И навсегда

7

Уайлдер

Эверс-Ридж, Монтана — конец мая

— Это Мииха. Она моя любимая, — заявляет Вайнона, поднимая вверх видавшую виды игрушку — что-то среднее между кошкой и одеяльцем.

Я раньше не видел ничего подобного, но по тому, как она прижимает её к подбородку, становится ясно: дочка обожает свою игрушку.

Моя дочка.

Сама мысль об этом снова выбивает меня из колеи. Я лишь киваю, пока она болтает. Мы сидим на полу в её комнате, окружённые игрушками и плюшевыми зверями — всех мне по очереди представляют. Но, честно говоря, я вряд ли запоминаю хотя бы половину. Я просто не могу оторваться от самой Вайноны — от каждой черточки этого яркого, красивого маленького существа передо мной.

Чёрные волосы собраны в два пучка на макушке, а блестящие бантики цвета рубина только подчёркивают её игривость. Она так похожа на Шарлотту той ночью, когда мы познакомились. Но дело не только в внешнем сходстве. Вайнона такая же уверенная и самостоятельная. Она уже показала мне весь домик, где они с Шарлоттой живут, и рассказала больше дюжины историй о «лошадках» — кто из них ворует угощения, кто любит обнимашки.

Сегодня суббота, и я провёл в их доме с обеда. С момента, как я узнал о её существовании, прошло две недели, и Шарлотта старалась водить Вайнону в те части ранчо, где я работаю. Это дало нам шанс привыкнуть друг к другу — без давления и ожиданий. Я сразу влюбился в её неуёмную энергию, но ей потребовалось чуть больше времени, чтобы перестать видеть во мне очередного сотрудника. Немного кольнуло, что она уже трижды спрашивала, как меня зовут, и называет «Уайлд». Но я не имею права требовать большего — пока. Я ещё не заслужил настоящей связи. Но когда она встаёт, надевает на меня перекошенную корону и с серьёзным видом заявляет:

— Принцесса!

Я понимаю: готов сделать что угодно, чтобы стать для неё кем-то настоящим.

Вайнона тут же уносится по коридору, крича:

— Мамочка, смотри!

Я ещё сижу на полу и придерживаю корону, когда она возвращается, ведя за руку Шарлотту. Та прикусывает губу, чтобы не рассмеяться.

— Видишь, мамочка? Красавица!

— Одно из лучших твоих творений, Плюшка, — тепло улыбается Шарлотта. Через секунду Вайнона снова исчезает, хлопает дверью в ванной.

Я приподнимаю бровь.

— Приучаемся к горшку, — поясняет Шарлотта. — Всё чаще справляется сама. Мамина помощь почти не требуется.

Из-за двери доносится весёлый, бессвязный напев. Я начинаю собирать игрушки, разложив их по местам. Шарлотта тоже помогает, аккуратно кладёт Мииха на подушку Вайноны — очевидно, самое почётное место.

Мы молча трудимся рядом. Всё ещё привыкаем быть не просто в одном штате, а в одной комнате. В наших разговорах чувствуется неловкость и я этого ожидал. Мы больше не знаем друг друга. Паузы затягиваются, темы поверхностны, натянуты. Я ловлю себя на том, что тянусь к тому, что было между нами раньше — к тем подколам и обменам колкостями, из которых родилась наша любовь. Отсутствие флирта и лёгкого задора режет не меньше, чем отсутствие прикосновений.

Шарлотта держится на расстоянии, а я, кажется, задействовал те мышцы, о которых даже не подозревал, лишь бы не потянуться к ней. Но моё влечение к ней никуда не делось. Наоборот, только усилилось, когда я начал видеть её каждый день. Джинсы и рубашки подчёркивают изгибы, что подарило ей материнство и дарят мне совершенно новые фантазии для мечтаний.

Но всё дело не только во внешности. Шарлотта всё так же держится уверенно, как и в те времена, когда мы вместе колесили по родео. Только теперь в ней прибавилось новых умений — тех, что приходят вместе с воспитанием ребёнка. Её сила буквально ощущается. И не раз за рабочий день мне приходилось бороться с собой, когда взгляд вдруг цеплялся за неё. Особенно в те моменты, когда я ловил её встречный взгляд и читал в нём те же мысли, что и в своей голове.

Я готов платить за это всё, сколько угодно. Потому что свой выбор я сделал ещё в ту ночь, когда впервые поцеловал её почти четыре года назад.

Я как раз ставлю на полку синего аксолотля, когда вдруг обнаруживаю, что Шарлотта подошла вплотную. Это ощущается, как падение с необъезженного мустанга — весь воздух вырывается из лёгких, а мозг на секунду глохнет. Я вдыхаю — и до боли знакомый запах персика снова наполняет меня. Она не смотрит мне в глаза, и я тайно рад, что она не видит, как я паникую от одного её приближения. Я совсем забыл, каково это — когда она рядом.

Но тело не забыло. Тепло начинает разливаться по венам, по позвоночнику бегут мурашки. Пальцы чешутся, хочется дотронуться, обхватить ладонью её джинсы сзади и притянуть ближе. Чёрт возьми, Шарлотта Страйкер — всё ещё самая желанная женщина на свете.

Она поднимает руку и я замираю. Но она всего лишь снимает с моей головы пластиковую корону и тихо смеётся. Встаёт на носочки, чтобы поставить её на полку. Язык выглядывает из уголка её губ — она сосредоточена на задаче.

А я — только на ней.

Когда она опускается обратно на пятки, её грудь прикасается ко мне, и разряд проходит по всему телу. Я чувствую, как и она это ощутила — всё натягивается между нами, тянется, пульсирует. Шарлотта делает полшага ближе. Её изумрудные красивые глаза пробегают по моему лицу, останавливаясь на губах. Я знаю, они приоткрыты. Её зрачки расширяются. Я медленно склоняюсь к ней. То, что может вспыхнуть между нами, слишком сильно, чтобы противиться.

— Я пописяла!

Из-за спины Шарлотты раздаётся тонкий, гордый голос. Мы отпрыгиваем друг от друга, как будто кто-то кинул между нами петарду.

Вайнона стоит в дверях, штаны на ней слегка перекошены, подол платья с одной стороны заправлен. Она сияет от гордости. И пусть внутри всё сжимается от разочарования — я, прежде всего, чувствую гордость за её маленькую победу.

Шарлотта, не теряя ни секунды, подхватывает дочку на руки, поправляет платье и крепко обнимает.

— Молодец, девочка! А ты ручки помыла?

Вайнона задумывается, взгляд метается туда-сюда. Потом она неуверенно смотрит на Шарлотту.

— Да?

— Хм, — протягивает Шарлотта, потом оглядывается на меня через плечо: — А ты как думаешь?

И всё разочарование испаряется, потому что я понимаю, что это — приглашение. Маленький шанс стать частью. Шанс быть отцом. У меня ком в горле, и я едва сглатываю. Это подарок, хрупкий и важный, и в глазах Шарлотты я вижу тревогу. Может, мы и залечили старые раны, но Вайнона — её целый мир. Я не позволю себе растратить эту возможность. Ни за что.

— Знаешь, мне как раз пора помыть руки. Только я не помню, куда идти… — Я улыбаюсь и подмигиваю дочери. — Ты мне покажешь?

Вайнона обдумывает, нахмурившись, потом кивает. Я протягиваю к ней руки и жду. Шарлотта сдержанно, но резко вдыхает, целует её в висок и Вайнона тянется ко мне. Она перелезает из маминых рук в мои.

И впервые я держу на руках свою дочь.

— Сколько она будет спать? — спрашиваю я, когда Шарлотта возвращается в гостиную.

— Обычно пару часов, — отвечает она, опускаясь на другой конец мягкого дивана и ставя белую колонку на журнальный столик. Сейчас середина дня, и она только что уложила Вайнону на дневной сон. — Но сегодня было много впечатлений, так что, может, и подольше.

Она проводит рукой по лицу, но это не скрывает зевок. Пытается встряхнуться, отогнать усталость, прежде чем взглянуть на меня.

— Ты хорошо с ней справился.

— Спасибо, — отвечаю я. Принять похвалу неловко, поэтому честно признаюсь: — Я вообще не понимаю, что делаю, Чарли.

— Это нормально, — говорит она, откинувшись на спинку дивана и повернув ко мне лицо. На губах — тёплая, понимающая улыбка. — Это как раз значит, что ты всё делаешь правильно.

— Сомнительное утешение. Я просто… очень хочу быть хорошим отцом.

Я смотрю на свои руки, сложенные на коленях, будто втайне прошу у вселенной ответы на вопросы, которые не могу озвучить вслух. Я прекрасно знаю, что перед глазами у меня не было хорошего примера. Краем глаза замечаю, как рука Шарлотты тянется ко мне через диван, зависает над моим запястьем и мягко опускается, обхватывая его в лёгком, но обнадёживающем прикосновении. Потом она убирает руку. Я провожаю её взглядом и перевожу взгляд на Шарлотту.

— Ты будешь, — говорит она искренне. — Ты уже есть.

Шарлотта снова зевает и устраивается уютнее в углу дивана. Я сразу чувствую, что это её привычный ритуал, и мне вдруг становится неловко, будто я вторгаюсь в личное пространство. За последнюю неделю я заметил, с какой ловкостью она балансирует между материнством и работой, как канатоходец. Всё в ней выверено до мелочей, ни одна задача не остаётся без внимания. Если дело касается ранчо, Вайнона часто рядом или, если Шарлотта уезжает, дочка проводит день с Бекс, бегая вокруг главного дома и весело смеясь. У меня голова шла кругом, пытаясь просто уловить ритм. Можно представить, в каком постоянном изнеможении живёт Шарлотта. И, возможно, дневной сон Вайноны — единственная передышка, что у неё есть.

— Наверное, мне стоит дать тебе отдохнуть.

— Нет, нет. Всё нормально. Останься, ладно? — её голос останавливает меня в тот момент, когда я уже встаю. Я оборачиваюсь, пытаясь понять, серьёзно ли она говорит. Увидев её улыбку и нахмуренные брови, снова опускаюсь на место. Шарлотта облегчённо вздыхает, щёки её слегка розовеют. — Я часто бываю либо совсем одна, либо в окружении «детского» мира. И это включает моих родителей, — усмехается она без радости, а потом тихо добавляет: — Я правда рада, что ты здесь. Для Вайноны.

Последнюю фразу она произносит почти мимоходом. Или мне просто хочется в это верить. Я стараюсь не думать, что мне хочется, чтобы её благодарность за моё присутствие касалась не только ребёнка. Но этот разговор — не для сегодняшнего дня.

— Она… она потрясающая, Чарли, — говорю я, принимая ту же расслабленную позу, что и она. — Мне не с чем сравнивать, но она будто молния в бутылке.

— Ты имеешь в виду бесконечную энергию? И бесконечные рассказы? — Шарлотта смеётся по-настоящему, и это именно тот звук, что я так хорошо помню. Он окутывает меня, и я не могу не надеяться, что, может быть, у нас всё получится. Может, мы уже не те, кем были раньше. Но мы сможем сделать это.

Сможем говорить о нашей дочери. Сможем воспитывать её вместе. Сможем любить друг друга — через неё.

— Она всегда была такой? — спрашиваю я. — Пытаюсь представить её малышкой.

Это немного опасный вопрос — он может задеть. Но мне невыносимо хочется знать. В груди ноет, но это уже не та боль, что парализует. Я понимаю, что никогда не смогу пережить те моменты вместе с ними, и всё, что у меня будет — это рассказанные истории. Но я всё равно жажду их.

Шарлотта встаёт, идёт к книжной полке на другом конце комнаты. Возвращается с альбомом и садится ближе, протягивая его мне. Я принимаю его с трепетом, открываю первую страницу.

На меня смотрит новорождённая Вайнона, спящая, укутанная в голубое одеяльце, с розовой шапочкой на голове. Подпись сообщает дату рождения и другие детали. Я веду пальцем по её крохотному личику — моя ладонь кажется огромной рядом с ним. Она — крошечная, чудесная, волшебная. По-другому не скажешь. Я смотрю на Шарлотту.

— Она не сразу захотела появиться, — говорит она с улыбкой, повторяя мой жест, следуя пальцами по фотографии. В голосе — мягкое ворчание, но взгляд её полон нежности. — Двадцать девять часов родов.

Она замолкает, встречается со мной взглядом. Я киваю, молча прося: продолжай. Вздыхаю, когда она сдвигается ещё ближе, переворачивает страницу и продолжает рассказ. Я внимаю каждому слову.

К тому моменту, как из радионяни доносится голос Вайноны, она в альбоме уже шестимесячная.