Хроники Затерянных Станций. Часть 1. Дом

Глава 11. Т — значит торг. Часть 1.

Одна из стадий принятия – это торг. Все в мире люди любят торговаться. Наверно, потому что мы когда-то произошли от древних обезьян. Люди такие же хитрые, никто не любит без боя сдаваться. Каждый тянет на себя кусочек выгоды, уловок – просто целый океан! Украсть, заиметь всё бесплатно или выманить то, что дешевле. Человек по натуре продажный, остается загвоздка в цене. Торговаться во всем и всегда, в любом споре, сделке и деле. Халявщики любят считать даже зубы в дарёном коне.

Целый мир живёт на том, что кто-то платит, а кто-то очень любит продавать. Даже дружбу, эмоции, любовь. Их, правда, редко кто действительно берёт. С кого–то можно поиметь большую «прибыль», а с кого-то просто нечего и взять. Но, как считается в одной старой пословице, тот, кто ищет, тот всегда найдёт.

Кудряш развалился в драном кресле, спиной ко всем побродяжкам, он положил на колени карту Мира, и что-то ручкой ловко чертил. Ходы? Пути отступления? Кто ж знал главарски́е замашки. Длинный же за своим другом внимательно, зорко следил, сидя за общим столом, кулаком подпирая щёку. А в голове вертелась догадка: "Специально хочет позлить? Обещал же и мне показать..! Вот ведь же Брут синеокий..!" Кудряш даже не взглянул в сторону зама, хотя тот и продолжал его "сверлить".

Все скитальцы тяжко молчали, одни лишь часы мерно тикали. Время стремительно мчалось, ему не замедлить свой бег. И лишь малютка-Зефирка рядом с хлебом секунды заныкала, но, увы, остался не удел такой разумный от природы человек.

За этот день здесь все перессорились. База крошилась, как мел. Те столпы, что здесь были оплотом, треснули раньше всех. Правду говорят, рушится там, где ты и подумать не смел, а на фоне набатом раздается такой алчный и злорадный, грубый смех.

Длинный оглядел их владения: Беда вышивала в углу, изредка смеряя гневным взором Лиху, что пыталась рисовать. Воробей подметала в главном зале, крепко сжимая метлу, игнорируя Молчуна и Шептунью, что её успели достать. Лисица закрылась на кухне, и что-то варила в кастрюле: вниз тянулся яркий и сочный, насыщенный мясной аромат. Мешаясь с запахом петуний, что обычно зацветали в июле: табачные нотки и мёд. Длинный опустил зелёный взгляд.

– Так и будем играть в молчанку? – громко задал он первым вопрос.

– Если б мы в неё и, правда, играли, то ты сейчас бы продул, – грубовато и с каплей сарказма Молчун свою лепту внёс.

– А я, толстяк, не шучу, – Длинный губы надул.

Кудряш приподнял свою бровь и карту тряхнул, расправляя. Он оглянулся на друга: их взгляды пересеклись. Лидер качнул головой, зама к себе приглашая, и резко дёрнул ногой, мол, чего застыл? Поторопись!

Длинный встал и тихой быстрой рысью скользнул за спи́ну грозному лидеру. Нависая над дряхлым старым креслом, блондин сощурил глаза.

– Пора примириться, как считаешь? Пускай мы друг друга обидели, в ссоре жить отвратительно трудно, – сказал кудрявый.

– Я только за, – зам протянул ему мизинец. Так все делали в детстве. Простое движение, а веет каким-то давним теплом. Главарь светло улыбнулся: второе хорошее средство, чтоб "вычеркнуть" враз все обиды, чтобы посеять добро.

– Чтож... – с лёгкостью лидер ответил на "рукопожатие", но как только пальцы их сцепились, главарь резко дёрнул на себя: зам перегнулся через спинку кресла.

– Ты чего, кудрявый?! Проклятье! Так и руку недолго сломать! Что нашло, емаё, на тебя? – Длинный старался не двигаться, чтоб не травмировать локоть.

– Так я ж самодур, ты забыл? – ехидно усмехнулся Кудряш. – Память девичья, – лидер вскинул брови и стал назидательно цокать. – Напомнить тебе о промашке – моя «королевская блажь»!

– Один-один, – блондин рассмеялся. – Но не мог бы ты меня отпустить?

– Как скажешь, дружище, как скажешь, – главарь пальцы разжал. – Я про карту пройдохи Толкача за эти дни уж успел позабыть. Вот только вытащил, считай, из тайника, иначе б наш Кащей её "зажал".

– Мне не понять, как можно быть таким жадным, – шепнул зам, облокотившись о спинку.

– Увы, но таковы обстоятельства. Как ты заметил, мы все не без греха, – главарь поставил в центре карты жирный крест. – Узнаешь эти места?

– Нет, все в новинку. Местный паб с горячими красотками?

– Длинный, ну что за чепуха?! – Кудряш тыкнул зама ручкой в бок, и тот сразу зыхныкал, зао́йкал. – Тут раскинулись владения «Лисов», на их землях есть один завод... Там когда-то делали насосы, – выдал главарь. – Ну и не только.

– Каков план? – блондинчик вскинул брови: неожиданный больно поворот.

– Мы починим наше Хранилище и утрём всем рыжим тварям длинный нос! – так кудрявый намекал, что, мол, не стоит на чужое свое ры́ло разевать. Длинный почесал пальцем висок:

– А мы сможем?

– Глупый вопрос. Мы обязаны, должны. Считай, как хочешь!

– Значит, сможем, надо полагать, – Длинный вздохнул. – Когда?

– Пока не знаю, – лидер встал, на зама посмотрел. – Чем раньше, тем лучше, что скажешь?

– Стало быть, на следующей неделе.

– Что-то ты какой-то больно вялый. Отсидеться на Станции хотел? – усмехнулся лидер, хрюкнув тихо.

– Нет, ты не прав, вожак. Я точно в деле! Просто… База развалится раньше.

– Я бы хотел подробности узнать, – Кудряш свернул в рулон большую карту. – Ты знаешь то, о чем не знаю я?

– Пока ты там за Станцией шлялся, здесь была буря. Все ругались.

– Вашу ж мать…

– Как видишь без тебя одна разруха, – Длинный нахмурился. – Мы словно не семья.

– Решим, – Кудряш сложил пальцы в кулак и легонько ткнул блондина в грудь. – У меня было время, чтоб подумать: никого дороже вас всех просто нет.

– Какой ты все-таки, главарь, сентимента́льный.

– Заткнись, – тот ухмыльнулся чуть-чуть.

– Молчу-молчу, – зам поднял руки вверх, и вдруг Синица выплыла на свет. Она смотрела на них издалека, свой длинный локон в пальцах гоняя. Кудряш, рот приоткрыв, взглянул на птицу, а после прикусил свою губу.

– Я раздолбал её передатчик… – Кудряш взгляд опустил, слова роняя.

– А я думал, ты его спрячешь, – зам окинул его взором.

– Угу. Я хотел, – признался лидер. – Но не смог. Мной владели злость, гнев и обида. Я взял камень, представляя рожу Лиса, и безжалостно прибор её разбил. Она меня за это не простит…

– Нет, птица не покажет и вида, что ты ее каким-то своим словом случайно иль нарочно разозлил.

Кудряш тяжко вздохнул.

– Ну ладно, Длинный, проехали, – а после громко скомандовал. – Внимание, ребята, общий сбор!

Синица глянула на зама с вопросом: "Неужели мы столкнулись с помехами?! Ох, Длинный, ну что же ты наделал..."

– Нас ждёт долгий и тяжелый разговор, – выдал лидер, едва все собрались: ребята расселись за столом. Вожак переводил свой взгляд с Синицы на Шептунью, Лиху, Молчуна. Воробей приобняла тепло Лису своим ласковым нежным "крылом". – Я знаю, что вы все здесь перессорились.

Шептунья фыркнула:

– То не моя вина!

– И не моя, – толстяк подда́кнул.

– Да уж, да уж, – вклинилась нежданно Воробей. – Ведь вы у нас белейшие средь белых. Да и рыльца кислые в пушку.

– На что ты, дрянь такая, намекаешь?

Воробка хмыкнула игри́венько:

– Забей.

– Слушай-слушай, птицу, Шептунья, а то откусит безмозглую бошку́, – Змей закинул ноги на стол. Вожак смерил его гневным взором. Тот цыкнул и сел поприличней, лицо от Кудряша отвернув.

– Вот об этом я, ребята, и толкую, – давил вожак невиданным напором. – Скажите мне, кто же из вас, любимых, развязал в мое отсутствие "войну"?

– Пха-ха, – усмехнулся хладнокровный.

– Змей, я что-то смешное спросил?

– Да нет, просто это не война... А так. Небольшая перепалка.

– Перепалка? Ну, тогда другое дело, – его Змей порядочно взбесил. – Тогда прости, что отвлекаю от забавы, – Кудряш по столу ударил. – Очень жалко!

Стаканы и тарелки подпрыгнули. Змей как-то весь стушевался. Девочки вжались в диван, табуретки, лавочки, стулья.

– В том, что вы все умеете спорить, никогда я не сомневался. Вы прямо, как стая гиен. Как жужжащий, бешенный улей! А слабо по-другому попробовать? Дорожить, несмотря ни на что?

– Как ты это себе представляешь? Ты, верно, смеешься, вожак. Здесь не принято не осуждать. Здесь бьют ни за что ни про что, – заныл свою песню Молчун. Лидер выдал:

– Что ж, значит так. Нам всем здесь есть что сказать. Обида не взрастёт из пустоты. Мы с вами сыграем в игру, будьте с собою честными, – главный всех оглядел. – Правила очень просты: говорить о нетле́ющих чувствах. Давайте быть друг с друг любезными. И чтобы не быть голословным, я начну с небольшого откровения. Средь вас есть те, кого я ненароком днем ранее злостно обидел. Было слишком отвратительным и гадким, грубым и мерзким мое поведение. Я сам не слышал, что говорил. И что делал, я тоже не видел, – главарь взглянул на Синицу, что так пристально за ним наблюдала. Ее глаза – хрустальные озёра, сквозь которые сочится ясный свет. Душа кудрявого когда-то их коснулась, а после тут же из реальности пропала. – Прости меня, пожалуйста, Синица, но передатчика, к несчастью, больше нет.

Птица поджала бледные губы, но свой взгляд от главаря не отвела. Блондин слегка кивнул, гордясь кудрявым: вот таким и должен быть вожак. Благородным, честным и упрямым.

– Ничего, Кудряш. Твоя взяла. Я и, правда, была слишком беспечной, – кисло улыбнулась. Добрый знак!

Лидер тут же посмотрел на блондина своим долгим, внимательным взглядом.

– Ой, не начинай, главарь, забыли. Я давно на тебя не сержусь! Мне слова прощенья не нужны!

Лидер выгнул брови:

– Это правда?

Длинный почесал пальцем затылок и выпалил серьёзное:

– Клянусь!

Смягчить последствия. Стараться быть «хорошим». ТОРГОВАТЬСЯ за лучший исход. Такой ход предпринял главарь, чтобы всех на Базе помирить. Он подкупал непосредственной искренностью, топил в душах сомненья и лед. И преподнес все в качестве игры. А как такое можно не любить?

Атмосфера в зале каплю разрядилась. Послышался глубокий громкий вздох: это Змей не выносил слащавых действий, но из уважения молчал. А может, мир в нём вдруг перевернулся? А вдруг почувствовал в словах зама подвох, но из ненависти к всем жителям Базы хладнокро́вненький его не обличал? Нет, все было совершенно не так. Он ведь был частью птичьего плана. Мальчик с темным прошлым и мыслями, но прекрасными устоями в душе. Он терпеть не мог, когда царила ложь. Не выносил и крупицы обмана, но на сей раз он сам стал обманщиком. Туше, Змеёныш. Туше!

– Я следующий, – выплюнул Змей. – Хочу тоже приобщиться к вашей труппе. Раз у нас сегодня день излияний самых ярких, негативных эмоций, я хочу сказать, что я устал быть заносчивым, черствым и грубым, но в этом мире иначе нельзя. Мне другого, увы, не остаётся! Я не такой плохой, каким меня считаете. Особенно, Шептунья и Молчун! Да, я любимчик папы, нету спору. Я столько раз в жизни ошибался! – глаза мальчишки бегали по залу, путаясь в складках пространства чуть-чуть. – Но если бы вы знали, как исправить их всех я искренне и честно пытался! – от захлестнувших его чувств парень вскочил, цепляясь пальцами за кромку стола. Он говорил так быстро, суетливо, что воздух в легких быстро закончился. – Мою жизнь не вымыть от грешков и не раскрасить краской добела! – голос парнишки задрожал, как тонкий провод. Будто источник его тела обесто́чился. – Я все гонорары от съемок потратил бо́танам на новые портфели, ведь старые я сбрасывал из окон, или вовсе в унитазе топил. Да, вы можете смеяться, глумиться. Я не заставляю вас поверить! И я осознаю, что нетерпимость, – Змей вскинулся. – Я правда заслужил..! Я ползал на коленях в извинениях пред девочкой, которую обидел. Она из-за меня сменила школу, – Змей прикусил губу. – Но я её нашел. Благодаря связям папаши, которого я больше всех на свете ненавидел. И лишь из-за того, что в своей мерзости он меня стократно обошёл! – лицо Змея потухло. Взгляд – стеклянный. Остановился аккурат на Молчуне, который от испуга дергал ножкой, постепенно двигаясь назад. – О… Ты, наверное, столько… друг мой, хочешь высказать мне..! За то, что я лупи́л и обзывал, и прятал твой последний шоколад… А хочешь… Хочешь извинюсь?! – ошалело воскликнул Змеёныш. – Могу умолять о прощении каждый день и каждую ночь! И как мантру его повторять. Я согласен, я вечный гаденыш! – рассмеялся парень. – Извини! Но ты тоже издеваться не прочь… Помнишь, Лиху уверял, икота – хворь, а она верила – наивное дитя! Сколько раз ты заставлял Лису страдать от того, что кончились припасы, а ты их прятал в своей маленькой каморке, как гнусная паршивая свинья?! Извини, что я сравнил тебя с свиньей! Я так неправ! – он не повел и глазом. – Да, я жесток. Но я не прячу гнусь под маску. Это не моя прерогатива, – Змей повернул свое лицо к Шептунье. – Ведь это очень любишь делать ты. Прости. Прости меня, любезная, за правду! Да, я самая последняя скотина. Но если вдруг ты приоткроешь свои глазки, выйдешь из мира вечной глухоты, ты заметишь, что помимо милых лиц, есть что-то гораздо красивее, – Змей обратился к Беде. – Талантливость и скромность, например. Любовь и дружба, – он улыбнулся птицам. – Но даже их может сделать фальшивыми личная выгода и жажда управлять, – парень осклабился будто бультерьер.

Корить его за злость, «клыки» и хамство то же, что на зеркало ругаться: те, кто счастлив – не причиняет боль и не станет за проступки осуждать. А те, кто ненависть внутри себя копил, в отраженье не будет смеяться. Те, кто сам сломал себе крылья, не научит другого летать.

– Следующий. Я достаточно высказал.

Кудряш похлопал в ладоши:

– Сильно, Змей. Я от тебя не ожидал. Шептунья, скажешь что-нибудь ему в ответ?

Все взгляды переключились на сплетницу, и мурашки побежали по коже. Лицо девчонки ярко пунцовело, будто жаркий утренний рассвет. Она сжимала от гнева кулаки, но все же правила игры соблюдала. Ногти её вонзались в ладони, оставляя кровавые следы. Лисица думала, она будет молчать, но, к несчастью, рыжуля прогадала. Трясясь от ярости, Шептунья прошептала:

– Что может ведать о любви такой как ты? – девушка сжала зубы. – Любят самых смелых. Самых красивых. Самых умных и смешных. Человек, увы, был создан так, что видит только то, что ярче светит. С ранних лет моя мать меня учила выделяться. Быть отличной от других. Иначе тебя, словно грязь на туфлях, никто вовек, к твоей печали, не заметит! – лицо сплетницы от гнева искривилось. – Не тебе меня, Змеёныш, учить. С самого детства с золотой ложкой в зубах ты, верно, вовсе и не знал о работе. А я пахала там, где о спокойствии, можно было на год позабыть. Я убирала дома и квартиры. Вечно в пыли, грязи и рвоте! Но я не жаловалась, ибо моя внешность помогала зарабатывать клиентов. Я убирала и дома богачей, что оставляли неплохие чаевые, если перед ними крутишь задницей. Были и похлеще инциденты. Благодаря которым я прекрасно знаю, какие люди отвратительно пустые! – Шептунья вскинулась. – Все, правда, носят маски, но что в этом плохого, ты скажи?! Каждый хочет быть привлекательным. Разве это желание порочно? Разве ты не хочешь быть лучше, чем кажешься?

– Нет!

– Докажи, – хмыкнула девчонка, вздернув нос. – В нашу жизнь иллюзии въелись прочно, – девушка взглянула на Кащея. – Разве есть на свете что-то лучше денег? Все эти «гении», «изюминки» и «умницы» – на подгнившем хлебе крысий кал! Вон, Кащей не даст соврать, он парень с опытом, на всем в этой вселенной висит ценник!

– Все так и есть, – Каще́юшка вздохнул. – Я много продавал и покупал. Но понятие «цена» неоднозначно. Все чего-то стоят. Даже я. Правда, Кудряш?

– Да, все это так, – главарь нахмурил черные брови. Он не забыл о своем обещании, и даже если разве́рзнется земля, он обязан был умельцу агрегатом. – О своем обещании я помню.

– Вот видишь, Змей?! Не все в мире так просто, как ты нам изволил показать. Да у меня ест куча недостатков, которые я с радостью скрываю!

– Я посмотрю, не очень получается, – Змей прищурился.

– Что хочешь ты сказать? Что я ненастоящая? Искусственна? Поведай же, насколько я плохая?!

Змей замолчал, губу прикусив. Вот-вот не сдержится и выльет всё, что думает.

– Поверь, я знаю себе цену, Змеёныш! Я большего ни с кого не возьму, – девушка фыркнула. – Меня в детстве учили: «Не зазнавайся!» – сказала она с юмором. – Я прекрасно понимаю, что на Станции я, увы, не нужна никому! Но вы мне нужны чтобы выжить. И я, поверьте, готова платить. У меня руки из нужного места, благо с детства к работе приучена.

– Да, ты весьма чистоплотна! Умеешь драить, чистить и мыть, – сказал зам Кудряша, улыбаясь. – На мой взгляд, ты лишь каплю «колючая». Ведь требовать то, что заслуживаешь, очень мудрое и верное решение!

Шептунья слегка засмущалась:

– О том и веду разговор. Скажи, Кудряш, разве я просила о послаблении? Хоть раз я нарушила свой, данный тебе, уговор?

Шептунья распахнула глаза. Главарь покачал головой: она ни разу его не ослушалась, и делала все, что прикажут. И помогала выгребать завалы грязи, окунаясь в мусор с головой. Когда Молчун залил водой их Базу, девчонка не пикнула даже, ведь когда главарь и зам её нашли, она дала свое честное слово, что будет делать всё, что только сможет, но в обмен они дадут ей теплый дом. Главный недолго думал, согласился. Обменял на труд частичку крова. Вот так их База стала чуть уютней, а они обзавелись болтливым ртом.

Шептунье в сплетнях, слухах равных нет, и, в остальном, у нее сложный характер. Требовательна, навязчива, жестока – по отношению к себе и другим. Распалялась ровно также, как костер. Ее верные друзья – крик и бестактность. Поэтому ее не привечали, и сей протест вполне был объясним.

– А твоя мама? Она не работала? – спросила Синица с сочувствием.

– У неё были проблемы с алкоголем, – поделилась с девушкой Шептунья. Ей было так приятно внимание, что она, преисполнившись чувствами, стала птице рассказывать. – Моя мать – стрекоза попрыгунья. От замужества к другому замужеству. Дальше разводы и деление имущества. Таким образом, она зарабатывала на наш непритязательный быт. А когда напивалась, говорила: «Красота – твое преимущество! У тебя очень длинные ноги и весьма привлекательный вид!» В остальном же, я не лучше и не хуже. Но, по мнению её, совсем не вышла. Ни мозгами, ни какими-то талантами. И, по большому счету, так оно и есть. Училась в школе на тройки да четверки, самой обычной, захудалой, не престижной. К великим знаниям я даже не стремилась, в кружки и секции вовсе не стала лезть… Ни к чему и начинать, коль я не стану лучшей! – в её голосе уверенность струилась, как поток. – Моя мечта – найти себе богатенького мужа.

– И как улов? – хихикнул Змей.

– Закрой-ка свой роток! – метнула взгляд в него девчонка, что походил на молнию. – Для меня – это единственный способ выйти в свет! Я не такая умная, домашняя и скромная! Иных путей для девки с пригорода, к несчастью, просто нет!

– Мне жаль, что ты так думаешь! – Змей оборвал девчонку. Все плечи напряглись. Кудрявый сжал кулак. Главарь всегда был начеку: он подмечает тонко, когда свой злой язык пустит в ход остряк. Змей облизнул губу:

– Мне, правда, очень жаль. Что ты, поддавшись матери, в один момент завяла. Как бабочку под стеклышко тебя засунул я ль? Тебе навязывать сомнения не имели права. Ты, как и я, заложница неправильных родителей.

– Молчи! Да что ты знаешь..? Мне желали только добра!

– Уверена?

– Еще бы! – сказала убедительно.

– Поэтому ты впахивала с ночи до утра? Поэтому вертела задом в свои… Может, пятнадцать? Вниманье повышает эндорфин в крови! Поддакивать, вилять хвостом, молчать и подчиняться. Ты это делала, чтоб заслужить лишь капельку любви! – вердикт парня подобен был грому. Девчонка даже закрыла свои уши.

– Это неправда, слышишь, неправда?!

Змей сложил руки на груди. Она заплакала так горько и так громко.

– Я не стану, больной, тебя слушать!

– Раз ты так решила – замечательно! Кто я такой, чтоб тебе запретить?!

И для всех вдруг стала ясной одна вещь: они были ну очень похожи. Два озлобленных на мир весь человека, чьи судьбы в краткий миг пересеклись. Страдания сплетницы лились и пробирали каждого скитальца до дрожи: её душа разбивалась на части и струилась каплями вниз. Не прощение, но, может, снисхождение. Понимание читалось в серых лицах. Может не дружба, но хотя бы что-то теплое расцветёт в её непрошенных слезах. Кто же знал, что в этой вредине и злыдне такая боль упрямая таится, грызя девушку день за днем нещадно, обращая все добро лишь в пыль и прах.

Недолю́бленная. Лишняя. Ненужная. Стремящаяся счастье заслужить. Такой была Шептунья эти годы.

– Мне не нужна ваша поганая жалость!

– Эй, - её Беда легко коснулась. – Он не хотел тебя, Шептунья, разозлить. Просто у вас было тяжелое детство... Вам судьба нелегкая досталась.

– Да, в лотерею предков не выиграли, – прошипел с улыбкою Змей. – Но не поздно начать всё с начала, – он поднял палец вверх. – Ты со мной?

Та подняла опухшие вёки. Щеки вытерла.

– Ну же! Смелей! – посыпалась со всех сторон поддержка. Вожаквскинул подбородок волевой. Сплетница долго молчала. Её трясло мелкой дрожью, знобило. Слова Змея нашли отражение в её израненном матерью сердце.

– Она меня… – пошептала девчонка. – Она меня совсем не любила?

– Любовь точно выглядит иначе, – выдал Змей. – В ней можно согреться.

Девчонка выглядела очень подавленной, растекшейся, как бледный серый блин, что тихо трещал на сковородке, расплавляясь в кипящем желтом масле. Но не стоит за неё переживать – вновь соберется, точно пластилин. В этом сплетнице можно позавидовать. Это и прекрасно, и ужасно.

– А можно теперь я..? – прозвучал в тишине тонкий ропот. Травница встала со стула, скромно пуговку на кофте теребя. Все взгляды обратились к бледной девушке, зацепляясь за подня́тый кверху ворот, за локоны оттенка зефира и за бусы цвета огня. Осанка ровная. Как робкая берёза возвышалась девица над столом. – Ребята, я... Я не совсем здорова.

– Ты бледна, – подтвердила Воробей. – Ты совершенно не выходишь на солнышко. Прогуляться вокруг Станции пешком.

– Увы, птица, я совсем другая. Я из ненорма́льных людей...

– В каком смысле? – нахо́хлилась птаха. – Почему ты на себя клеве́щешь яро?

Травница заискала опору в развалившемся на стуле Кудряше. Он потупил тяжёлый, синий взгляд, опустив подбородок упрямо.

– Она права, – высказался парень, и стало так погано на душе.

– Да объясни же, ну! – потребовала птица. – Почему ты сквернословие оправдал! Она нормальная.

– И да, и нет, Воробка. Но я вот тыкать пальцем не приучен, – главарь отвел взгляд в сторону.

– И все же...

– Частичный альбинизм, я угадал? – спросил вожак, на Травницу взглянув, и кивок был им тут же получен.

– Диагноз точный я не назову, уж больно вычурно-диковинное слово, – девица кротко улыбнулась краем губ. – Длинные юбки, блузки. Рукава... Я не могу ходить в чём-то открытом.

Змей понимающе хмыкнул:

– Хреново!

– Это особенность диктует мне условия. Я с рождения полумертва. Солнечный свет – для меня злейший враг – от него остаются ожоги. Мое глаза – вторая мишень. Электроника сажает мое зрение. А я так люблю свой милый сад! Люблю лето, но не могу его "трогать", – она вздохнула. – Мне нравится кино во всех его проявлениях!

– Я сочувствую тебе, – выдал Кащей. – Не иметь шанса делать, что хочешь. Здоровье или разные забавы? Мне кажется, здесь выбор очевиден, – уголок его рта пополз вверх. – Но ты, вроде, не расстроена. А впрочем… Я не буду в это соваться, чтоб тебя ненароком не обидеть.

Девушка тепло улыбнулась, заглянув в его лукавые глаза.

– Я рада здесь найти понимание. Это, и в правду, словно Божий дар! Меня частенько в прошлом обзывали… – качнулась её белая коса. – Я прятала в платок свою особенность.

Девчонки выдали единое: "Кошмар! Такие локоны и прятать? Ну уж нет!". По щеке Травницы ринулась слеза. Затем другая, третья, четвертая. Скользили пальцы по лицу, их утирая. Тут Лиха не сдержалась – заревела. Хрюкая, скуля, как собака. Упертая и несмолкаемая. Приманить внимание хотела. Беда нахмурилась.

– Ну и ну, малышка. Утри слёзы, успокойся, хватит плакать, – посетовала Воробка, разжалобившись. – Судьба Травницы так тебя растрогала?

– Я тозе ненолма-а-альный целовек, – пускала Лиха сопли пузырями, как маленький нашкодивший ребёнок. Заёрзала, губищами зачмокала. Заливая стол, потре́сканный от времени горячими, щенячьими слюнями. – Я уза-асна! Со мной нельзя длузы-ыть! Я всё полчу! Я лись хаос и лазлуха! – сопела Лиха. – Таких нельзя любить! Я как клузащая навозная муха! – для своих лет она была нелепа, инфантильна и очень незрела. Как испорченная маленькая дитятка тянула всё внимание на себя. Беда сложила руки на груди, смеряя Лиху гневным взором то и дело, все больше злясь, от гнева и от ярости зубами, как башмак старый, скрипя.

Но лишь Беда открыла рот, сбираясь с мыслями, Лиха воскликнула:

– Плости меня, Беда-а-а! Я всю зизнь тебя к лебятам левнова-а-ла. Ты была не такая, как все! И талантлива, и очень класива! Зависть к тебе меня сзирала всегда. Я не знала, цто сделать, и как быть... – она ткнула в бок расслабленной Лисе, ведь махала, будто мельница, руками. Лисица вскрикнула:

– Можно поосторожней?!

– Пласти-и! – вновь её слёзы заструились, перемешавшись с печалью и тоской. Лиха схватилась за подол цветастой юбки и промычала что-то вроде: "Ли́ска, мозно?", и не успев получить ее ответа, вытерла сопли.

– Лиха, боже мой! – Лиса вскочила. Змей заржал. – Ты что смеешься?!

Лиха высморкалась в юбку до кучи:

– Я постила-а-ю. Обещаю постила-ать!

– Да уж будь любезна не наври!

– Я так хотела полуцить твое внима-ание! Стлемилась стать в твоих глазах клутее, лучше! – навзрыд плакала бедная Лиха, мол, Беда, как я страдаю посмотри! – Ты такая целеустлемлённая... Мне никогда не стать лавной тебе. Я плетусь отцаянно в хвосте, сбивая тебя с велного пути. Я неласторопная. Бесстызая! Ты вецно тасишь меня на своем голбе... – Лиха выдохнула, подбирая слюни. – И луцше мне, навелное, уйти!

Все взгляды ринулись к Беде, что явно злилась. Каков будет её следующий ход? Девчонке стало так неловко и противно! Она сжала пальцы в кулаке. Ей казалось, что вот-вот ее осудят, уж больно гневным был этот народ. Тихая девушка, как будто бы на миг, оказалась в непроглядном тупике. Она взглянула на Лису, и та кивнула, мол, пора, красотка, защищайся! Нельзя так просто всё спускать, в себе замкнувшись: загрызут и не простят, тебе ль не знать? Приосанившись, девушка выдала:

– Нет, Лиха, не прибедняйся. Не скидывай с себя свою ответственность. Я устала тебе потакать, – Беда вздохнула. – Ты, верно, забываешь, что я тебе не родитель. Не старшая сестра, а подруга. В наших обязанностях мы с тобой равны! Может, других ты и разжалобила. Черт с ним. Но меня в твоих слезах не утопить. Ты бы хоть раз, дражайшая Лиха, взглянула на себя со стороны. Когда сбежала с той дурной компанией – у твоей мамы прядь седых волос. А твой шрам? И глаз, что не видит? Для тебя лишь огромная шутка?

– Та ты меня совсем не замецала! – малышка-Лиха повесила нос и спрятала лицо в хрупких ладонях. – Ни на одну малейсую минутку! Я всётелала, цтобы быть с тобой.

– Ты слишком мала для серьёзного, – вдруг сказала, разозлившись, Беда. – И для моей искалеченной дружбы!

Лиха заклацала зубками, состроила личико грозное:

– Так и сказы, сто я вредная! Сказы, сто я стала ненузной!

– Я никогда тебя не понимала… – Беда взмахнула руками. Она отвела грустный взгляд, уйдя на мгновение в себя. – Ты со мной совершенно не считалась. Вечно ворчала и топала ногами… И все внимание, что мне изредка блестело, ты тянула неустанно..!

– Нет зе! Я… Я не хотела делить тебя, слысишь?! Никогда не хотела делить! Ты достойна больсего! Луцсего!

– Удобной клетки, например, – хихикнул Змей.

– Нет, ты не понимаесь! Замолци! – запретила ему Лиха говорить.

– Ты боишься, что останешься одна, иль что кто-то начнет общаться с ней? – заметил Змей, девчонка тут же в слёзы. Ну а соплей – полный ручей. Лиса отсела от неё подальше, ведь Лиха потянулась к её юбке. Самый большой страх девчонки – навсегда остаться ничьей. И вдруг в глазах Станции девушка стала немыслимо хрупкой.

– Лиха, – протянул тихо вожак. – Мы – твоя семья. Тебя не бросим. Обещаю. Слышишь?

– То зе мне! Я одной остаться не боюсь! – геройствовала маленькая Лиха, хотя шмыгала носом курносым.

– Ты смелее, чем я ожидал, – сказал главарь. – Диву даюсь.

Лиха встала «руки в боки», подбоченилась. Мол, вот, взгляните на меня, я– стойкий камень. А Беда лишь нахмурила брови, став похожей на серую тучу. Она явно не настроена мириться. В душе горит обиды тихий пла́мень. Девушка встала, двинулась решительно, не желая душу рвать, терзать и мучить. Мозгляк вздохнул:

– Как сложен человек… Не подвластен ни одной из четких формул.

Лиса вскочила:

– Беда, подожди! У меня для тебя кое-что есть! – кухарка вспрыгнула со стула гибкой рыбой. Ее голос девчонку затронул: она встала, слегка обернувшись. – Сейчас вернусь, чтобы стихи прочесть!

Лисица убежала на кухню, а в зале воцарилось молчание. Кудряш достал сигару, закурил, постукивая пальцем по столу.

– Не знал, что рыжая пишет, – заметил Длинный, пожимая плечами. Его зеленый взгляд светился солнцем. – Поэтесса, значит! Ну и ну!

– Я тоже об этом не знала, – произнесла тихонечко Синица. Воробей к ней присоединилась:

– А в этом омуте рифмы царят!

– Интересно, – выдал Змей. Молчун кивнул. У всех азарт вспыхнул на лицах, будто вовсе и не было ссор. У Беды потеплел черный взгляд. Спустя пару минут Лиса вернулась, в руках сжимая толстую тетрадь. Она открыла её где-то в середине и залистала белые страницы. Сияли клеточками тонкие листы, на них чернила стали танцевать, сплетаясь буквами в большие предложения. Лиса вздохнула и не стала торопиться:

– Надеюсь, эти строки вам напомнят, что нечто большее связывает нас. Одумайтесь. Так ли сильны обиды в сравнении с исто́ком тёплых чувств? Мы на пороге тысячи ошибок, – Лиса сказала, не подняв и глаз. – Но я уверена, вы подадите руку, если я нечаянно споткнусь…

Это было небольшое отступление, а дальше девушка начала читать. Размеренно, ритмично, с выражением. Историю о дружбе и предательстве. Чтоб каждый, просто каждый побродяжка смог себя в этих строчках увидать. И осознать, на что способны люди, ведомые гордыней. Обстоятельством.

– «…Я с рожденья жила в темноте. В тишине прожигая минуты. Мои очи привыкли к тени, пальцы мнут холодный асфальт. Я – ребёнок, не знавший дороги, уповавший в мыслях на чудо. В глазах – туманная дымка, вместо сердца – черный базальт. Я с рожденья была одинока. Неприкасаемый горный хрусталь. Мои кудри – источник огня, что вовек не опалит ладонь. Я ребёнок, просивший подмоги, что искал далекую даль. Я, пожалуй, была самой тихой, самой скромной среди всех тихо́нь.

Моя Дружба пришла незаметно. С самым ясным летним лучом. В руках у неё расцветали вербена, тюльпан и осока. Моя Дружба когда-то мечтала стать ученой, певицей, врачом. Моя Дружба мне показала, что такое быть не одинокой. Моя Дружба вела меня за руку, открывая мне ангельский мир. Мы ловили вместе капустниц, наблюдали за муравьями. С моей Дружбой играли мы в салки, приглашали игрушки на пир, подавая десерты в песочнице. По ручьям бегали с кораблями. Мы влюблялись в мальчишек и в музыку, и в кустах строили шалаши. Бесились в плавках на речке, строили пляжные замки. Была одна на двоих счастливая детская жизнь, что дышала солнцем и звёздами, и имела штанишки на лямках.

Но шли годы. Менялись и вкусы. Моя Дружба стала смелее. Вокруг неё много людей. Стало в три раза больше «своих». Им – время, любовь и забота. Мне ж было в сто раз холоднее – стало мало потерянной Дружбы. Не отнять же её у других… И чтобы меня не бросали, я научилась ждать, как собака. Хотя, если всё ж быть точнее, меня приучили ждать... Вкусный корм, теплый коврик, вниманье – вот так приручили бродягу. Лишний раз не нюхайся с лайками. Кошек нельзя задирать.

Да, меня научили смирению: Дружба выше, лучше, умнее. Да, я тоже прекрасная псина, шерсть лоснится, но сколько хлопот. Со мной играли, когда ЕЙ захочется. И меняли на то, что важнее. Я была узницей Дружбы много лет и из года в год. Ко мне прижались, ко мне прикипели. Я частичка зоны комфорта: зуб не скалю, во всем повинуюсь. И иду, куда поведут.Я привыкла быть странной, бессмысленной. В трёх словах, "не высшего сорта". Даже имя мое мне не нравилось, ведь нечасто "по кличке" зовут.

Все колкости, насмешки, злые шутки я глотала словно острые иголки,

Ведь боялась, как огня, слепую Дружбу.Страшилась всё в секунды потерять.

Я бесилась, терпела, ревновала и мирилась с "добром" лжи настолько долго, что разучилась принимать любую помощь.Я разучилась людям доверять.И действительно любовь и понимание, я принимала за фальшивую монету, но время шло, менялись мои взгляды. Я обретала новую себя.И на стандартный, очень властный возглас Дружбы: "Эй! Верная подруга? Где же... Где ты?». Я отвечала пристальным молчаньем, внутри себя эмоции копя.

Последней каплей, что мне удалось испить, был яд, который вдруг сыграл иначе. Я сорвалась с цепи с намерением порвать гнилую Дружбу за трекля́тые слова: "Если б не столько лет моей к тебе привязанности, если б иное выдала "удача", то я б тебя в свой дом и не пустила. Мы слишком разные, чтоб я тебя взяла!"

Мне проще стать тираном и агрессором, ввести свой личный тоталитаризм, лишь бы прекратить сию бессмысленность, что превратила мою Дружбу в чистый фарс.Она срывалась, оскорбляла и кусалась, лишь бы прикрыть снобизм и деспотизм, но я-то вижу, что в НЕЙ зависть речкой плещет, и что немногое осталось и от НАС...

Я злюсь за то, что она много позволяла. И злюсь за то, что позволяла много я: мы два ребёнка, что сидят на карусели. Без страховки и возможности сойти, но я решилась первой сделать шаг – рухнула вниз. Пусть вертится земля. Встану, отряхнусь, зашью все раны и пойду по новому пути.Но в свете фонаря, и в тихих парках, и в фильмах, музыке и людных переулках я всё ищу тот проблеск бывшей Дружбы. Все силы отдаю, чтоб обрести. И порой мне кажется, что голос ЕЕ зовет меня, но как-то очень гулко. Мне страшно вновь взглянуть в ЕЕ глаза, ведь Дружбу больше, к сожалению, не спасти...»