийся между ними в ту февральскую встречу на улице, как будто растаял. Сопровождая хозяйку на различные светские мероприятия, я невольно прислушивалась к разговорам дам, и мне было известно, что мисс Аткинсон получила образование за границей. Однако в ее нынешних репликах — сплетнях об общих знакомых и советах по выбору одежды для мистера Карнеги — я не заметила и намека на какое-то образование или глубину мысли. И я уже знала, как мистер Карнеги относится к ее политическим взглядам.

Обычно поджатые губы мисс Аткинсон растянулись в улыбке, и она громко захихикала в ответ на какую-то шутку собеседника. И даже схватилась за его руку чуть выше локтя, как будто шутка была столь блестящей, что ее нельзя выслушать без опоры, не рискуя свалиться со стула. Я смотрела на них и испытывала необъяснимое раздражение. Может быть, потому, что знала: мистер Карнеги способен вести настоящие, серьезные разговоры? Или потому, что считала мисс Аткинсон недостойной его внимания?

Гром прогремел прямо над полем, молния прорезала небо и ударила в ближайшую рощу. И сразу же хлынул дождь, словно только и ждал сигнала.

Я взяла миссис Карнеги под локоть, проводила ее до кареты и бросилась помогать остальным дамам. Они нервно смеялись и цеплялись за мою руку под хлещущим ливнем, пока я усаживала шестерых в карету, предназначенную для четырех человек. Старший мистер Карнеги втиснул столько же мужчин во вторую четырехместную карету, которую наняли специально для этого случая. Слуги под предводительством мистера Холируда принялись поспешно убирать посуду и все, что попадалось под руку, в кибитку садовника, пока та не начала опасно покачиваться от втиснутых в нее предметов обихода, мебели и перепачканного, мокрого персонала.

Снова сверкнула молния, прогремел гром. Кучера пытались успокоить испуганных лошадей. Они дожидались, когда мы с мистером Карнеги заберемся в кареты, но лошади были готовы сорваться и понести. Да и в любом случае ни в один из экипажей мы не поместились бы.

Мистер Карнеги махнул кучерам, чтобы отправлялись без нас.

Миссис Карнеги крикнула из окна:

— Не уезжайте без Эндры!

— Мы где-нибудь спрячемся, — крикнул он в ответ. — Как доберетесь до дома, пришлите карету за нами!

Лошади сорвались с места и галопом помчались по лугу. Мы с мистером Карнеги огляделись в поисках подходящего укрытия. Роща на краю поля казалась лучшим из вариантов. И мы со всех ног побежали туда, прикрывая головы руками в тщетной попытке уберечься от ливня.

С выбором мы не ошиблись. Густая листва защитила нас от дождя, стволы деревьев заслонили от ветра. Мистер Карнеги снял свой сюртук, расстелил его на земле и жестом пригласил меня сесть.

— Я не могу, сэр. Так нельзя.

— Я настаиваю, мисс Келли. Я не могу допустить, чтобы леди испортила свой наряд.

— Право, не стоит, сэр. Это лишь скромная форма служанки. Я благодарна вам за комплимент, но я никакая не леди, а всего лишь ее горничная.

Он опять указал на сюртук, не оставляя выбора, и мне пришлось подчиниться и сесть. Отказ был бы равносилен неповиновению приказу хозяина, за что мне грозило бы увольнение и — еще хуже — занесение в черный список миссис Сили. Хотя мистер Карнеги и не производил впечатления человека, способного на столь мелочную жестокость.

Он сел рядом со мной, прямо на мокрую траву, и сказал:

— Вы настоящая леди, мисс Келли. Среди моих знакомых женщин нет никого, кто сравнился бы с вами умом и изяществом манер.

Меня поразили его слова. Наверное, мне следовало оскорбиться. Или насторожиться и заподозрить неладное — учитывая многочисленные рассказы о лордах Мартинах, домогавшихся своих служанок. Но, честно говоря, его комплимент пробудил во мне странный восторг. Никто никогда не называл меня леди, и я испытала от этого тайное удовольствие, но больше всего мне польстила похвала моему уму. Папа всегда говорил, что я слишком горжусь своим развитым умом и эта гордость не доведет до добра, хотя он сам поощрял мою тягу к знаниям.

Я, конечно, не стала высказывать вслух эти мысли и произнесла лишь то, что от меня ожидалось:

— Вам не следует так говорить, сэр. Это недопустимо.

Компанейский, решительный, всегда уверенный в себе мистер Эндрю Карнеги покраснел, как мальчишка. Румянец смущения разлился по его щекам, словно неудержимый лесной пожар, контрастирующий с его медно-рыжими волосами.

— Прошу прощения, мисс Келли, если мои слова вас оскорбили. Я говорил слишком прямо и откровенно, позабыв, что вы происходите из кругов куда более благородных, чем мир грубых ткачей из Шотландии, откуда родом я сам. Я еще только учусь правильному обхождению в столь утонченной среде, и надо признаться, это не самая легкая наука.

У меня возникло чувство, что он говорит не о себе, а обо мне. Как же мы с ним похожи!

Мне, наверное, следовало объясниться.

— Мой упрек проистекает не из различий в нашем воспитании, а из различия в нашем нынешнем положении. Комплименты, которые вы сделали мне, уместны в беседах с дамами вашего круга, с той же мисс Аткинсон, но никак не с горничной, служащей в вашем доме.

Он надолго задумался над моими словами, а потом произнес:

— Я понимаю ваше беспокойство, мисс Келли, но все знакомые мне дамы слишком претенциозны и при этом поверхностны. Да, они образованы, но в их учености нет ни глубины, ни чувств. Особенно у мисс Аткинсон. — Он секунду помедлил и вновь покраснел. — В отличие от вас.

Мы неловко притихли, не зная, как вести себя друг с другом в обстановке предельной искренности, вне рамок разделенного на общественные слои мира, в котором существовали обычно. С первого дня в Америке я ощущала себя ненастоящей — какой-то искусственной и совсем на себя не похожей — и не хотела упустить внезапно представившуюся возможность говорить честно и откровенно, пусть даже моя откровенность была лишь частичной.

— Я так и не поблагодарила вас за подарок, — сказала я, не отрывая глаз от травинки, которую вертела в руках. — За прекрасное издание «Авроры Ли».

— Еще один недопустимый поступок, — заметил он.

Я принялась горячо извиняться за то, что поначалу попеняла ему на неподобающее поведение, но вдруг услышала его тихий смешок. Обернувшись, я увидела его озорную улыбку и поняла, что он меня дразнит. Пришлось одарить его испепеляющим взглядом, каким я обычно смотрела на папу, когда он подтрунивал надо мной, Элизой или Сесилией, и мистер Карнеги рассмеялся еще громче. Я не смогла удержаться и тоже рассмеялась.

Вся неловкость, сопровождавшая наше общение, прошла без следа, и я поняла, что его искренность в признании собственных затруднений открыла дверь между нами. На мгновение мне показалось, что я обрела настоящего друга и больше не одинока.