Харчевня «Три таракана». История основания вольного города

Глава 16

Грим первым нарушил завороженную тишину, что повисла в подземном зале после нашего открытия. Старик, опираясь на сучковатую палку, медленно обошёл ближайшую шестерню, проводя узловатыми пальцами по застывшему металлу. Прикосновение его было почти благоговейным, словно он гладил спящего дракона, боясь разбудить раньше времени.

— Он не успел, — проговорил он наконец, и голос прозвучал глухо в этом железном соборе.

Мы все повернулись к нему. Свет масляной лампы в руке Молчуна выхватывал из темноты измождённое лицо профессора — глубокие морщины, запавшие щёки, но глаза горели таким огнём, какого я не видела, даже когда мы спасали деревни от огненного источника.

— Смотрите, — Грим указал палкой на место, где массивная труба обрывалась в никуда, не доходя каких-то трёх футов до ответного соединения. — Контуры не замкнуты. Трубы не соединены.

Он прошёл дальше, и мы, словно привязанные невидимой ниткой, двинулись следом. Старик останавливался то у одного узла, то у другого, качал головой, цокал языком, бормотал что-то себе под нос.

— Вот здесь, — он постучал палкой по металлическому корпусу размером с бочку, — клапан давления. Установлен, но не подключён к общей системе. А тут, — он указал выше, туда, где в полумраке угадывались очертания какого-то сложного механизма, — распределитель энергии. Без него вся конструкция бесполезна, как телега без колёс.

Хорт не выдержал, вырвал лампу из рук Молчуна — тот даже не возмутился, только прищурился — и полез осматривать указанное место. Карабкался по металлическим балкам с проворством, которого от старика в его годы никто бы не ожидал. Цеплялся за выступы, подтягивался на руках, ворчал что-то нецензурное, когда нога соскальзывала с опоры.

— Башня готова, может быть, процентов на девяносто, — донёсся сверху его хриплый голос, приглушённый эхом. — Но этих десяти не хватает. Чёртов перфекционист, видать, хотел довести до идеала и не успел.

Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Я вспомнила истории Грима о временах истребления. О том, как охотники врывались в дома техномагов среди ночи. О кострах на площадях. О том, что у многих просто не было времени собрать вещи, не то что закончить многолетний проект.

— Можно доделать?

Грим переглянулся с Хортом, который уже спускался обратно, цепляясь за балки. Молчун стоял неподвижно, но голова его была чуть наклонена набок — поза человека, который слушает очень внимательно.

— Теоретически, — протянул Грим, будто взвешивая каждое слово. — Теоретически можно. Но…

— Нет никаких «но», — рявкнул Хорт, спрыгивая с последней балки и приземляясь с глухим стуком. Пыль взметнулась облачком вокруг его сапог. — Механика в порядке, я проверил основные узлы. Смазка, конечно, высохла, это видно невооружённым глазом, но это ерунда, мелочи, поменяем.

Он прошёлся вдоль ряда шестерней, постукивая по ним костяшками пальцев, склонив голову и прислушиваясь к звуку, как врач слушает грудную клетку больного. Металл отзывался чистым, звонким тоном, без глухих провалов, что говорили бы о трещинах или внутренних повреждениях.

— Соединения крепкие, — продолжал он, пиная носком сапога один из массивных болтов. — Ржавчины почти нет, разве что по краям, поверхностная. Прежний хозяин знал своё дело, выбрал правильные сплавы.

— Контуры управления, — подал голос Молчун.

Мы все повернулись к нему. Он стоял у какой-то панели, которую я раньше не заметила — она была вмонтирована прямо в стену, сливаясь с общей конструкцией. Панель покрывали рычаги всех размеров, циферблаты с замершими стрелками, какие-то кнопки и тумблеры из латуни и меди. Пыли на ней не было, словно кто-то регулярно протирал, хотя это было невозможно.

Молчун провёл ладонью по панели, нащупывая что-то пальцами. Потом нагнулся, заглянул за край, где корпус отходил от стены, открывая узкую щель.

— Разомкнуты в трёх местах, — констатировал он беспристрастно, словно сообщал о погоде. — Нужно восстановить. Проводники оборваны, видимо, намеренно. Страховка от случайного запуска.

— Сколько времени? — Тара, молчавшая до этого, шагнула вперёд.

Грим задумался. Я видела, как он прикидывает в уме, шевеля губами, загибает пальцы, морщит лоб. Профессор явно пытался учесть все переменные: объём работы, их возраст, усталость.

— Если работать всю ночь, — проговорил он наконец медленно, растягивая слова, — не отвлекаясь, не останавливаясь… может, к утру справимся. Работы много, но не критично. Мы втроём, — он кивнул на Хорта и Молчуна, — делали и не такое. Правда, это было лет сорок назад, когда спины ещё не болели, а пальцы слушались, но…

— Справимся, — коротко бросил Хорт, сплюнув в сторону. — Не дети, всё-таки, но есть проблема. Большая проблема.

— Какая? — я почувствовала, как напряглись плечи.

Вместо ответа он прошёл к центру помоста, туда, где металлический пол был выложен особенно тщательно, сходясь концентрическими кругами к одной точке. Мы последовали за ним.

И вот тогда я увидела в самом центре, там, куда сбегались все эти круги, в металлическом полу зияло углубление. Круглое, размером примерно с суповую тарелку, а может, чуть больше. Идеально ровное, выточенное с такой точностью, что швов не было видно и пустое.

— Сердце, — произнёс Грим тихо, почти шёпотом. — Накопитель энергии, его здесь нет.

Я опустилась на колени, не обращая внимания на холод металла, въедающийся сквозь ткань штанов. Провела пальцами по краю углубления. Оно было выложено серебром — не обычным, потемневшим от времени, а каким-то особенным, что сохранило свой блеск даже после двух веков. От углубления расходились тонкие линии, прорезанные в металле и тоже заполненные серебром. Они ветвились, дробились на всё более мелкие ответвления, как вены от сердца, связывая углубление со всей конструкцией в единую сеть.

— Без накопителя ничего не заработает, — продолжал Грим, опустившись рядом со мной с натужным стоном. — Понимаешь? Мы можем восстановить все контуры, смазать все шестерни, замкнуть все цепи. Но без источника энергии башня так и останется мёртвым куском железа.

— Где его взять? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Не знаю, — признался профессор. — Такие кристаллы не продаются на рынке. Их не делают в мастерских за пару дней. Создание накопителя такого размера и мощности… — он покачал головой, — это работа на годы, сначала нужно вырастить кристалл идеальной чистоты, без единого дефекта. Потом обработать его по особой технологии, которую мало кто помнит, а потом заряжать. Техномаг вкладывает в него частицы своей силы, по капле, по крупице, пока кристалл не наполнится до краёв.

— Если найти другой источник энергии? — произнесла я. — Альтернативный?

— Какой? — Грим вскинулся. — Паровой котёл? Тут нет места для котельной такого размера, которая смогла бы…

— Живой источник, — оборвала я его.

— Голем, — просипела Тара. — Нет, Мей! Нет, это чуть не убило тебя тогда.

— При чём тут голем? — не понял Хорт, обернувшись к ней.

— Покажи им, — едва слышно проговорила Тара. — Покажи им свои шрамы.

Я машинально коснулась груди, прикрыв рукой то место, где под тканью рубашки лежали узоры. Да, шрамы остались, серебристая вязь, похожая на схему электрической цепи, выжженная на коже после того, как я вставила Сердце Голема в древнего Стража.

Потом нехотя расстегнула верхние пуговицы рубахи. Ткань разошлась, обнажив ключицы и верхнюю часть груди. Серебристые линии вспыхнули в свете лампы — тонкие, изящные, они расходились от центра груди сложным узором, ветвясь и переплетаясь, словно корни древнего дерева или жилы на мраморе. Некоторые уходили под ткань, скрываясь где-то в районе сердца, другие тянулись к плечам.

Хорт негромко присвистнул. Молчун сделал шаг ближе, вглядываясь в узор с профессиональным интересом мастера.

— Проклятье, — выдохнул Грим, и в голосе звучало изумление, граничащее с ужасом. — Я и не думал, что когда-нибудь увижу это своими глазами.

Он подошёл ко мне, движения его вдруг стали быстрыми, резкими, словно он сбросил десяток лет. Взял меня за руку, другой рукой он осторожно, почти благоговейно провёл по одной из серебристых линий у самой ключицы. Прикосновение было лёгким, но я почувствовала, как линия отозвалась, потеплела под его пальцами.

— Мей, — заговорил он, вглядываясь мне в лицо. — Ты не просто техномаг. Понимаешь? Не просто. Ты…

Он запнулся, подбирая слова, потом махнул рукой.

— Когда ты оживила голема, ты не просто передала ему энергию. Не просто запустила механизм, как заводят часы ключом. Ты создала связь. Постоянную, нерушимую связь между собой и древним существом. Канал, по которому твоя сила могла течь свободно.

Он отпустил мою руку, снова указал на узоры, что серебрились у меня на груди.

— Эти шрамы. Они не просто отметины, не просто следы ожога. Они проводники, русла, по которым идёт твоя сила. Ты сама стала накопителем, девочка. Живым кристаллом и если ты встанешь туда, — он указал на углубление в полу, — и откроешь канал так же, как открывала его для голема…

— Я стану сердцем башни? — договорила я за него, застёгивая обратно пуговицы рубахи.

— Да, — просто сказал Грим.

Я хорошо помнила, как это было тогда, в шахтах, под Торжищем. Боль, выворачивающая наизнанку. Ощущение, что из тебя вытягивают душу по частям, по капле, медленно и неумолимо. Серебристый огонь, пожирающий изнутри, который почему-то не убивал, хотя должен был бы.

— Это опасно, — сказала Тара негромко, но так, что все услышали.

Она стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрела на меня немигающим взглядом. В глазах орчанки я видела тот самый страх, что слышала в её голосе раньше.

— Мей, ты чуть не умерла в прошлый раз, — продолжила она. — Лежала без сознания трое суток. Мы не знали, придёшь ли в себя. А ты хочешь повторить это снова? С механизмом в сто раз больше голема?

— Знаю, — сказала я.

— И ты всё равно хочешь это сделать?

Я посмотрела на неё. На Грима с его костлявыми руками и умными глазами. На Хорта, который стоял, сжав кулаки, словно готовился к драке. На Молчуна у панели управления, замершего как статуя, но я чувствовала, что он слушает каждое слово.

Посмотрела на механизмы вокруг. На шестерни и траки, на трубы и клапаны, на цепи, свисающие из темноты. На этот невероятный ковчег, замерший двести лет назад в ожидании того, кто сможет его разбудить.

Вспомнила Сорена. Его лицо, когда он обнажил меч против собственных людей. «Отпустите их». Последнее, что я слышала перед тем, как Тара утащила меня прочь. Элару, её крик: «Предательница!» и её глаза, полные ненависти и боли. Марту наверху, прижимающую к себе Пенни. Лукаса, который смотрел на меня с такой верой.

А ещё двадцать техномагов, схваченных из-за меня. Из-за моей глупости, из-за того, что я не подумала, что за мной следят. Совет думает, что победил, что раздавил нас, что может и дальше жечь, убивать, стирать в порошок всё, что ему не нравится.

— Да, — сказала я. — У нас нет другого выбора…

Ночь прошла в лихорадке. Старики работали, как одержимые, словно им снова было по двадцать, а не за семьдесят. Грим полз по контурам управления на четвереньках, вглядываясь в места разрывов, ощупывая оборванные концы проводников. Его узловатые пальцы двигались с удивительной точностью, соединяя тончайшие нити, спаивая их при помощи какого-то состава, который Молчун намешал из найденного в мастерской.

Хорт возился с механикой, и я впервые видела старого ворчуна по-настоящему счастливым. Он смазывал шестерни, проверял зубья на износ, простукивал соединения, что-то бормотал себе под нос. Когда обнаружил, что один из подшипников треснул, заорал так, что мы все подскочили, но через десять минут уже вытачивал новый из куска металла, найденного в завалах.

Молчун занимался чем-то тонким, ювелирным у панели управления. Его руки мелькали в свете лампы, которую Тара держала над ним, терпеливо стоя неподвижно час за часом. Я не понимала, что именно он делает, но когда подошла ближе, увидела, что старик буквально заново собирает внутренности панели, меняя перегоревшие элементы на новые, выпаянные из других механизмов.

Тара помогала всем понемногу. Таскала инструменты туда-сюда, держала свет там, где нужно, подавала нужную деталь, прежде чем о ней просили. У неё, видимо, была какая-то врождённая интуиция помощника мастера, хотя сама она никогда в жизни ничего сложнее ножа не собирала.

А я делала то, что умела лучше всего. Соединяла механику и магию.

Грим восстанавливал контуры, но они оставались мёртвыми, просто металлом и изоляцией. Мне нужно было вдохнуть в них жизнь. Я ходила вдоль восстановленных участков, клала ладони на холодный металл, закрывала глаза и пускала по проводникам тонкие струйки силы. Не много, капля, не больше, но этого хватало, чтобы мёртвая схема затеплилась.

— Вот это место, — говорил Грим, указывая на очередное соединение. — Попробуй.

Я прикасалась. Сила текла через пальцы, впитывалась в металл, растекалась по нитям, и где-то далеко, в глубине башни, что-то щёлкало, отзываясь на мой импульс.

К рассвету мы были измотаны до предела. Грязные, измазанные маслом и какой-то чёрной гадостью, что скапливалась в механизмах за двести лет. Потные, несмотря на холод подземелья. С руками, ободранными о металл, с занозами и порезами, которые мы перестали замечать часа три назад.

Но контуры замкнулись.

Я стояла у панели управления, которую Молчун, наконец, собрал, и смотрела на циферблаты. Стрелки на некоторых дрогнули, поднялись на несколько делений и замерли. Давление в системе. Готовность контуров. Целостность соединений. Один за другим индикаторы загорались тусклым зелёным светом.

Шестерни поблёскивали свежей смазкой, отражая свет ламп. Хорт прошёлся вдоль них в последний раз, проверяя каждую, и удовлетворённо кивнул.

— Готово, — пробормотал он хрипло. — Клянусь, не думал, что доживу до этого дня.

Грим опустился на пол прямо там, где стоял, привалился спиной к шестерне. Лицо его было серым от усталости, но глаза блестели.

— Башня готова, — выдохнул он. — Двести лет она ждала. И вот…

Не хватало только сердца.

Я посмотрела на углубление в центре помоста. Серебряное, пустое, оно казалось сейчас ещё больше, чем раньше. Как зияющая рана, как открытый рот, требующий насытиться.

— Мей, — позвал Грим негромко. — Пора.

Тара схватила меня за локоть. Пальцы впились до боли.

— Подожди, — прошипела она. — Дай хоть подумать, может, есть другой способ…

— Нет другого способа, Тара, — сказала я просто и высвободилась из её хватки.

Подошла к центральному помосту, шаги гулко отдавались от металла. Серебряное углубление ждало, холодное и пустое, как могила.

— Что мне делать? — спросила я, и голос прозвучал удивительно спокойно.

— Встань в центр, — проинструктировал Грим, тяжело поднимаясь. — Именно в центр, не сдвигайся. Положи руки на края углубления и открой канал, как тогда, с големом. Только… — он запнулся, — только не сразу, постепенно. Башня большая, она может высосать из тебя всё за секунду, если не будешь дозировать.

Я кивнула, хотя не была уверена, что смогу контролировать этот процесс. В прошлый раз с големом всё произошло инстинктивно, я просто открылась полностью, и сила хлынула потоком.

Шагнула вперёд. Металл под ногами вдруг загудел, низко, почти неслышно, но я ощутила вибрацию всем телом. Башня отзывалась на моё приближение или мне показалось.

Опустилась на колени в самом центре серебряного круга. Металл был ледяным, холод впивался в кожу сквозь ткань штанов. Положила ладони на серебряную кромку углубления. Поверхность была гладкой, отполированной до зеркального блеска, и тёплой, странно тёплой для металла.

Закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. Ещё раз.

Потянулась внутрь себя, туда, где жила моя сила. Тёплая, гудящая, похожая на рой пчёл в солнечный день. Нашла те нити, что связывали меня с големом, с механизмами харчевни. Со всем, что я когда-либо оживляла.

Нити пульсировали, живые, отзывчивые. Я потянула за одну осторожно и открыла.

Боль пришла не сразу.

Сначала было только тепло. Приятное, разливающееся по груди, как глоток горячего чая в морозный день. Сила потекла по серебряным линиям на моей коже, ожила, заструилась вниз, к ладоням, к точкам соприкосновения с углублением.

Башня вздохнула.

Я услышала это, почувствовала. Глубоко внизу, в самых недрах, что-то зашевелилось. Проснулось после двухсотлетнего сна. Потянулось к источнику тепла, как замёрзший тянется к костру.

И тогда пришла боль. Не такая, как в первый раз. Хуже, гораздо хуже.

Словно кто-то запустил руку мне в грудь, проломив рёбра, и начал вытягивать сердце. Медленно, методично, не убивая, но причиняя адскую муку.

Я попыталась закрыть канал, остановить поток, но не смогла.

Башня пила. Жадно, ненасытно, как пустыня пьёт первый за месяцы дождь. Как умирающий от жажды пьёт воду. Сила лилась из меня рекой, бесконечным потоком, и я ничего не могла с этим поделать.

Глубоко внизу что-то заскрежетало, заворочалось, ожило.

Шестерни начали вращаться. Медленно с натугой. Металл визжал, не привыкший к движению после стольких лет покоя. Но они вращались, одна за другой. Маленькие цепляли большие. Большие передавали движение валам. Валы — другим механизмам.

Башня просыпалась.

А я умирала.

По крайней мере, так мне казалось. Боль заполнила всё — каждую клетку, каждый нерв, каждую мысль. Я не чувствовала больше пола под коленями. Не слышала криков, что доносились откуда-то издалека. Существовала только боль, и эта вечная, бесконечная река силы, утекающая из меня в ненасытную глотку башни.

Я кричала. Не помню, когда начала. Может быть, сразу, может быть, через минуту. Время потеряло смысл.

Ещё один рывок силы. Ещё. Башня требовала больше, всегда больше. Видение поплыло. Мир превратился в калейдоскоп: вспышки света, тени, какие-то лица надо мной. Голоса, приглушённые, словно доносящиеся из-под воды, а потом темнота…

Очнулась я не сразу. Сначала было только ощущение холода. Металл под щекой, запах масла и озона. Далёкий гул, вибрация, проходящая сквозь пол.

Потом вернулась боль. Не та острая, разрывающая, что была раньше. Тупая, ноющая, всепроникающая. Словно каждая мышца, каждая кость, каждый орган был отдельно избит и теперь напоминал о себе.

Я попыталась открыть глаза. Веки не слушались, налились свинцом. Попыталась ещё раз. Приоткрылись, впустив полоску света, от которого немедленно заболела голова.

Я лежала на холодном металле, дрожа всем телом. Не могла понять, сколько прошло времени. Минута? Час? День?

Грудь горела, я попыталась прикоснуться к ней, но рука не поднималась выше нескольких дюймов. Пальцы дрожали мелкой дрожью, не переставая. Перед глазами плыли цветные пятна: красные, зелёные, синие, сливающиеся в причудливые узоры. Я моргнула, пытаясь прогнать их, но они не исчезали.

А потом почувствовала её… Башню.

Она жила. Дышала. Я ощущала её так же явственно, как ощущала собственное тело. Каждую шестерню. Каждый трак. Каждую трубу и клапан. Каждое соединение, каждую заклёпку, каждый болт.

Башня была частью меня, а я была частью башни.

Связь, что я создала, открыв канал, не прервалась. Она осталась, натянутая между нами незримой нитью. Я чувствовала, как вращаются шестерни, как ходят поршни, как течёт по трубам… энергия? Моя сила, преобразованная в движение? Это было одновременно пугающе и восхитительно.

— Получилось, — услышала я чей-то далёкий, приглушённый голос. — Богиня-мать, получилось.

Кто-то подхватил меня под руки, помог сесть. Мир закачался, поплыл, но я удержалась на грани сознания.

— Мей? — Это была Тара. — Мей, ты как? Слышишь меня?

— Живая, — прохрипела я, и собственный голос показался чужим, сорванным, словно я кричала несколько часов подряд. — Кажется.

Хорт расхохотался. Громко, почти истерически, с надрывом человека, который не верит, что всё закончилось хорошо.

— Она живая! — заревел он басом, хлопая себя по бедру. — Башня живая! Мы сделали это! Слышите⁈ Мы, трое стариков и две девчонки, сделали то, что не делали двести лет! Мы оживили мёртвого дракона!

Грим стоял, опираясь на свою палку, и улыбался. Широко, беззубо, счастливо, как ребёнок, получивший подарок. Слёзы текли по морщинистым щекам, но он не вытирал их.

Молчун подошёл ближе, остановился передо мной. Встал на одно колено, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. И впервые за всё время, что я его знала, на его лице было выражение. Не пустота. Не отрешённость.

Благоговение.

Он протянул руку, осторожно, словно боясь спугнуть, и коснулся моего плеча. И в его глазах, обычно пустых и отстранённых, блестело что-то похожее на слёзы.

— Теперь, — сказала я, с трудом выталкивая слова сквозь пересохшее горло, — теперь мы идём спасать Сорена и Элару.