И навсегда

9

Уайлдер

Эверс-Ридж, Монтана — июнь

Центр Эверс-Риджа — идеальное сочетание туристического местечка и сонной деревушки. Здесь есть современные удобства — вроде сетевого кафе и аптеки, — но они гармонично вписываются в общую картину с местными магазинчиками, где бывают и туристы, и местные. Обычно я захожу в магазин для фермеров только за заказами, но сегодня заглянул ещё и в Wonderfully Western — приличный бутик ковбойской одежды. Нужна новая рубашка.

В эти выходные Arrowroot Hills официально открывается на сезон, а по традиции на ранчо устраивают танцы в амбаре. Там есть старый, но ухоженный амбар, специально под такие мероприятия. Митч рассказывал, что его часто используют для свадеб, вечеринок, а иногда даже проводят школьные выпускные. Я поручил нескольким работникам основательно всё вычистить, а сам доделывал монтаж сцены для группы, когда Бекс пришла вчера проверить подготовку. Она заявила, что все сотрудники должны присутствовать. Её зелёные глаза смотрели прямо мне в душу — никто не будет освобождён от праздника.

Я просто коротко кивнул ей в ответ. Мама Шарлотты знает меня слишком хорошо. Я больше не любитель толпы. С тех пор как начал работать на ранчо, я в основном держусь особняком. Прихожу в общую столовую по необходимости — клялся себе больше не есть лапшу быстрого приготовления над раковиной. Потом иду в домик — душ и кровать.

Но с тех пор как узнал о Вайноне, я больше не прячусь в этом крохотном восьмиметровом помещении. Время, проведённое с ней и с Шарлоттой, для меня на вес золота. Я стараюсь не упустить ни одной возможности побыть рядом.

День рождения Шарлотты был настоящей удачей. Я не ожидал, что она откроет дверь и найдёт мой «секретный» подарок, но в итоге это дало мне шанс провести с дочерью утро, которого никто не прерывал. Ада была рядом, молча поддерживала — помогала с тем, в чём я ещё не разобрался, но при этом отступала в тень, чтобы я мог побыть отцом. Я не уверен, понимает ли она, насколько это для меня важно. Мы ели блинчики, смотрели мультики и делали кучу повседневных дел и я чувствовал себя нужным. Важным. Это был крохотный кусочек отцовства, и я наслаждался каждым мгновением, даже несмотря на то, как не хотелось уходить, когда Шарлотта вернулась.

Я не хотел навязываться, особенно в её день рождения. Сейчас у нас всё спокойно. Мы видимся почти каждый день, и разговоры — о погоде, делах по хозяйству, о Вайноне — безопасны. Поверхностны и временами натянуты, но безопасны.

Мне сложно понять, стоит ли, и когда, двигаться дальше. Когда она узнала в косичках Вайноны те же движения, что я отрабатывал на гриве Руни, часть меня, всё ещё безнадёжно влюблённая, расправила плечи от гордости. У неё в глазах блеснули слёзы, но она улыбнулась. А когда я позволил себе поцеловать её в щёку, то почувствовал, как её щека вспыхнула, и как она едва заметно потянулась за мной.

Всё это было так… правильно.

Теперь я стою в магазине, среди рубашек, блестящих джинсов и ковбойских сапог, которые развалятся, как только ступят на землю, и думаю о Шарлотте. Она наверняка придёт на праздник, и теперь я точно знаю, чего хочу. Новая чистая рубашка, конечно, не крикнет «Я тебя люблю, будь со мной навсегда», но хуже точно не будет.

Я провожу пальцами по стойке с рубашками, задеваю бирки и хмыкаю от ценников. Если цены сами по себе ещё можно как-то стерпеть, то узоры… один хуже другого — настоящая атака на глаза.

— Если не хочешь оставлять тут половину зарплаты, в Threads на Второй улице точно найдётся что-то получше, — раздаётся знакомый голос.

Шарлотта стоит напротив, по ту сторону вешалки, с улыбкой на лице.

— Ты считаешь, я не вытяну фиолетовые стразы и бахрому в тон? — ухмыляясь, поднимаю особенно уродливую рубашку и машу ею в воздухе.

Шарлотта запрокидывает голову и смеётся. Настоящий, искренний смех попадает прямо в сердце, и я тоже тихо усмехаюсь.

— Я всегда считала, что тебе больше идёт тёмно-коричневый. Он подчёркивает синий цвет глаз, — говорит она и замирает, будто сама удивлена, что это вырвалось. Потом быстро добавляет с лёгким смешком: — Ну, по крайней мере, так говорили все твои фанатки, когда ломились к тебе за автографом.

— Они падали, потому что покупали сапоги не по размеру. — Я нарочно изображаю неуклюжую походку новорождённого жирафа, обходя вешалку к ней. — Вот что бывает, когда наряжаешься ковбоем, но не живёшь как ковбой. Мне всегда нравились те, кто не боится испачкать сапоги.

Моя признательность висит в воздухе между нами — лёгкая, но искренняя. Мы оба смотрим вниз, на обувь, покрытую пылью.

Шарлотта тихо хмыкает, потом берёт меня под руку и ведёт из магазина. Я стараюсь не напрячься от её прикосновения, даже если внутри прыгаю от радости. Мы выходим на солнечную улицу, переходим дорогу на Вторую, и только тогда она отпускает меня. Я стараюсь не слишком тосковать по её руке, потому что это — наш самый естественный, живой разговор, не связанный с дочкой. Так что веду себя просто.

— А ты-то что в городе сегодня делаешь? — поправляю козырёк бейсболки.

— На празднике будет розыгрыш. — Она показывает пакеты в руке. — Мама отправила меня выбрать призы. А ты будешь сегодня?

— Бекс ясно дала понять, что пропустить нельзя, — криво улыбаюсь. У Шарлотты поднимается бровь — видимо, вспоминает, как я не раз тащил её на такие сборища после родео. — Сейчас я уже не любитель подобных мероприятий. Слишком много шума. Людей. Воспоминаний…

— Да, — кивает она, замедляя шаг. — Но, может, как раз сейчас время создавать новые? По крайней мере попробовать не помешает.

Амбар едва вмещает всех собравшихся. Вечеринка для всех возрастов: дети играют в бросание мешочков в углу, а родители наблюдают за ними от бара, расположенного в глубине помещения. Это самый большой амбар на территории ранчо, и у него есть второй уровень, занимающий половину пространства. Там ещё до прихода гостей выставили столы и еду, чтобы было где спокойно поесть, в стороне от танцпола и суеты. Мерцающие гирлянды протянуты вдоль балок, заливая всё мягким тёплым светом, который дополняется разноцветными огнями от аппаратуры группы. На сцене у южной стены играет ансамбль из пяти человек — смесь старого и нового кантри.

Хотя официально лето начинается только на следующей неделе, по уровню веселья здесь вполне можно считать, что сезон уже открыт.

Я дёргаю ворот рубашки цвета горького шоколада, входя через распахнутые двустворчатые двери. Сквозняк от открытых окон и дверей не даёт амбару прогреться, несмотря на плотную толпу танцующих и гуляющих. Здесь и первые гости сезона, и друзья соратников Страйкеров, и сотрудники ранчо, с которыми я успел познакомиться за последние пару месяцев. Я киваю и улыбаюсь вежливо, направляясь к лестнице, ведущей на второй уровень. У меня одна цель: появиться, чтобы засчитали, и провести вечер подальше от шума, насколько это возможно.

Поднявшись, я хватаю бутылку воды и нахожу пустой стол в дальнем углу с видом на танцпол. Отсюда меня видно, но место — самое удалённое от еды и лестницы, сюда вряд ли заглянут самые оживлённые гости. Я поворачиваю складной стул так, чтобы сидеть спиной к другим столам, довольный тем, что смогу понаблюдать за линейными танцами в течение часа, а потом тихо уйти в свой домик.

— Место занято, ковбой?

Я резко оборачиваюсь на голос, так быстро, что чувствую, как тянет шею. Но оно того стоит — услышать это прозвище снова. Увидеть Шарлотту в джинсовых шортах и рубашке в клетку, заправленной в пояс, где поблёскивает пряжка с двумя скачущими лошадьми. Её волнистые волосы будто развеял ветер, глаза подчёркнуты лайнером в тон рубашке, а губы сияют глянцево-розовым, и когда она криво ухмыляется, её губы кажутся ещё более притягательными. Всё завершают поношенные пыльные сапоги цвета карамели.

Я встаю и отодвигаю для неё стул, поправляя его, когда она садится. Шарлотта ставит на стол банку с содовой и корзинку с картошкой фри. Она берёт одну, хрустит с удовольствием. Потом вытаскивает ещё одну и протягивает мне. Я принимаю тонкую, длинную соломку и довольно мычу, когда хрустящая корочка уступает мягкому картофельному пюре внутри.

— Хорошее ты место выбрал, — говорит Шарлотта, наклоняясь вперёд и складывая руки на перилах. Я успеваю стащить ещё одну картошку, сунув её в рот, пока она не видит. Она косится на меня, бросает взгляд на содержимое корзинки, потом на меня. — Зато теперь я смогу сказать маме, что была среди людей, не влезая во всё это. — Она машет рукой в сторону танцующей толпы. — Она вбила себе в голову, что мне надо «немного повеселиться».

— А тебе надо? — спрашиваю я, не удержавшись.

Она откидывается на спинку стула, задумавшись. Пока она молчит, я ворую ещё парочку — улыбаюсь, когда она прижимает корзинку к груди, поняв, в чём дело. Я смеюсь.

— Ну, теперь я точно понял, что ты ответишь.

Шарлотта раздумывает над своей жадностью, плечи чуть-чуть расслабляются, потом она смеётся. Откидывает голову, и её чёрные, блестящие на свету локоны рассыпаются по плечам. Она качает головой, будто сама с себя смеётся, потом ставит картошку обратно между нами. Долго выдыхает и одаривает меня широкой улыбкой. Немного натянутой, но искренней по намерению.

— Вот она ты, — подтруниваю я, загребая горсть картошки и съедая за два укуса. — Готова снова крушить всех подряд.

Я облизываю губы, собирая оставшуюся соль, и стараюсь не замечать, как взгляд Шарлотты цепляется за движение моего языка. Её зрачки расширяются, почти полностью вытесняя зелень. Это не первый раз, когда она смотрит на меня так… но впервые я чувствую, что она может и правда сделать шаг.

Позади нас скрипят стулья — Шарлотта моргает, быстро оборачиваясь.

— Боже, Шери, кто бы мог подумать, что занять это место — просто гениально! — пронзительный женский голос заканчивает на визгливой ноте. — Никто не знает, куда он делся, а теперь он здесь? Наконец-то поймать того, кого невозможно было достать!

— Арья, только не вылети отсюда, пытаясь уговорить Уайлдера Маккоя на экспресс-интервью, — отвечает вторая девушка. — Ты не журналистка — я тебя обожаю, но твой блог про отпуск — это не The Times. К тому же, я два года была в листе ожидания, чтобы получить этот домик. Пожалуйста, не запорти всё.

Шарлотта замирает, и лицо её темнеет. Улыбка исчезает, брови хмурятся. Я стараюсь не двигаться, даже если хочется сбежать из амбара. Но я знаю, что любое движение только привлечёт внимание.

— Ну, блин, — вздыхает Арья. — Тогда хотя бы узнаю, правда ли он такой хороший наездник, как говорят…

Смысл намёка ясен, даже если я не вижу её лица. Шарлотта резко отодвигает стул, обходит столик и, как в былые времена, хватает меня за руку и поднимает на ноги. Лошади поблизости нет, но она спасает меня всё так же ловко. Женщины за нашей спиной моргают в шоке, а у меня на лице расползается самодовольная улыбка. Я поднимаю палец к козырьку, делая лёгкий салют.

— Леди, — мурлычу, едва сдерживая смех, когда пальцы Шарлотты крепче сжимают мою ладонь. Её раздражение скрыто за каменной маской.

— Ездит он теперь ещё лучше, — отрезает она, сбавляя шаг, чтобы её выпад наверняка долетел до цели. — Каждый раз потом сесть не могу.

Я хватаюсь за бок, чтобы не расхохотаться на весь зал, пока мы спускаемся по лестнице на первый этаж.