Хозяюшка Покровской крепости. Книга 2

Глава 35.

- Машенька, Дмитрий Трегубов просил разрешения за тобой ухаживать, — опекун чуть приобнял меня, делясь теплом. - Я не стал возражать, но сразу предупредил, что тебя неволить не буду. Решение о замужестве, будешь сама принимать, — улыбнулся открыто, не скрывая задора в глазах. - Только ты так сразу парня не пугай своей деловитостью.

- Поздно, — усмехнулась в ответ. - Он уже видел, как я в больнице лекарями командовала и доктора отчитывала, — вздохнула нарочито тяжело. - Пусть теперь сам пеняет на свой выбор.

На самом деле, этот парень мне действительно понравился. Моё нежелание выходить замуж слегка пошатнулось, хотя никто не делал мне предложений, и даже намёков на серьёзные отношения я не получала. Но в нём было что-то, что задело струны моей души. При взгляде на улыбку и шоколадные глаза, как у его отца, внутри у меня вспыхнуло тепло.

«Неужели я влюбилась? Разве такое возможно? Я вижу его всего второй раз в жизни, и уже такая реакция» , — терзали меня сомнения.

Мы вышли с Иваном Фёдоровичем на улицу и присели на скамейку под раскидистой яблонькой. Цвет давно уже облетел, но в воздухе витал ещё тот особый яблочный аромат, смешиваясь с запахом земли и навоза, совсем как в деревне. Ночь уже вступила в свои права. Полная луна давала достаточно света, чтобы рассмотреть двор и груженые повозки. Небосвод был усыпан бриллиантами звёзд, но я быстро нашла среди этого множества Большую Медведицу и Полярную звезду.

- Мне это семейство понравилось, — продолжил начатую беседу. - Олег Дмитриевич обстоятельный и хозяйственный, без спеси, как у дворян из новых бывает. Как тебе парень?

- Красивый, но с лица воды не пить. Терпеливый. Когда на живую штопала, ни разу даже не пискнул. Больше ничего сказать не могу.

- А ты не торопись, но к Дмитрию присмотрись хорошенько. Парень он сто́ящий, если у вас сладится, то я буду спокоен за тебя, — вздохнул тяжело с какой-то затаённой грустью.

- Иван Фёдорович, вам бы впору самому семьёй обзаводится и собственных деток нянчить, а вы со мной всё возитесь.

- Всему своё время, — чуть ослабил объятия. - Вот пять лет ещё отслужу, тогда можно и о семье подумать. Не каждая ведь согласится жить при гарнизоне.

«Куда только девицы смотрят? Было бы мне годков поболее, может, и Калашников в мужья бы сгодился, а так больно староват для меня» , — подумала с сожалением, но быстро отогнала эту дурную мысль.

Опекун рассказал, что Зарян Бабичев предлагает отправиться на Дальний Восток после окончания службы, а затем и в Америку. Российская империя подобно молодому орлу, расправляет крылья, заселяет новые земли, где остро требуются люди с искрой в глазах.

В то время как на Западе дряхлеющая Османская империя уступала свои позиции, а некогда грозные каганаты теряли былое величие, в Европе клокотали стычки и волнения, словно предгрозовые зарницы, дающие надежду люду на освобождение от чужеземного ига. Цинская империя, смирив непокорных джунгар, обратила свой взор к далёким берегам за океаном, но, несмотря на это, торговые пути меж нашими государствами не оскудевали, а, напротив, полнились златом и диковинными товарами.

Однако пройдёт совсем немного времени и мирная жизнь в стране закончится. Вновь найдутся желающие урвать себе добрый кусок земли от России. И тогда, как и прежде, придётся подниматься на защиту рубежей и обжитых территорий, где успели пустить корни подданные государыни-матушки.

- За последние года армия наша укрепила позиции. Реформы Петра Алексеевича не прошли даром, — продолжал политинформацию Калашников. - Вот только наследие его продолжать необходимо, а людей мало, которые горели бы всей душой за дело. Здесь в Тобольске будет безопасно и спокойно. От границ далеко, военная мощь имеется. — развернулся ко мне лицом, хотя в сумерках разглядеть выражение и прочесть эмоции я не могла, но всё выдал чуть взволнованный голос. - Машенька, хорошо, если ты останешься с Гуреевыми. Варфоломей Иванович с Надеждой Филиповной станут тебе хорошей опорой.

Слова опекуна меня насторожили и взволновали.

- Иван Фёдорович, вы будто собрались со мной прощаться, — прервала речь мужчины. - О дурном даже не думайте. Я буду ждать вашего возвращения и молится о здравии. Кто меня под венец к жениху поведёт?

Ответом послужила молчание, поэтому дальше рвать душу не стала. Пусть с опекуном мы не так часто общались, но я всегда чувствовала заботу и внимание. Этот человек стал защитой и опорой в тяжёлую минуту. В сумраке сиротства Машеньки он стал маяком надежды, не требуя ничего взамен – ни тогда от испуганной девчушки, ни сейчас, когда я вновь нуждалась в его поддержке.

Мне было блаженно просто сидеть рядом с ним в тишине, внимая шёпоту листвы, словно сотканному из звёздного света, и таинственному крику ночной птицы, разрезающему бархатную тьму. Такую близость, такое родство душ, не испытываешь с каждым встречным. Пусть не связаны мы кровью, но годы переплели наши судьбы в неразрывный узор, сделав нас ближе, чем родные...

Солнце только-только начало окрашивать золотом маковки церквей, а воздух был по-утреннему прохладным. Я стояла рядом с Гуреевыми, кутаясь в шаль, и смотрела, как суровые лица казаков озаряются первыми лучами. Каждый из них был полон решимости и отваги, готовый к любым испытаниям. Дорога до Оренбурга у них займёт почти двадцать дней, если не случится непредвиденных ситуаций.

Когда пришло время прощаться, Иван Фёдорович подошёл ко мне. Он крепко обнял меня и посмотрел, словно пытаясь запомнить каждую черту лица.

- Береги себя, Машенька, – прошептал он, – И верь, что я вернусь.

Я лишь кивнула в ответ, не в силах произнести ни слова. Слёзы подступили к глазам, но я старалась сдерживаться, чтобы не показывать свою слабость.

Отряд двинулся в путь, а я долго стояла, провожая их взглядом. Фигуры солдат становились все меньше и меньше, пока не исчезли за поворотом. В душе поселилась тревога, но я гнала прочь дурные мысли. Я верила, что Иван Фёдорович вернётся. Я буду ждать его и надеяться на скорую встречу.

Жизнь тем временем шла своим чередом...

Бричка легко неслась по подъездной аллее. Уже издали открылась взгляду суетливая картина на пустыре за больницей. За время моего отсутствия здесь кипела работа: зияли свежие траншеи, обрамляя будущий фундамент, и громоздился камень. Нескончаемая вереница телег, груженных строительным материалом, тянулась к стройке, словно муравьи, спешащие к муравейнику.

«Лихо взялись за дело! Такими темпами строительство закончат быстро», — подумала с восхищением.

Среди трудящихся взгляд выхватил каторжан. Они резко выделялись среди остальных рабочих. На них словно печать лежала: измождённые лица, одежда, хранящая пыль дальних дорог, и движения, исполненные какой-то тягучей, выматывающей медлительности.

Зрелище это врезалось в память. Не было в них ни бунтарского огня, ни злобы, лишь смирение, отпечатавшееся на каждой черте лица. Словно жизнь – долгая и мучительная – выпила из них все соки, оставив лишь пустую оболочку, механически выполняющую свою работу. Даже солнце, казалось, избегало касаться их, словно боялось запятнать себя их горем да безысходностью.

Их кандалы – не просто железо, сковывающее движения, а символ сломленной воли, загубленной судьбы. Каждый удар кирки, каждый взмах лопаты отдавался эхом не только в каменистой почве, но и в сердцах тех, кто наблюдал за ними. Они были живым напоминанием о том, как хрупка свобода.

Кто они? За какие преступления они были обречены на такую участь? Вопросы роились в голове, но ответов не было. Оставалось лишь осознание глубокой трагедии, разыгрывающейся прямо перед глазами.

На их фоне даже тяжёлый труд казался обыденным, почти лёгким. Они служили контрастом, подчёркивающим ценность простых радостей жизни, возможностей, которые принимались как должное.

И пожалуй, самое страшное – это осознание того, что их история, скорее всего, останется неизвестной. Многие из них уйдут, не оставив следа, просто растворятся в пыли дорог, а мир, возможно, даже не заметит их исчезновения.

Это не первая моя встреча с кандальниками. Но каждый раз на душе становится тягостно. Видеть этих людей, закованных в железо, с потухшим взглядом – зрелище, которое не может оставить равнодушным. Они живое напоминание о жестокости мира, о несправедливости и человеческой низости.

И каждый раз, глядя на этих несчастных, я осознаю, как хрупка человеческая жизнь и как легко её можно сломать. И в сердце зарождается надежда, что когда-нибудь этот мир станет лучше, справедливее и милосерднее, а кандальники исчезнут навсегда.

В больницу я входила в глубокой задумчивости...

- Машенька, мы тебя заждались, — перехватил меня вихрь в виде Аннушки и закружил на месте. - Пока тебя не было, Георгий Васильевич с лекарем Тереховым вернулись. Мы столько корешков перечистили, что я теперь на них спокойно смотреть не могу.

- Здравствуй, Анечка. Я тоже рада тебя видеть, — обняла чуть крепче.

Подруга продолжала тараторить, увлекая меня за собой по коридору. Рассказывала про новых больных, которые поступили с травмами и отравлениями, о выписке предыдущих и о рабочих со стройки, заглядывающих к ним периодически. Успела накинуть свою рабочую форму. Слушала я Анну рассеянно, мысли витали где-то далеко.

- Лиза помогает отвары варить, — скривилась, словно вспомнила, о чём-то неприятном. - Как она может эту вонь выносить? — вырвала меня из размышлений своим вопросом.

- А как ты хотела? Вспомни наш первый день в больнице. Ты совсем от дурных запахов, видимо, отвыкла за это время, что мы наводим порядки.

Мы вошли в просторную комнату, где доктор Молчанов со своими помощниками занимались приготовлением мазей и настоек. Запах здесь стоял действительно невыносимый, смесь трав и кореньев щекотала в носу, заставляя невольно морщиться. Лизавета, увидев меня, бросила помешивать варево и кинулась навстречу. В её глазах читалась неподдельная радость.

- Машенька, ты вернулась! Мы столько интересного успели разобрать с Георгием Васильевичем, — буквально фонтанировала довольством подруга, размахивая небольшим половником.

Доктор в неизменном переднике, приветливо кивнул из-за вороха бумаг. В небольшой больничной лаборатории царил творческий хаос: колбы, реторты, корзинки и туески с сухими травами, склянки с непонятным содержимым, аламбик, отливающий медным блеском, на небольшой печи в углу и исписанные формулами доски создавали впечатление улья, кипящего научной жизнью.

Над закопчённым котелком колдовали лекари, их лица хмурились в задумчивости. Моё появление, казалось, разрешило их сомнения. На приветствие откликнулись почти сразу, а взгляд Алексея Степановича и вовсе озарился неподдельной радостью.

- Надеюсь, я ничего важного не пропустила? — с улыбкой поправила косынку. - Где нужны мои руки и знания?

Я обожала эту атмосферу. Здесь, в лаборатории, витали не только запахи трав и других веществ, но и дух открытий, жажда познания и вера в то, что лекарская наука может изменить мир к лучшему и поможет победить самые страшные недуги.

Может, я заразилась этим чувством на занятиях по естествознанию у Ивана Никаноровича? Горелкин сам излучал такой энтузиазм, что хотелось работать рядом с ним без оглядки на время и ресурсы. Только не все мои одноклассницы его понимали и разделяли такое рвение.

Мы делали заготовки по рецептам Агафьи. В больнице должен храниться определённый перечень лекарств, но большинство из них доктор планировал прежде опробовать, а затем самостоятельно делать выводы в их пригодности. Такой подход мне даже импонировал, так как Георгий Васильевич не полагался слепо на веру.

- Одна и та же травка может усиливать или ослаблять действие отвара, — пояснял он нам доходчиво. - Многие из рецептов мне известны, но некоторые добавки заставляют задуматься.

- Я когда первый раз это обнаружила, то также насторожилась. Однако Михаил Парамонович делал лекарства из того, что было у нас в наличие. Не все травы или сборы мы могли купить у нас в Покровской, — делилась собственным опытом. - Но знахарке я доверяю. Ведь не одного тяжёлого больного поставила на ноги, когда от них отказались лекари.

Мы могли открыто рассуждать и спорить с доктором, и это вызывало у подруг в первое время неподдельное изумление — они таращились на нас выпученными глазами. Всё-таки женщинам, а тем более подросткам, многое оставалось недоступным из-за гендерных и возрастных различий. Но со временем их изумление сменилось любопытством.

Теперь, оглядываясь назад, я благодарна тем спорам. Они не только расширили наши горизонты, но и научили бороться с предрассудками. Женщины в науке и медицине теперь — не редкость, если дать им шанс. И мы, подростки, стали первыми, кто этот шанс использовал. Пусть он появился благодаря государыни, которая была заинтересована в развитии женского образования. Вот только из нашего класса не многие решили воспользоваться такой возможностью.

Периодически в дом Гуреевых начал заглядывать Дмитрий Трегубов. Сначала он просто передавал какие-то письма от отца. Варфоломей Иванович планировал какое-то совместное дело с Трегубовым, но всё держал пока в строжайшем секрете. Что-либо выпытать не вышло даже у Надежды Филиповна, а моя голова была занята совершенно другим.

Постепенно общение с Дмитрием стало ненавязчивым, хоть и полным невидимой глубины. Даже в эти непринуждённые мгновения моё сердечко трепетало с каждым его словом, как будто предвкушая что-то волнующее. Мы не говорили о чувствах и не затрагивали слишком личных тем, так как общение происходило в присутствии женской половины Гуреевых или моей помощницы Дарьи. Наедине нас не оставляли.

«За моей честью бдят», — пришло понимание очень быстро.

Подругам о встречах с Трегубовым-младшим я не рассказывала. В их глазах Дмитрий оставался завидным женихом, сыном богатого дворянина и моим первым пациентом в больнице. Не хотелось вызывать пересудов и завистливых взглядов, берегла, как тайну зарождающееся чувство. Да и признаться, до конца я ещё не понимала, что именно меня так влечёт к этому человеку.

Каждый приход парня стал для меня как дыхание свежего воздуха, встряхивающего привычный ритм моих будней. Дмитрий чаще всего сидел напротив, его глаза искрились умом и теплотой. Наша беседа плавно перетекала из одной темы в другую, словно река, проникающая во все уголки мира. Мы говорили о научных трудах и литературе, делясь любимыми произведениями и чувствами, которые они у нас вызывали. Каждое новое открытие о Дмитрии обостряло моё желание узнать его ещё больше. Я чувствовала, как он становится частью меня, а с каждым словом, произнесённым им, я погружалась в неизведанный мир, позволяя себе мечтать о том, как мы могли бы путешествовать, исследуя новые горизонты вместе.

Мы обсуждали книги, путешествие в Тобольск из родных мест, наши мечты — казалось, что в каждом слове я слышу отражение себя, своих желаний и стремлений. Иногда спорили, особенно об освоении новых территорий, отправки из Тобольска новых отрядов с разведкой по морскому или сухопутному пути, получая от этого настоящее удовольствие.

– Мария, скажите честно, вас не тревожит судьба этих земель? Тобольск – это всё же обжитой город, а там… дичь непролазная, да и только, — парень даже не пытался скрыть хитрые огоньки в глазах, становясь всё больше похожим на отца.

– Дмитрий, тревожит, конечно. Но разве можно оставаться равнодушным к такому шансу? Новые земли – это новая жизнь, новая надежда для многих.

Могла рассказать ещё и о новых ресурсах, но не спешила выкладывать разом всю информацию.

– Надежда, говорите? А что ждёт этих людей? Неизвестность, тяжёлый труд, оторванность от Родины.

– Труд всегда был основой жизни. А оторванность… разве здесь, в тени больших городов, они чувствуют себя ближе к России, чем на передовой, расширяя её границы?

– Вы рисуете заманчивую картину, Мария, но я боюсь, что реальность будет куда суровее, — не смог скрыть укора, немного раззадорив этим.

– Боитесь? А я вижу в этом вызов, возможность проявить себя, построить нечто великое.

– Допустим, так и есть, — согласился будто с неохотой.

Пришлось приводить пример из собственной жизни в Покровской крепости и развитии поселения из нескольких дворов до крупной деревни с церковью и постоялым двором на тракте. Об открытии новых мастерских и развитии овощеводства, способного предотвратить голод при неурожае зерновых, как было, например, в Черноземье или Поволжье. Когда-то и на тех землях была лесостепь и свободно бегали волки, а сейчас даже казахи стараются поселиться поближе к гарнизону и растущему населённому пункту.

С каждым днём приход Дмитрия Трегубова становился для меня всё более важным. Я ждала его с волнением, наполняя время ожидания мыслями, что мы обсудим снова. Каждый час, проведённый в его компании, становился маленьким праздником — в нём было больше, чем просто разговоры; была жизнь, наполненная значением.

Однако я понимала, что за этой лёгкостью общения скрывается нечто большее. В его присутствии я чувствовала, как моё сердце распускается, словно цветок, жаждущий солнца. Но вместе с радостью приходило и беспокойство.

«Неужели он тоже чувствует эту невидимую связь, или же я просто живу в мире своих фантазий? Каждый встречный взгляд наполнял меня надеждой, но оставляло и сожаление. Что будет дальше?» — мучилась вопросами.