И навсегда

4

Шарлотта

Эверс-Ридж, Монтана — Апрель

Путешествовать с малышкой — занятие не для слабонервных. Мы пробыли в отъезде всего неделю, но по ощущениям — целый месяц, если судить по тому, как я постарела за это время. Я откидываю голову на подголовник пассажирского кресла, закрываю глаза хоть на секунду.

— Остался всего час до ранчо, — говорит Ада из-за руля моего внедорожника.

Сразу после захода солнца мы выехали из аэропорта Бозмена и направляемся домой. На момент бронирования поездки идея казалась отличной: Вайнона уснёт в машине и к утру не будет чувствовать смену часовых поясов. Судя по милым посапываниям из детского автокресла, всё идёт по плану… но я почему-то не учла, насколько сама вымоталась.

— Я просто мечтаю упасть в свою кровать, — признаюсь я, распрямляясь и даря подруге усталую улыбку. — Но поездка была чудесной. Спасибо, что пригласила нас и помогала справляться с этой крошечной фурией.

— Да она совсем не фурия, милая, — тихо смеётся Ада, и я фыркаю в ответ.

На самом деле Вайнона оказалась отличным маленьким путешественником. Тащила свой рюкзак с игрушками и перекусами, визжала от восторга, когда ей разрешали кататься верхом на чемодане Ады на колёсиках.

— Как только ты придумала, как не потерять Мииху, всё пошло как по маслу, — добавляет Ада.

Я стону. Первый день чуть не стал последним — мы забыли Мииху в зоне досмотра. Вайнона закатила истерику, мы лихорадочно переворошили всю ручную кладь, прежде чем по громкой связи объявили: найдена мягкая игрушка в виде трёхцветной кошки, ищем хозяина. В итоге я вытащила из сумки ремешок от поильника и пристегнула один конец к Миихе, другой — к рюкзаку Вайноны.

— Надо было послушать тебя и купить вторую, когда она была младенцем. Тогда я бы просто подменила.

— Не сработало бы, — качает головой Ада. — Это была бы уже не та Мииха.

— Родители не писали насчёт нового работника? — спрашивает она, сменив тему.

— Только сказали, что он быстро освоился, вникает в работу… и отказывается появляться в Инстаграме, — пожимаю плечами. — Всё ещё думаю, что странно: папа нанял кого-то без моего ведома и до сих пор не говорит, кто это.

— Ага, это действительно странно, — отзывается она, скользнув взглядом вбок, будто проверяя мою реакцию. Но я успеваю заметить нечто в её глазах.

— Ты что-то знаешь? — вскидываюсь я.

Ада сжимает руль чуть крепче.

— Ада, — произношу уже угрожающе.

— Нет, — произносит она, нарочито чётко выговаривая согласный, потом поджимает губы. — Я ничего тебе не скажу.

— Адалин Аннетт Прескотт, если ты не скажешь мне всё прямо сейчас, я навешаю тебе по первое число.

— Никуда ты мне не навешаешь, я вообще-то за рулём, — парирует она без паузы. — И вообще, ты уже не такая страшная, как раньше.

— Ещё какая страшная, — бурчу я в ответ. Ада закатывает глаза.

— Ты размякла в ту же секунду, как Вин родилась, Страйкер. И не надо тут. — Она смеётся, и я не могу не рассмеяться вместе с ней, хоть и скрещиваю руки на груди, чтобы выразить недовольство.

Но то тревожное чувство, которое поселилось в животе в день, когда отец зашёл на кухню с новостью о новом сотруднике, снова вспыхивает. Ярче. Жарче. Я так и не смогла от него избавиться. Даже когда Вайнона с надрывом исполняла Happy Birthday для Мэри, и мы смеялись до слёз, это ощущение бродило где-то рядом, как тень.

— Пожалуйста, Ада, — прошу я снова, на этот раз тише, мягче. — Скажи мне. Мне стоит волноваться?

— Камерон из кормового магазина написал мне… — нехотя произносит она. — Сказал, что на прошлой неделе заказ для Arrowroot Hills забирал Уайлдер Маккой.

Вторая чашка кофе не действует лучше первой. Но я всё равно пью его глоток за глотком, позволяя теплу обхватывать мои ладони, пока сижу за обеденным столом. Я провела здесь почти всю ночь, давно уже махнув рукой на сон.

После того как мы вернулись домой и я уложила Вайнону в её кроватку, Ада предложила остаться. Но я сказала, что мне нужно побыть одной. Когда она села в машину и уехала обратно в город, где живёт, в её взгляде была вина. Хотя это всё совсем не её вина.

Уайлдер здесь. Скорее всего, живёт в домике для персонала, в четверти мили от главной дороги. И все об этом знали, кроме меня.

Мои родители всё так и задумали.

Когда синева за окном начинает таять в дымчатую серость, я оставляю наполовину выпитую кружку, беру радионяню и направляюсь в заднюю прихожую. С крючка хватаю куртку, выхожу через чёрный ход. До главного дома всего метров пятьдесят. Из мягкого света в окнах ясно: кто-то уже не спит.

Боковая дверь никогда не запирается, и я беспрепятственно захожу в гостиную. Воздух наполнен уютным запахом свежего кофе и отцовского лосьона после бритья. Папа всегда вставал раньше всех — именно на это я и рассчитывала.

— Привет, Чар, рано встала. Джетлаг? — он приветливо улыбается, пока я сажусь на высокий табурет у стойки. Достаёт из шкафа вторую кружку и начинает готовить кофе для меня. Я ставлю рядом радионяню. Фоновый шум из белого шума в комнате Вайноны сливается с лязгом ложек и скрипом холодильника. Я молча наблюдаю, как папа тихо напевает себе под нос, сосредоточенно выполняя привычные движения — наверное, в голове уже прокручивает список дел на день. — Не терпится услышать, как прошла поездка.

— Пап.

— Не волнуйся, — откликается он, даже не поворачиваясь. — Я купил твои любимые сливки, — трясёт знакомую бутылку.

— Пап, — повторяю, уже жёстче.

Его движения замирают, он тяжело выдыхает. Откладывает всё, обходит стойку и садится рядом. Склоняет голову, ставит кружку передо мной. Он знает, зачем я пришла. И точно не чтобы рассказать ему, как Вайнона помогала Мэри сажать цветы в саду или как мы посмотрели миллион серий Bluey в самолёте.

Я и сама не знаю, насколько злюсь. Слишком много чувств в груди, одно накладывается на другое и гнев смягчается. Есть облегчение. Есть страх. Надежда. Неуверенность. Но я выбираю тот вопрос, который крутится у меня в голове с момента, как Ада бросила мне это имя в машине.

— Зачем?

— Потому что второй шанс — вещь ещё более редкая, чем любовь всей жизни, — отвечает он.

Он поднимает голову, и на лице у него — боль и раскаяние. Я обхватываю кружку ладонями, не зная, куда себя деть, и молча перевариваю его слова.

— Уайлдер мог попросить этот шанс в любое время. У него было на это три года. Но он не сделал этого, — произношу я, глядя, как пар поднимается от кофе.

— Я говорю не только об Уайлдере… хотя уверен, он уже сбил колени в кровь, понимая, сколько тебе должен, — грустно усмехается папа. — Мы с мамой… Мы тоже ошибались. Думали, если всё распланируем за тебя, тебе больше ничего не понадобится. Но мы были не правы.

Он сглатывает, и я с удивлением замечаю слёзы в его глазах. Он зажмуривается, будто одной силой воли может их остановить. Но одна всё же срывается, когда он продолжает:

— Мы поняли это, когда ты вернулась тогда домой… красивая, сильная, независимая женщина. Мы увидели, что ошибались. Но не знали, как это исправить. А потом всё случилось слишком быстро.

— Да, — тихо говорю я. Он кивает и кладёт свою большую мозолистую ладонь поверх моей.

— Мне нужно было увидеть, как ты стала матерью, чтобы понять, как сильно мы держали тебя в ежовых рукавицах. Ты даёшь Вайноне быть собой — полностью. Поддерживаешь её интересы, питаешь любопытство, учишь, что она хороша такой, какая она есть.

У меня першит в носу — вот-вот начну плакать, когда он говорит о Вайноне. Я, как и он, хмыкаю, пытаясь сдержать слёзы.

— Мы не думаем, что Уайлдер — решение всех проблем. Понимаем, что ты можешь не простить его…

— Я и не собиралась, — перебиваю я, нахмурившись. — Мне не за что его прощать. Я не держала зла на него в тот день. И сейчас не держу.

Папа сжимает мою руку. Думаю, он не до конца понимает, почему я так считаю. Но, возможно, ему хватает того, что это — между мной и Уайлдером.

— Ладно, — он принимает это. — Прости, что не сказал, кого нанимаем.

— И заодно решили поиграть в сватовство? — я даю прорваться капле раздражения. Эта эмоция — безопаснее. Проще, чем пытаться распутать клубок его утренних извинений.

— Он отец Винни. Я не могу представить, как бы прожил жизнь, не зная, что ты моя дочь.

— Но он смог, — говорю я. Слеза, вызванная этой правдой, скатывается по щеке. — Он сам выбрал не быть рядом. Он не выбрал меня.

— Думаю, сейчас он пытается, Чар.

Папа стирает слезу большим пальцем и бережно обнимает меня. Это тот самый родительский жест, когда хочется вытянуть из ребёнка всю боль. Я накрываю его запястье своей ладонью — молча говорю, что не разваливаюсь. Он легонько хлопает меня по щеке и отступает.

— Я провёл с ним последнюю неделю. Не знаю, каким он был раньше, но сейчас… похоже, он другой. Ему было неприятно, что мы скрыли от тебя, что он здесь.

Я коротко киваю.

— Но он знал, что устраивается именно сюда?

— Как я и сказал, — папа наконец берёт свою кружку и делает долгий глоток. — Он старается.

Я всхлипываю, провожу пальцем по краю своей кружки. Папа молчит рядом, давая мне время.

— Пап? — спрашиваю я, и он поворачивает голову. — Ты сказал ему про Вин?

— Нет.

Я киваю. Во мне борются облегчение и тревога. Знать, что он всё равно узнает, — это как будто камень с плеч. С того самого дня, когда я уставилась на положительный тест, я таскала с собой этот груз. Я никогда не хотела скрывать от него дочь. И Вайнона заслуживает знать, кто её отец. Я верю отцу, когда он говорит, что Уайлдер изменился. Даже если они прежде не были знакомы. Но это не значит, что я готова к этой встрече.

— Как часто я могу уводить Вайнону в город, пока сама не буду готова его видеть?

Папа фыркает, ставит кружку на стол.

— Мы поможем тебе занять Винни-девочку, сколько нужно. Но, думаю, она через пару недель сама заподозрит, что тут что-то не так.

— Ты прав, — вздыхаю я и опускаю голову ему на плечо.

— Приятно слышать, что я всё ещё бываю прав, — смеётся он, и я лениво хлопаю его по плечу.

— Всё образуется, — говорит он уже тише. — Может, не так, как ты себе представляла. Но так, как и должно было быть.