Хроники Затерянных Станций. Часть 1. Дом

Глава 11. Т — значит торг. Часть 2.

Клубы дыма взвива́лись к потолку. Табак мешался с запахом тревоги. На полу крупицы пепла дотлевали, точно в кострище черные угли. На крыше ветер подвывал, словно волчара, сидя на стоке, свесив свои ноги, а его волосы – запутанные нити спускались локонами прямо до земли. Ржавые петли тосковали и хрустели. За Базой соловей-чудак свистел. Ну, а внутри жило одно дыханье, да стук сердец отчаянных бродяг. Как вдруг в щель в потолке пробился лучик, оторвавшись от своих солнечных дел. Его-то первым делом и приметил голубоглазый, молоденький вожак.

Он поднял голову наверх и закурил, а после носом выдохнул дымок. Облизнув пересушенные губы, Кудряш коротко воскликнул:

– Прекрасно.

Стихотворение Лисы остро, как стрелы. Рубец от них достаточно глубок. Острие попало метко прямо в сердце, и окрасилось тотчас в оттенок красный.

– Мне понравилось, – Синица улыбнулась.

– Сильно! – выдохнула с нею Воробей. – Сразу видно, что талант!

– Тому нет спору, – внес свою лепту и Мозгляк. Он задумчиво разглядывал пальцы, вспоминая о Дружбе своей… Она тоже оставила шрамы, словно самый злейший злостный враг.

– А у тебя... Мятежная душа, – воскликнул Длинный, глядя на Лисицу. – Каждая строчка – шторм и грозный ливень. И я нашел себя в этих стихах.

– Я рада! Ведь для автора так важно своими чувствами с другими поделиться, – ответила она, скрывая слёзы в своих горящих, пламенных глазах. – У всех нас есть та дружба, что увяла. Те люди, что ушли, о нас забыв. Нас обижали, ранили, терзали, но почему-то мы сейчас еще стоим. Границы – это то, что выставляет тот, кто искренне и праведно любил, а затем сумел спастись из той трясины. И это нужно сделать вам двоим, – рыжая девушка вдруг на Беду взглянула. – Что сильнее? Дружба иль Обида? Если второе, то пора захлопнуть двери и больше ничего не обещать, – мрачная девочка внезапно содрогнулась, словно пронзенная иглой, что ядовита. – А если все-таки важней осталось первое, то выбрать очевидное...

– Прощать! – Беда сказала, а Лиха повторила:

- Плосять? Это плавда, Беда?!

И та задумалась: Лиха еще кро́ха. Она действий своих не понимает. Ей правят ложные эмоции. Но зла желать... Да Лиха б никогда! А если же сейчас Беда закроется, то лучшую подругу потеряет. И медленно, будто сомневаясь, Беда распахнула свои руки. Лиха встала и сделала шаг, за ним другой. Третий. Четвертый. И вдруг, ревя, побежала, не выдержав долгой разлуки.

– Пласти, сто была такой глупой, вледной и клайне упёлто-ой! – девчонка прыгнула в объятья подруги.

– Ничего, – шепнула. – Ничего. – Беда гладила её по волосам. – Ты опять потеряла свою шапку?

– А? – Лиха крайне изумилась и пощупала рукой свое «гнездо». – Опять они толчат, как плутья в швабле..! – она руками их прикрыла. – Как зе гадко!

Змей взял зелёную шапку с металлической бронзовой пряжкой – она лежала на стуле рядом с ним. Он выкрикнул девчонке:

– Лови!

– Ула! – воскликнула та. – А то выглязу, как замаласка! – она поймала её на лету. – Тлудно зить в семье без любви…

– Ты о чем? – нахмурилась Беда.

– Ты хочешь с нами еще чем-то поделиться? – Кудряш подался вперёд, сложив руки в крепкий замок.

– Лись сейцас, лебята, я дома. К вам всегда я могу возвлатиться. А там я была лись посмесисем. Одинокий, глязный волцок!

Беда непонимающе взглянула: её брови в дугу изогнулись и тонкие изящные морщинки залегли в уголках глубоких глаз. Её пальцы, худые и белые, к Лихе в тот же миг потянулись и коснулись плеча осторожно, заменяя вереницу теплых фраз.

– Им всегта было плевать. Я незеланный, непло́сенный плод! – говорила Лиха так, будто чеканила в своем рту золотые монеты. Без эмоций, как-то повседневно. – Вецно дом, пекалня, химзавод. Они никогда не ласспласывали, мол, Лиха куда ты и с кем ты…

– Ее мама работала в булочной, – пояснила побродяжкам Беда. – Аотец – выдающийся химик. Но зарплат больших они не знали.

– В них прицасности меньсе, цем у стула! – по щёкам вновь сочится вода. Лиха вытерла нос о рукав. – Луцсе б в детдом они меня отдали.

– Да как ты можешь..! – Воробка тут же вскинулась.

– Ты многого не знаесь, Волобей! Какая лазница, где ты пустое место. И там и там килпицная колобка… Я так хотела, стоб меня пелевалил в своей утлобе многоквалтилный звель! В моих мыслях цасто появлялились маленький стул, мыло и велёвка… Я сбезала тогда не от тебя, – слова Беды отчаянно коснулись. – И не от мамы с папой, от себя! Если б ты знала, как я себе плотивна… Ещё и слам на все лицо! Плостно узасно! – её терзания в воздух взметнулись. – И день, и ночь я лыдала в подуску. Голець и соль. Бесплелывно..!

Еще один брошенный ребенок… Здесь каждый за душой что-то хранил. И ВСЕГО за столь короткие мгновения, к сожаленью, было не узнать. Кого-то выгоняли из дома, а кого-то отец строгий бил. У кого-то родители в разводе, у кого-то безутешная мать. Но всех их в этот миг объединило желание любить и сострадать. Здесь каждый был друг другу кровным братом, здесь каждый был друг дружке и сестрой. Первое правило Станции: сочувствовать, делиться, помогать. Все остальное должно быть отринуто и неизбежно пройдено́ стороной.

Кудряш взглянул на Молчуна:

– Чего притих? – тот понуро опустил широкий нос. – Если ты с нами чем-то поделишься, мы непременно поможем и поддержим.

– Да я, наверное, достаточно болтаю, – парнишку лишь смутил этот вопрос. – Не так уж я несчастен и печален. И не такой уж я завистливый неве́жа. У меня была прекрасная семья… Братишка, папа, мамочка, бабуля. По воскресеньям – блинчики и тосты, по вторникам и средам – пирожки. Помню, гулял по нашим тихим улицам, на поводке – моя собачка Жуля. Наш стандартный путь из дома в парк и в рощу, от рощи через поле до реки…

Молчун старался улыбаться, но весь трясся. Туда-сюда ходил подбородок.

– А после катастрофа… Луч затронул часть города, и пару деревень. Я выжил чудом, став себе хозяином. Король пыли, руин и обломок, – он издавал хлюпающий звук, словно голодный расстроенный тюлень. – Я так скуч-а-а-аю… По тёплым вечерам. Я так хочу сыграть в свою приставку! Я так хочу на ужин пасту с сыром! Я жить как раньше, понимаете, хочу! – он весь скукожился, как будто чернослив, и забрался с ногами на лавку. – И поэтому я такой вредный, и поэтому столько ворчу…

При упоминании вкусной еды у всех заурчали желудки. Лиха слюну подобрала и протянула блаженное:

– Сыл..!

– Чем богаты, как говорится, - Длинный даже завис на минутку. – А я бы отведал мороженого. С шоколадной крошкой… пломбир.

– Могу сделать, но нужен холодильник, – игриво улыбнулась Лиса. – И одну корову, раздобудешь?

– Не вопрос, а кто будет доить?

– Я умею, – вызвалась Воробка. Блондинчик улыбнулся:

– Чудеса! И фигурка хороша, и рукоде́льная. Язык подвешен, ну и как тут не хвалить?

Воробка встрепенулась, заругалась. Длинный по привычке хохотал. Число желающих делиться уменьшалось. Кудряш руку под щёку подложил, и разглядывал Синицу с предвкушением. Штиль всегда его интриговал. Чем поделится она? Что им расскажет? Её покой парнишку тяготил.

– А я б вернулся в клуб робототехники, – послышался голос Мозгляка. – Меня всегда привлекало научное, нестандартное, до конца неизведанное. Мир космоса и мир технологий с головой меня увлекал. Формул, графиков, кодов и знаков – я был приве́рженец преданный. Но люди – очень сложные машины. Мне никогда их было не понять… За счёт этого мне трудно подружиться, ведь индивид я далеко не эмпатичный. Почему у нас нету прибора, который мог бы помочь не усложнять? Я пытаюсь проявлять свои чувства, но ощущаю себя нелогичным. Будто эмоция – то червь, что жрёт систему. Капитальный, вынужденный сбой. Я вижу, как вы искренне страдаете, но не могу… не знаю, как сочувствовать. Почему к человеку нет инструкции? Информации в справочниках – ноль. Люди – нестабильный агрегат, время от времени жаждущий безумствовать.

Откровение пришлось парням по вкусу. Они даже головами покивали.

– А я согласен, но вот оговорка. Нет машины сложнее женщины, – хмыкнул Длинный, глядя на Воробку. Девчонки недовольно промолчали. А блондин, под овации мальчишек, ловко увернулся от затрещины.

– Вот ведь жук! Да кто бы говорил! Ты понимать нас даже не пытался! – Воробей потянулась в его сторону, но зам лишь откинулся на лавке.

– Не достанешь, я ведь слишком длинный.

– Много «Растишки» ел!

Блондин заулыбался.

– Видишь, не зря, иначе б был побитым таким бойким Воробьем- малявкой!

Кудряш не удержался от смешка, а птица, нахохлившись, вскочила.

– Видит Бог, зам, я тебя щадила, а теперь поблажек не жди! – она ринулась в сторону Длинного, через стул чужой перескочила, а тот, знай, улепетывал от девочки. – А ну-ка сюда подойди! Страус длинноногий!

– Страшно-страшно, – зам, хихикая, бегал по кругу.

– Общипанная цапля – вот ты кто здесь! Лысый фламинго, и к тому же без мозгов! – в парня летело всё, что под руку попалось.

– Сжалься же, пернатая подруга! – Длинный продолжал громко смеяться. – Ради прощения я на все готов!

– С тебя одно желание!

– Какое?

– Придумаю – узнаешь!

– Так и быть, – парнишка продолжал улыбаться. – Ради тебя хоть десять желаний! Поставлю галочку в уме, – потёр висок. – Чтоб точно-точно о тебе не позабыть. Надеюсь, будет что-то интересное!

– Не делай поспешных ожиданий! – птица надулась: набрала воздух в щечки и крайне гневно затопала носком. Блондинчик только умилялся с её вида, сощуривщись, словно от солнца. Парня укрыла дремотная лень, обдав тело легким ветерком. – Просто знай, дорогой, у Воробья на разбойника управа найдётся!

– Да, я бандит, ты так права. И, между прочим, я отсидел за свое зло немалый срок! – он поправил пальцами рубашку. – Там под броней около сердца купола! Небо в клетку, одежды в полоску. Шансон, баланда. Общий толчок. Прошу прощения, милые дамы, блатная жизнь не туда повела, – шутя лепетал зам кудрявого. Как понять, правду иль ложь?

– Ну, ты выдумщик! Как ловко брешешь! – Воробей уперла «руки в боки».

– Твои слова, да по больному сердцу… – за грудь схватился. – Точно ржавый нож. Верно, быть бродяге непонятым, верно, быть бродяге одиноким. А всего-то глупая ошибка: не уберег отец от воровства! Пошел по кривущей дорожке, спутался, к несчастью, с отморозками, – и сколько было в этой сцене чуда́чества, сколько было в игре зама дуровства́… но только вот очи пустые с ярости алыми блестками. – Ну чтож… Раз моя правда не по вкусу, эстафету я передаю! – Длинный поднял зажатый кулак, словно в нём была красная палочка. Он помахал рукой, мол, кто решится принять такую смелую игру? – Эники, беники… Кащей! – привела к патлатому считалочка.

Из всех собравшихся лишь лидер что-то понял: за шутками скрывается печаль. Он поднял брови и окинул друга взглядом – новый диалог не миновать. Вожак не стал выспрашивать при всех, из кустов тащить чужой рояль, но он запомнил, что блондин «молил о помощи». И его нужно поддержать.

– Я б предпочел пустить всех дам вперёд, – протянул Кащей. – А впрочем… так и быть! Меня, по большому, счету ничего ночами не мучает. Но иногда все же снятся кошмары… И один не могу позабыть, – лицо патлатого слегка исказилось. – Поэтому сплю чутко, с светом вклю́ченным. Мой город – столица заводов. Просто кладезь для известных богачей. И когда всё только начиналось, к нам в город привезли меганевру. Один миллионер её купил, как и сотни различных вещей. Живое существо дрожало в клетке, и стало действовать богачу на нервы. Он морил бедняжку голодом и мучил, снимая издевательства в соц. сети. То палкой ткнет, а то за крылья дернет… – Кащей аж вздрогнул, поведя плечом. – Никто не мог прервать его деяния. Он состоял в каком-то там совете. За слово против ты мог очутиться связанным у речки под мостом… – Кащей спрятал глаза в эмоции гнева, стиснув зубы. И сжал кулаки. – И как-то раз он у нас заказал золотую цепочку и кольцо. Под руководством деда я их быстро сделал, и тот богач мановением руки пригласил нас в свой огромный особняк, – у парнишки побледнело лицо. – Пока мой дед и тот мужик пили коньяк, мне дозволили немного прогуляться. Резные лестницы, мебель с позолотой. Не резиденция, а православный храм! Картины, вазы, гобелены… Верно, в сотнях в этом домишке могли исчисляться. Куда ни глянь понатыканы камеры – охрана смотрит здесь, тут и там!

– Мой дом напоминает, если честно, – усмехнулся зубками Змей.

– То, видимо, заскоки богатеев – чахнуть над бабками, считать себя Богами. Мне такого, увы, не понять…

– Так бедняки рассуждают, Кащей, – ещё больше осклабился Змеёныш, выдав краткое.– Такие, как мы с вами.

– В общем, я дошел до одной комнаты. Темницы… однокрылой меганевры. Да, я был в ужасе, – сказал парнишка громче, услышав тихий всхлип и грустный вздох. – Я, повинуясь внутренней тоске, зашел к ней, после встал у клетки слева. Она была достаточно бодра, хоть вид ее был крайне… крайне плох. Одно крыло нелепо трепыхалось. Она отчаянно желала к небу взмыть, но мешали клетка и уродства, что благородно ей оставил этот тип. Хвост был изогнут, тело же кривое… Она молила ее попросту добить. Но я не мог сдвинуться с места, будто к полу намертво прилип. Да и не смог бы я поднять на нее руку, сам бы стал подстеко́льным экспонатом. И вот застыли мы, глядя друг на друга. Стрекоза защебетала о своем. Я уже ненавидел науку – цена прогресса немыслима, правда? Но вскоре наш мирный дуэт был разбавлен. Мы встали втроем. Я, тот мужик, меганевра. «Мешок с деньгами» был навеселе. «Смотри, сынок, как эта тварь боится! Как пытается забиться в углу! Я сейчас открою эту клетку, а ты, сынок, держись ближе ко мне. Позабавимся немного, и пойдешь! Смотри, она трясется, ну и ну!»

Ребята слушали, затаив дыхание, сопереживая стрекозе. А Мозгляк был подавлен больше всех – смысл его жизни очерняли.

– Что он сделал? – воскликнула рыжая, и Кащей обернулся к Лисе.

– Он хотел ободрать ей крыло, но руки сквозь пруты́ не доставали. Но как только щелкнул замок, и он подобрался к бедняжке, та вцепилась в его руку мёртвой хваткой, затем в предплечье и, наконец, в лицо.

– Но стрекозы не умеют ходить… – выдал Мозг.

– Я не про «обнимашки»! Она вгрызалась в его плоть, словно собака! – Кащей повысил тон. – В конце концов, миллионер её скинул и ударом..! – парень замолк: Лиха сползла под стол – один нос-пупочка торчал.– Простите, девочки…Что-то я совсем разошёлся. Просто это меня очень тронуло… Желание жить…

– Какой же он козёл, – вклинилась в речь мальчика Воробка, и Кащей заново завёлся.

– Это очень мягко сказано! Тот день мне все чаще по ночам стал являться. Я теперь ненавижу людей, а крылатых насекомых – боюсь.

– И нас ты тоже, Кащей, ненавидишь? – спросила сплетница.

– Хватит к словам цепляться, – осадил Кудрявый девчонку.

– С вашим присутствием я просто… мирюсь, – Кащей выдавил из себя улыбку. – Я, по большей части, равнодушен. Меня не цепляет мирское. Без общения я бы прожи́л, только вот, к несчастью, чёкнусь раньше. Да и без вас уже мне как-то скучно. Редко с кем я вот так ненапря́жно больше года, к несчастью, дружил.

– Сочтем за комплимент, – хихикнул Длинный. – Наша компания пришлась тебе по вкусу. Спасибо, что с нами поделился.

– Нам это важно, – закивал главой вожак. – Я считаю, мы хорошая команда, – убеждал лидер искусно. – Да, ругаемся, но миримся же, правда?

Все улыбнулись – это правда так. Лидер посмотрел на Воробку.

– Красноречиво смотришь, кудрявенький. Стало быть, следующая я? Сами напросились, начнем! Я зайду издалека, – вздохнула птица, и потекла её речь быстро, и складненько, словно река, преград не разбирающая. – Я вам хочу поведать вот о чём… Как хорошо, что мы есть друг у друга. Наша встреча – это Божий дар. Никто из вас не говорил об этом вслух, но я уверена – об этом каждый мыслил. Я хочу сказать, что счастлива быть с вами. И мне не страшен ни один подлый удар, ведь такие друзья, как вы, встречаются только раз в жизни! – её улыбка, светлые глаза сияли ярко, затмевая даже звёзды. – Я так хочу, чтоб мы не расставались. И не посмею о большем просить… Не зря нас свел в одном месте Тот, кто Вселенную создал. Да, возможно, кого-то моя дума неоднократно станет бесить, но вера для меня нечто большее, чем небольшое, забытое слово. Вера для меня нечто обыденное, и в то же время нечто чудесное. В Нём надежда, сила, благодать… Его любовь на многое готова. Что бы вы ни говорили, родные, но мольбы́ к нему – самые честные. В нашем мире вера в себя рука об руку идёт с верой в Бога, – сказала Воробей со всей душевностью и прижала ладони к груди. – Мы всё такие разные, правда, но для нас стала общей дорога, и, поверьте, так много испытаний нас с вами ждёт впёреди…

Длинный неожиданно растрогался: носом шмыгнул, глаза на мокром месте. Лиха, повинуясь настроению, снова умудрилась зареветь, но на сей раз плакала в объятьях – с лучшей подругой они снова вместе. Травница тепло улыбнулась. Много ль теперь можно хотеть? Змей тоже усмехнулся своим мыслям. Губы дрогнули, ресницы трепетали. Мозгляк задумчиво вытирал очки о край поношенной серой футболки. Да, он не верил, он был атеистом: глаза его выдавали, но он уважал её чувства, хоть не видел в рели́гии толка.

И вдруг все взгляды ринулись к Синице. Двенадцать пар любопытнейших глаз. Она даже слега испугалась – вдруг о плане её они знают? Девушка сглотнула. Растерялась. Промолчать? Ну, нет, не в этот раз! Пусть ненавидят – птица всё стерпит. Пусть кричат, горла́нят и лают.

– Я..! – набралась она смелости. – Я хочу птичьей свободы! – её взгляд отыскал Кудряша, что с волнением ждал продолжения. – Я безумно люблю это место. И здесь прожи́тые годы. Но мне тесно в запертой клетке. Я на грани изнеможе́ния. Я считаю, что мир нам открыт, и я хочу упасть в его объятья. Пока мы здесь, нам ничего не угрожает. Но мы не движемся, неизменен наш путь, – её мысль кратка, но доходчива: «Может быть, прятаться хватит?». – Если нам представится возможность, то я бы хотела… рискнуть.

Главарь отвел глаза. Он ожидал другого. Будто усилия его идут ко дну. Он так старался, чтобы каждый был здесь счастлив. Но напрасно хотел птицу приручить. Из-за страха её потерять, он привязал её к Базе. Одну. Пытаясь смиренью и робости насильно её научить. Стыдно. Немыслимо стыдно. Вожак уперся лбом в свои пальцы, сложив их в непрочный замок, и неслышно с тоскою вздохнул. Слишком юн и неопытен был лидер команды скитальцев. Из-за страха остаться одиноким он ни раз птицу обманул.

За столом в кой-то веки воцарилась атмосфера настоящей, крепкой дружбы. Беда с Лихой крепко обнимались, пытаясь горести друг друга разделить. Даже сплетница, задумавшись, примолкла. Для нее такие чувства были чужды: не привыкла о своих терзаниях тем боле вслух девчонка говорить. День откровений для ребят пошел на пользу, но для кого-то он был хуже страшной пытки – здесь были люди, что внутри таили гораздо большую боль. Пятеро из них скрывали тайну – их рты зашили плотные нитки. Но вы же знаете, как порой трудно сохранять хладнокровность и контроль

– Что ж, закончим на сей приятной ноте, – кудрявый оглядел побродя́жек. – Но прошу вас, друзья, не расходиться. На повестке дня еще один вопрос. Он касается нас и нашей Станции, – вожак вновь закурил, вдыхая тяжко. Задержал дым в легких. Сощурился. И напряжённо выдохнул через нос. – В нашем Хранилище кончается вода. До осени мы, может быть, протянем. Я хочу, чтобы вы приняли решение: остаемся или ищем новый дом, – лидер почесал подбородок.

– Ты ради этого устроил цирк с конями?! – цыкнул Змей, и состроил гримасу. – Ты когда нам собирался..?

– Потом! Будешь мне устраивать истерики, – кудрявый в пальцах затушил сигарету. – Нам нужны бумага и ручка.

– Но, Кудряш, скажи, как же так? – Беда была очень напугана. – Иного выхода разве…нет?

– Нету. Я обязан был вам рассказать.

Кащей выдохнул горестно:

– Мрак..!

Мысли Синицы устремились вверх голубкой: может, и Станцию не нужно поджигать? Лишь бы выпало побольше нужных «за», и Кудряш не сможет воспротивиться. Она взглянула на Длинного, Воробку. Им не нужно было объяснять. Эти точно поддержат её. Остальные – пускай с этим мирятся. Надежда вспыхнула в её светлых глазах. Птица отыскала Мозгляка. Он тоже взглянул на неё, немедля поправив очки. Уже четыре положительных ответа были в кармане у неё, наверняка. Змей будет пятым, она знала точно, чужим запретам вразрез и вопреки.

Лиха снова чуть было не заныла, но Беда пихнула её в бок.

– Собелись, Лиха. Будь стойкой! – та похлопала себя по щекам. – Я помогу потом всё сосцитать! С «матесей» у меня все было «ок»!

Кудряш с удивлением поднял брови, и молвил:

– Хорошо, по рукам.

Лиса открыла тетрадь со и вырвала две пустые страницы, а затем принялась их злостно рвать. Длинный воскликнул:

– Лисица, ты чего?

– Нам же нужны «бюллете́ни», – распахнулись рыжие ресницы. – Мы на них будем писать "за" и "против"?

Вожак кивнул:

– Типа того, – он принялся считать клочки бумаги. – Всё, хватит, Лиса. Их тринадцать. Ребята, разбирайте, – скомандовал, и себе схватил один клочок. Все с каким-то опасением тянули. Решенье трудное ждало этих скитальцев. Синица схватила бумажку за неровный рваный уголок. Они с Травницей переглянулись мельком. У белоко́сой на лице застыл вопрос: "Что ты будешь выбирать? Что мне ответить?"

– Это не экзамен, если что. Здесь нет правильных ответов, – выдал лидер, чем позабавил зама:

– Понял, босс! Но нам лучше выбирать, что ты захочешь?

Лидер буркнул:

– Щ-щас получит кое-кто..!

– Да ладно, ладно, – Длинный по́днял руки. – Ты не кори меня за мой длинный язык! Ты же знаешь, я люблю подтрунивать, – парень схватил последнюю бумажку. Лидер лишь слегка ухмыльнулся.

– Знаю-знаю. Я уже привык.

– Вот и чудно! – блондинчик осклабился. – Спасибо, любезный, за поблажку.

– Все взяли по листку? – спросил вожак. Кивки в ответ. Лидер сказал: – Отлично! Лисица, давай ручку, я начну. Мне абсолютно нечего скрывать. Я "против" ухода со Станции, – он зашкря́бал по листку ручкой. – Лично… я не хочу с другими Базами за крышу и воду с провиантом воевать. У меня другой план. Позволишь, Лиха? – он протянул пальцы к её шапке. Та беспрекословно подчинилась, оголив свое несчастное "гнездо". Кудряш смял бумажку с словом "против" и бросил внутрь – та потерялась в складках. – Мы наладим водоснабжение. Да, блондинчик?!

Тот выдал:

– А то!

– Не подведи, – протянул ему ручку, тот схватил её мягко за корпус. Даже здесь зам чувствовал давление, что оказывал их главарь Кудряш. "Не подведи!", " Сделай правильный выбор!" – гонял он в мыслях. – "И получишь бонус: прокатишься за рулем его тачки!" – начался́ внутри него ажиота́ж. Рука ж выводила торопливо короткое, двухбуквенное слово. Длинный скомкал бумажку и бросил её в шапку к клочку главаря. Кудряш потряс головной убор, а Длинный выдал кратко:

– Всё, лидер. Готово. Кто следующий? Ну же, налетайте!

Синица руку протянула:

– Можно я?

Блондинчик пожал плечами и отступил подальше. Ручка, словно змея, застыла в птичьей руке.

– Хорошая идея с голосами. Так решались разногласия раньше, – птица присела на стул, грациозно свершая пике. И вдруг очень тихо добавила. – Ты, верно, знаешь мой выбор. Я считаю его в корне верным, но позволишь ли ты мне считать?

– Синица..?– главарь улыбнулся.

– Мой «ответ» уже там не первый, – она встала, устремив тяжелый взгляд. – Не стоит об этом забывать, – птица положила свой "голос", смело гля́дя лидеру в глаза. Тот нахмурился, но ничего не ответил. Видно что-то все же уяснил. За Синицей складывали в шапку побродяжки и свои голоса. Кто-то уверенно, кто-то с флером страха. Молчун вовсе написать что-то забыл:

– Ой! Я бросил пустую! Я вытащу!

– Лучше не трогай, – осадил его лидер. – Сделай новую. И, будь так добр, Молчун, побыстрей!

– Ой, я, кажется, тоже! – воскликнула Шептунья.

– Ради Бога… – вздохнул вожак, шапку кинув на стол. – Пишите, и оставите в ней!

Часть ребят вышла на воздух, Кудряш же вновь застыл у входа в Станцию. Молчун написал свое «против» и стал Шептунью преданно ждать.

– Чего уставился? Иди, лопай гарнир! – та быстро обозначила дистанцию. Молчун обиженно скомкал бумажку, отошёл, стараясь зла не подавать. Шептунья ж посмотрела на лидера, и под нос себе забормотала:

– Увидь, что в верности мне явно равной нет, – она разорвала листок на части. – Синица – «за», Длинный – «за»… Воробей..? Небось, тоже вместе с ними написала. Змей не похож на того, кто сидит смирно… Четыре голоса, ну что же за напасти..! – пока никто не видел она вытащила из шапки ровно три голоса. Развернула, быстро посмотрела. Один спрятала – один дописала. – Надеюсь, еще двух будет достаточно, – Шептунья поправила волосы и подделала две «бюллетени», а затем и Лиху позва́ла. – Ну-с, считай, малышка. Чего больше?

Лиха села рядом на скамейку – взгляд серьёзный, губки надуты, тёмные патлы небрежно торчат. Сплетница за ней наблюдала, стараясь погасить в себе злодейку.

– Ну, что там? – выкрикнул вожак.

– Есё, сцитаю! – и старательно пальцы дрожат. Лиха нахмурилась. Было видно – расстроилась. – Я так хотела мил повидать… Мы остаёмся, лидел… Больсе «плотив».

Воробей взглянула на Синицу. В ее глазах искрилась буря синим цветом.

– Здесь невозможно было угадать! – бросила Воробка торопливо. – Остается только смириться…

С такой огромной обидой и тоской Синица поглядела на неё. Значит, иного выхода нет – всё рухнет на её хрупкие плечи. Пташка сглотнула и выпрямилась бойко. Ну что ж, пускай все ярко полыхнёт. Лишь бы потом им всем было спокойней. И нечего расстраиваться, нечего!

Птица в жёлтом нахмурила брови и молча удалилась в свой вагон. Ни Кудряш, ни Длинный, ни Лисица не смогли её остановить.

– Перебе́сится, – хмыкнула Шептунья. – Не забивай себе в мозги чужой загон. Дай ей время, Кудряш, дай ей время. Нас, девчонок, лучше не злить.

Сплетница стояла к нему боком с елейной ухмылкой на губах, но лидер не придал тому значение – она всегда была такой вредной. Он не знал, что девчонка болтливая чьё-то отчаяние держит в руках, сдавливая и тыкая ногтем. Собираясь играть до победной.

– Ты ведь рад, скажи? Ты ведь рад? – спросила она.

– Не опечален, – бросил главарь. – Но все ж и не доволен. Я знал, что так выйдет… Правда знал, – вожак достал сигарету и спички. – Я знаю, что я не идеален, но все ж исход куда благоприятней я искренне бы… честно… возжелал.

Ребята, точно муравьи, разбежались. Солнечный день сменила лунная ночь. Мозгляк закрылся тихо в каморке с передатчиком своим наперевес. Сегодня день «Икс» наступил. Нужно Лисам было помочь. Парень испытал море волнения – неподготовленному телу дикий стресс. Сверяясь с часами, он начал. Стараясь быть крайне уверенным. Ключом Морзе он отбивал посланье до хруста и скрипа: чтоб Шакалы попали впросак, он пакостил им преднамеренно. И чтоб на том конце тихо простучали с благодарностью слово: «Спасибо!».