Харчевня «Три таракана». История основания вольного города

Глава 21

Башня ползла по горному тракту уже вторые сутки, и этот путь напоминал движение разбуженного вулкана. Грохот стальных траков, перемалывающих гранит, стал моим единственным ритмом жизни, вытеснив даже стук собственного сердца.

Я сидела в управляющем кресле — жестком, похожем на трон, обитом потрескавшейся кожей, — и чувствовала себя не пилотом, а частью гигантского, живого организма. Серебристые шрамы на груди, пульсировали горячим светом, отдавая мою силу в ненасытное чрево машины. Башня пила меня. Не жадно, как в момент пробуждения, а размерено, глубокими глотками, преобразуя мою волю в движение тысяч шестерен и поршней где-то глубоко внизу.

— Мей, тебе нужно смениться, — голос Тары пробился сквозь низкий гул механизмов.

Я с трудом разлепила веки. Орчанка стояла рядом, широко расставив ноги, чтобы удержаться на качающемся полу. Её лицо посерело от дорожной пыли, но взгляд был цепким и тревожным.

— Нельзя, — мой голос прозвучал хрипло, словно скрежет несмазанной петли. — Магический контур замкнут на мне. Если я разорву связь сейчас, на подъеме, котлы могут не выдержать перепада давления. Башня встанет или покатится назад, давя всё на своем пути.

— Ты выгораешь, — глухо проворчал Хорт. Старый техномаг сидел у боковой панели, следя за показателями манометров, где стрелки плясали в опасной близости от красной зоны. — Твой резерв на дне.

— До плато рукой подать, — я упрямо мотнула головой, стряхивая дурноту

Хорт лишь сердито дернул бородой, но спорить не стал. Он понимал: эта махина, этот древний сухопутный корабль, слушался только «живого сердца».

За узкими бойницами, забранными толстым мутным стеклом, проплывали величественные и суровые хребты Железных гор. Острые пики, укрытые шапками вечных снегов, вонзались в небо, словно клыки спящего дракона. Ущелья зияли чернотой, готовые поглотить любого, кто оступится.

Когда мы начали штурмовать последний, самый крутой виток серпантина, механизмы в недрах Башни взвыли натужно, с металлическим стоном, от которого ныли зубы. Пар с шипением вырывался из перепускных клапанов, окутывая рубку белесым туманом. Я стиснула зубы, вцепившись в тяжелые медные рычаги, и мысленно уговаривала древнюю сталь потерпеть. Еще немного, еще пару сотен шагов.

И вот — перевал. Башня перевалила через гребень, и стальные плиты гусениц с лязгом ударили по ровному камню плато. Я с усилием потянула главные рычаги на себя, перекрывая подачу пара в основные цилиндры. Многотонная громадина содрогнулась всем телом, как зверь, останавливающий бег, и начала замедляться.

Перед глазами открылась картина, от которой горло сдавило сладким, болезненным комком.

Торжище. Мой дом.

Оно лежало в естественной каменной чаше, защищенное кольцом неприступных скал. Каменные дома с остроконечными черепичными крышами лепились друг к другу, образуя причудливый лабиринт. Я видела багровые отсветы кузнечных горнов, слышала далекий, родной звон молотов. Всё было таким знакомым, до последней трещины в мостовой, что захотелось просто закрыть глаза и дышать этим воздухом.

Но вместо обычной рыночной суеты, криков зазывал и смеха, нас встретила стена щитов и блеск стали. Торжище напоминало потревоженный улей, готовый жалить насмерть.

Гномы высыпали на улицы и площади. Сотни коренастых фигур в тяжелых кольчугах и кожаных фартуках. Они тащили всё, чем можно убивать: тяжелые боевые молоты, кирки, окованные железом дубины, осадные арбалеты с широкими плечами.

На флангах, перекрывая въезд на центральную площадь, уже выкатывали бочки — я знала этот запах даже отсюда. Горючее масло, они собирались превратить вход в огненный ад.

— Они нас не узнают, — тихо произнес Сорен, подходя к смотровой щели.

— Сейчас узнают, — выдохнула я и окончательно вдавила стопорный рычаг.

Внизу что-то глухо ударило, выпустив последнее облако пара. Мерный ритм поршней затих, сменившись звоном остывающего металла. Я с трудом разжала пальцы, сведенные судорогой, отпуская холодную медь управления.

— Я выйду, — сказала я, поднимаясь. Ноги не держали, колени подгибались, словно из меня вынули кости.

— Я с тобой, — тут же отозвалась Тара, её рука привычно легла на эфес короткого меча.

— Нет. — Я покачала головой, опираясь о край пульта. — Если они увидят орка с оружием или мага, начнется бойня. У них нервы на пределе, я пойду одна.

— Это безумие, Мей! — воскликнул Грим, вскакивая со своего места. — Там сотни вооруженных гномов! Один случайный болт…

— Они знают меня, — твердо сказала я, хотя внутри всё леденело от страха. — Клан Черного Железа помнит долги. Брокен помнит.

Я спустилась в холл, чувствуя, как с каждой ступенькой силы покидают меня. Разрыв связи с Башней дался тяжело: тело казалось чужим и непослушным, в голове шумело.

Тяжелая входная дверь поддалась с протяжным стоном. Я шагнула на крыльцо.

Яркое, режущее глаза горное солнце ударило в лицо. Ветер рванул полы куртки, пробираясь под одежду ледяными пальцами.

На площади воцарилась мертвая, звенящая тишина. Гномы застыли, глядя на меня. Сотни глаз, поверх окованных железом щитов. Напряжение было таким плотным, что его можно было резать ножом. Я видела наконечники арбалетных болтов, смотрящие мне в грудь. Видела побелевшие костяшки пальцев на рукоятях топоров.

Я медленно подняла пустые ладони, показывая, что безоружна, и начала спускаться по ступеням. Шаг. Еще шаг.

Из плотного строя защитников выступила коренастая, мощная фигура. Широкие плечи, окладистая борода цвета воронова крыла, в которую были вплетены тяжелые серебряные бусины — знак главы клана. Он был в полном боевом облачении: чешуйчатая броня, шлем с наносником, огромный двуручный топор, лезвие которого покоилось на плече.

Брокен. Глава Клана Черного Железа, ради спасения семьи которого я шагнула в Сердце Горы и чуть не сгорела заживо.

Он щурился, вглядываясь в мою фигуру. Расстояние было приличным, а я выглядела, наверное, как призрак: грязная, в прокопченной одежде, с лицом, серым от усталости и копоти.

— Стоять! — его голос пророкотал над площадью, подобно обвалу в шахте. — Кто такова? Назовись, пока мои болты не пригвоздили тебя к этой железной горе!

Я остановилась. Набрала в легкие побольше разреженного воздуха, хотя дышать было больно.

— Неужели ты не узнаешь своего Мастера, Брокен? — крикнула я, вкладывая в голос остатки сил. — Или мне снова нужно будить Голема, чтобы Клан Черного Железа вспомнил лицо друга?

Секунда тишины показалась вечностью. Я видела, как расширились глаза Брокена под шлемом. Как он подался вперед, словно не веря увиденному.

— Мей? — выдохнул он, и этот шепот, казалось, был громче его крика. — Мастер Мей?

Он швырнул топор на землю — жест, немыслимый для воина в ожидании атаки — и бросился ко мне. Тяжелые сапоги загрохотали по камням.

— Опустить оружие! — заревел он на бегу, оборачиваясь к своим. — Опустить, идиоты! Это свои! Это Мастер!

Строй дрогнул и распался. Арбалеты опустились. Гномы, забыв о дисциплине, начали переглядываться, по рядам прошел гул, нарастающий, как прибой: «Мей?», «Дочка Марка вернулась!», «Спасительница!».

Брокен подбежал ко мне и замер в двух шагах. Его суровое лицо исказила гримаса неверия пополам с радостью.

— Живая… — пробормотал он в бороду. — Клянусь наковальней предков, мы думали, Совет добрался до тебя. Гонцы приносили страшные вести.

И тут он сделал то, от чего у меня защипало в глазах. Брокен, гордый глава клана, который не кланялся даже королям, медленно опустился на одно колено прямо в дорожную пыль и склонил голову.

— Приветствую тебя, Мастер, — сказал он торжественно, и голос его звенел от искренности. — Клан Черного Железа приветствует тебя. Твой дом здесь, пока стоят эти горы и горит огонь в наших горнах.

За ним, словно волна прошла по полю, начали опускаться на колени и остальные гномы. Старые ветераны в шрамах и безусые юнцы, кузнецы с молотами и торговцы. Это было не подчинение. Это было признание. Высшая степень уважения подземного народа.

— Встань, Брокен, — я шагнула к нему, протягивая руку. — Пожалуйста. Не надо этого. Я просто вернулась домой.

Он поднялся, отряхнул колено и вдруг сгреб меня в охапку, прижав к жесткой чешуе брони. От него пахло железом, оружейным маслом и тем особым, уютным запахом подземных жителей — камнем и грибами.

— Ты притащила с собой целую крепость, девочка! — хохотнул он, отпуская меня и кивая на затихшую Башню. — Это что за чудовище? Работа Древних?

— Башня Мастера, — пояснила я, опираясь на его руку, потому что стоять самой становилось всё труднее. — Мой новый дом и повозка. Там, внутри, мои друзья и беженцы. Нам нужно укрытие, Брокен. Совет объявил на нас охоту.

Лицо гнома мгновенно закаменело. Брови сошлись на переносице, превратившись в одну густую черную линию.

— Совет, — сплюнул он под ноги густую слюну. — Эти крысы в шелках. Они присылали гонцов. Требовали выдать всех техномагов, какие здесь появятся.

— И что вы ответили?

— А что мы могли ответить? — Брокен хищно оскалился, поглаживая бороду. — Послали их в Бездну, к демонам. Сказали, что на вольных землях законы Совета имеют вес не больше птичьего пуха. Но мы готовились, знали, что они могут прийти не с пергаментами, а с огнем.

Он махнул рукой куда-то в сторону кузниц.

— Эй, Торин! Глор! А ну, покажите Мастеру наши аргументы!

Двое коренастых гномов — один из них был тот самый кузнец Торин, которого я помнила по вечерам в харчевне — с готовностью бросились к большим промасленным чехлам, укрывавшим что-то массивное у стены склада.

Рывок и ткань упала, а я невольно ахнула. На солнце хищно блеснула полированная латунь и темная сталь.

Паровые пушки. Четыре штуки. Мощные, приземистые, установленные на тяжелые поворотные лафеты. Толстые стволы, обмотанные змеевиками медных трубок систем охлаждения, манометры с дрожащими стрелками, массивные казенники с винтовыми затворами. Это было не кустарное производство. Это была высшая техномагия.

— Чертежи твоего отца, — с гордостью сказал Брокен, заметив мой изумленный взгляд. — Марк оставил их нам много лет назад. Сказал: «Когда-нибудь придут времена, когда магия станет врагом. Тогда железо и пар скажут свое слово». Мы хранили их в Арсенале Глубин, смазывали, берегли, а неделю назад выкатили.

Я подошла к ближайшему орудию, провела рукой по холодному металлу ствола. Идеальная шлифовка. Подгонка деталей, волос не просунешь.

— Бьют разрывными ядрами на полтысячи шагов, — пояснил Торин, подходя ко мне. — Паровой удар такой силы, что магические щиты средней мощности лопаются как мыльные пузыри, а если зарядить картечью…

— Надеюсь, до этого не дойдет, — тихо сказала я.

— Мы готовы, Мей, — серьезно сказал Брокен, положив руку на казенник пушки. — Весь клан встанет за тебя. Ты спасла наших детей и жен, когда остановила воду. Теперь наша очередь платить по счетам.

Из Башни начали выходить мои спутники. Сначала Тара с Лукасом, который вцепился в её пояс. Потом Сорен, поддерживающий Марту с Пенни. Следом, щурясь от света, выбрались старики — Грим, Хорт и Молчун. Они с опаской косились на толпу гномов, но увидев пушки, Хорт аж присвистнул и, забыв про страх и боль в суставах, поспешил к механизмам.

— Ого! — донеслось до меня его восторженное ворчание. — Паровая компрессия с двойным контуром? Кто собирал? Блестяще! Какая чеканка клапанов!

Гномы, увидев живой, профессиональный интерес к их «игрушкам», тут же обступили старого техномага, и через минуту они уже обсуждали преимущества латунных прокладок над медными так, словно были старыми приятелями.

Брокен перевел взгляд на Сорена. Лицо гнома потемнело.

— Инквизитор, — процедил он, и рука его снова потянулась к топору. — Мей? Это же Пепельный.

— Он не враг, — я быстро встала между ними. — Сорен спас нас. Он пошел против Совета, против своих, обнажил меч на своих братьев, чтобы вытащить нас из темницы. Он теперь такой же изгнанник, как и мы. За его голову назначена цена.

Гном недоверчиво хмыкнул, сверля мага тяжелым взглядом из-под кустистых бровей. Сорен выдержал этот взгляд спокойно, не отводя глаз и не кланяясь.

— Я больше не служу Совету, глава клана, — сказал он ровно, с достоинством. — Мой меч и моя магия теперь служат только защите этих людей.

Брокен помолчал, взвешивая слова, словно золотой песок на весах, потом коротко кивнул.

— Ладно. Враг моего врага… и всё такое. Но я буду приглядывать за тобой, маг. Один неверный шаг и узнаешь, как тяжел гномий топор.

— Мей, — тихий, шелестящий голос Молчуна заставил меня обернуться.

Старик незаметно подошел и стоял рядом, опираясь на свою палку. Он выглядел еще более прозрачным и изможденным, чем обычно, но глаза горели лихорадочным блеском.

— Тебе нужно прервать связь, — сказал он, нетерпящим возражений тоном. — Окончательно. Ты держишься на одной силе воли. Если ты упадешь здесь, магический откат может повредить Башню, а нам нужна эта крепость живой.

— Я хотела… — начала я, глядя в сторону Железной Горы, где под толщей камня спал Голем. — Я думала проверить шахту. Может быть, разбудить Стража…

— Нет! — резко, почти грубо оборвал меня Молчун. — Даже не думай. Сейчас слияние с Големом убьет тебя.

— Старик прав, — поддержал его Брокен, услышав разговор. — Иди домой, девочка. В харчевню. Мы присмотрим за твоей Башней, выставим охрану из лучших воинов. Твои друзья будут в безопасности, накормлены и обогреты.

Домой. Слово отозвалось в сердце сладкой, тянущей болью. Харчевня. «Три таракана». Место, где всё началось.

Я кивнула, чувствуя, что мир вокруг действительно начал слегка расплываться, а звуки становились глуше, словно я погружалась под воду.

— Хорошо. Идемте.

Мы прошли через площадь, сопровождаемые уважительными взглядами гномов. Толпа расступалась, образуя живой коридор. Я шла, едва переставляя ноги, опираясь на руку Тары, которая возникла рядом в нужный момент.

Знакомые улочки. Знакомые запахи — угольный дым, жареное мясо, свежий хлеб из пекарни, острая нотка горных трав. Вот лавка зеленщика, вот мастерская сапожника. Ничего не изменилось, и в то же время изменилось всё. Я вернулась другой.

И наконец она…

Вывеска «Три таракана» всё так же скрипела на ветру, хотя одна петля совсем проржавела и грозила вот-вот оборваться. Окна запылились, ставни были закрыты, словно веки спящего. Дом выглядел покинутым, сиротливым, немного обиженным на хозяйку, которая бросила его так надолго.

Я достала ключ, который хранила у себя всё это время в кармане, как самый дорогой талисман. Руки дрожали, когда я вставляла его в замочную скважину. Щелчок. Скрип. Дверь отворилась тяжело, неохотно, пахнуло застоявшимся воздухом, сухой пылью и холодом нетопленого жилья.

— Ну, здравствуй, — прошептала я, переступая порог.

Внутри было темно и тихо. Лучи света падали из открытой двери на пол, выхватывая мириады кружащихся пылинок. Столы стояли на своих местах, стулья перевернуты вверх ногами на столешницах — так мы их оставили перед отъездом, кажется, целую вечность назад. Слой пыли на барной стойке был таким толстым, что на нем можно было писать.

Но стоило мне сделать шаг внутрь, как дом словно вздрогнул. Половицы под сапогом скрипнули не жалобно, а приветственно. Сквозняк пробежал по залу, шевеля занавески, словно дом сделал вдох.

— Здесь… холодно, — поежился Лукас, прижимаясь к Таре.

— Сейчас согреем, — сказала я, направляясь на кухню. Это было самое главное место. Сердце дома.

На кухне царило мертвое, застывшее безмолвие, от которого становилось жутко. Печь стояла холодной каменной глыбой. Мои механические помощники замерли там, где я их оставила, погрузив в глубокий магический сон перед отъездом.

«Толстяк Блин» в углу, похожий на груду ржавого металлолома, его латунные бока потускнели. «Жук-Крошитель» на полке, покрытый плотным коконом паутины. «Половичок» свернулся клубком у стены, его щетина посерела от пыли, превратившись в грязный ком.

Я подошла к печи. Это было первое, что нужно сделать. Сердце должно биться.

Положила ладони на холодные, шершавые кирпичи. Закрыла глаза. Глубоко вдохнула, концентрируясь, собирая остатки воли. Серебряные шрамы на груди отозвались привычным теплом, но слабым, едва заметным. Я не стала черпать силу из себя — я была пуста, как пересохший колодец. Я потянулась к самому дому, к спящим лей-линиям, что проходили под фундаментом, к остаточной магии, которой были пропитаны эти стены за годы работы отца и моей жизни здесь.

— Просыпайся, — шепнула я, посылая импульс. — Я вернулась. Мы вернулись. Ну же, родная…

Искра сорвалась с пальцев, ушла в кладку.

Секунда тишины. Другая.

А потом тихий, нарастающий гул, идущий из самых недр. Щелчок где-то в глубине дымохода, словно кто-то щелкнул пальцами. В топке, словно сам по себе, без дров и огнива, занялся огонек. Сначала робкое, синеватое, потом всё ярче, оранжевее, веселее. Стрелки на манометрах дрогнули, сдвинулись с мертвой точки и поползли вверх. Кирпичи под ладонями начали теплеть, наливаясь жизнью.

Печь вздохнула, выбросила облачко пара через клапан с шипением и загудела ровно, уверенно, как сытый кот.

Я улыбнулась, чувствуя, как по щекам текут слезы.

Подошла к тестомесу. Коснулась его холодного бока, смахнула слой пыли.

— Вставай, лежебока. Хватит спать, пора кормить гостей.

«Толстяк» вздрогнул всем корпусом. Внутри него застучали шестеренки, проворачиваясь со скрипом застоявшегося масла. Он издал звук, похожий на чихание, выпустил клуб пыли из вентиляции, и его массивные крюки медленно, с натугой провернулись. Латунный шарик на макушке подпрыгнул, ударившись о скобу: «Дзынь!».

Живой.

Я шла от одного к другому, как целитель обходит поле битвы, поднимая раненых.

«Жук-Крошитель» — щелчок по панцирю, и его ножи весело закрутились, сверкая в свете печи: Вжик-вжик-клац! Он пошевелил усиками-антеннами, словно приветствуя меня, и деловито пополз по полке.

Из-под раковины, гремя жестяным тазом, вылез «Паучок-Мойщик». Он казался обиженным, постукивал лапками по полу требовательно: «Где вода? Где мыло? Почему я сухой?».

— Сейчас, сейчас, маленький, — я открыла медный вентиль над раковиной. Трубы загудели, кашлянули ржавчиной, и вода, к счастью, потекла — гномы следили за общим водопроводом торжища.

И наконец, из-под стола выкатился «Ветошкин». Мой любимец, самый простой и самый преданный. Он смешно переваливался на трех ножках, его медная голова-котелок сияла даже под слоем пыли. Он подбежал ко мне, ткнулся в сапог, как щенок, и загудел, вибрируя всем корпусом.

Кухня наполнилась звуками. Гул, стук, скрежет, звон, шуршание, плеск воды. Механическая симфония жизни, лучшая музыка, которую я когда-либо слышала.

Я стояла посреди этого шума, и слезы катились по щекам, оставляя дорожки на грязном лице… я дома.

— Живой дом… — прошептала Марта. Она стояла в дверях, прижимая к себе Пенни, и смотрела на происходящее с благоговением, словно попала в храм. — Никогда такого не видела.

Лукас уже сидел на корточках перед «Ветошкиным», что-то шепча ему и пытаясь почистить его бок рукавом своей куртки. Механизм доверчиво подставлял бока.

— Ты устала, — Тара развернула меня к себе, заглядывая в глаза. — Посмотри на себя, ты сейчас упадешь.

— Я должна… приготовить ужин, — пробормотала я, пытаясь сделать шаг к кладовой. — Все голодные. Брокен, наверное, пришлет провизию, но…

— Нет, — отрезала орчанка тоном, не терпящим возражений. — Ты сядешь вот здесь, а мы приготовим.

Я опустилась на скамью, чувствуя, как ноги перестают держать. Силы совсем кончились, я выложилась до дна…

Марта тут же включилась в работу с деловитостью опытной хозяйки. Она нашла котелки, крупу, вяленое мясо. «Жук» радостно принялся кромсать овощи, которые нашлись в закромах (вялая морковь и лук, чудом сохранившиеся в холодном погребе). «Толстяк» требовательно гудел, прося муки для лепешек.

Через час кухня была наполнена ароматами еды, тепла и жизни. Мы сидели за большим столом, все вместе: я, Тара, Лукас, Сорен, Марта, Пенни и старики-техномаги, которые тоже подтянулись из башни, привлеченные запахом ужина и теплом. Грим сидел, блаженно щурясь на огонь в печи, Хорт спорил с «Толстяком», утверждая, что у того нарушена центровка вала, а механизм в ответ возмущенно пыхтел паром. Молчун сидел в углу, наблюдая за «Ветошкиным», и на его лице блуждала редкая, едва заметная улыбка.

После ужина Марта заварила мне самый горький отвар, который я когда-либо пила, но, возвращающий силы.

— Пей, — сказала она строго, ставя передо мной дымящуюся кружку. — И в постель.

Я выпила, поморщившись. Горечь обожгла горло, но тепло тут же разлилось по жилам, даруя покой.

Тара помогла мне подняться наверх, в мою старую спальню. Здесь тоже пахло пылью, но белье в сундуке оказалось сухим и чистым. Я рухнула на кровать, даже не раздеваясь, сил хватило только стянуть сапоги.

Голова коснулась подушки, и мир начал стремительно удаляться. Последнее, что я слышала — это скрип половиц в коридоре (Сорен, как всегда, остался на страже у двери) и тихий, успокаивающий гул печи внизу. Сердце дома билось ровно…