И и Я. Книга об Ие Саввиной

Быль Соловецкая

Местные называют их “Зайчики" — два небольших острова: Бол. Заяцкий и Мал. Заяцкий. От кремля до них полчаса ходу на катере. На Большом — скит, из которого (при нашем появлении) вылез человек в толстом свитере, теплых брюках на лямках, в болотных резиновых сапогах. Здорово пьяный, диковатого вида и очень крепкий на вид. Болтал что-то несвязное. Через эту бессвязность прояснилось, что он вроде гида выступает и пытается объяснить, что в этом скиту “тогда" была женская тюрьма и карцер.

— Я — ничего, у меня руки… — руки показывает, — совесть чистая. А вот доказать… Вообще-то мне говорить нельзя: я подписку дал.

Из путаницы слов и фактов прорисовались истории давнего времени, перехлестнувшиеся с настоящим.

“Зимой 38-го года заболела дочь начальника лагеря. Жуткая непогода: пурга, ветрище. Начальник вызвал летчика и попросил полететь на У-2 в Архангельск за врачом. Летчик:

— Как же лететь, когда погода абсолютно не летная?

— Тогда я приказываю!

Летчику пришлось лететь. Долетел-таки до Архангельска, взял врача и — назад. Около Большого Заяцкого самолет врезался в землю. Доктор сильно разбился и почти сразу умер, а летчик с перебитыми ногами пополз по льду к кремлю. Двенадцать километров! Приполз еле живой, обмороженный. Когда начальнику лагеря доложили об этом, он приказал расстрелять летчика".

“Когда лагерь расформировали (когда «контриков» разогнали) в 39-м году, осталось стадо коров в сорок голов. Оставили восемь человек охраны для спасения коров. И вот эти восемь вохров-цев ежедневно доили коров, а поскольку молока получалось очень много, приходилось этим же молоком поить коров".

Вот эта история через неостановимое время завершилась при нас.

Когда мы прибыли на Соловки, договорились с колхозом насчет молока. На следующее утро отоварились трехлитровой банкой отменного напитка, а потом — нет. Оказалось, что колхоз назавтра мгновенно расформировали: стоящая на островах военно-морская база должна обеспечивать личный состав мясом (39 граммов в день). Чего-то мяса не завезли, или просто уже неоткуда было завозить, и коровушек отдали морячкам на мясо.

Гора Секирная — самая высокая точка Соловков. Наверху — церковь и маяк, свет которого виден за 22 мили. Туда ведет деревянная лестница, насчитывающая 291 ступеньку. Есть поверье: если по этой лестнице подняться наверх, не останавливаясь, распрощаешься с грехами земными, а сколько раз приостановишься, столько грехов за тобой по жизни и потянется.

Тут, конечно, была немалая доля выпендрежа (дамы смотрят!), ну и просто спортивный азарт: я протопал эти ступени без остановок! Нелегко это было, ох нелегко. Наверху еле отдышался, а сердце пыталось выпрыгнуть из груди в эту красоту, каковая открылась с высоты горы Секирной.

В затененной части вытоптанной многими ногами площадки, на которой стоит храм-маяк, обнаружился громадный “лохмато-дремучий" (Евтушенко вспомнился) пес. Лежал он в этом тенечке, страдая от жары в своей ненужной шубе (чего хозяева не подстригут?), вывалив огромный язык, громко дыша, и, прижмурившись, смотрел на меня, призывая к состраданию. Такое мохнатое чудо! Приговаривая всякие добрые слова — как ему, бедолаге, жарко! да как его, бедолагу, жалко! — подошел к нему и плюхнулся рядом на землю (ноги после подъема гудели). Почесывая за мохнатым ухом, произносил всякие собачьи клички, ожидая, на какую он откликнется. Чертово “шестое чувство"! У меня за спиной что-то происходило. Я обернулся и увидел мужчину и женщину (почему-то в ватниках!). Они медленно, как во сне, как в рапиде, приближались ко мне (к нам). Когда подошли ближе, я хотел в вежливом порыве встать, но не успел: мужчина так же замедленно взял меня за руку и потом, чуть не выдернув ее из плеча, резко рванул в сторону, и мы отлетели от пса на приличное расстояние. Мужчина и женщина (оказалось — смотрители маяка) наперебой, округлив от ужаса глаза, говорили-кричали мне, что они чуть от страха не померли, увидав меня рядом с Мишкой (вот как, оказывается, зовут пса), ведь он мог меня просто разодрать! Так выучен! Тот, кому всё это было посвящено, поднялся на лапах (оказавшись в два раза больше, чем минуту назад), встряхнулся, подняв столб пыли, и громыхнул (ее-то я не заметил!) огромной железной цепью. Цепь была приторочена к толстой проволоке, которая тянулась по земле, что позволяло Мишке быть хозяином всего этого пространства. Мне оставалось только извиниться перед хозяевами и поблагодарить за спасение меня, неразумного, от верной смерти. Не записал тогда их имена, а теперь не могу вспомнить, неблагодарный!

Ну ладно, а с грехами-то что?

“Ну ты даешь!" — реакция Саввиной на мой марш-бросок, когда все остальные добрались до верха. Эта одобрительная интонация прояснила мне, что свой противогреховный подвиг я совершил во многом в ожидании именно ее оценки. Открытие!