И навсегда

14

Уайдер

Кур-д'Ален, Айдахо — август

Солнце медленно опускается к горизонту, заливая всё мягким светом, когда я, наконец, сворачиваю с асфальта на грунтовую дорогу, петляющую сквозь деревья к моему дому. Вайнона крепко спит в своём автокресле — настоящая чемпионка, если говорить о поездке. Всю дорогу до Айдахо она пела, болтала о том, что видела в окно, перекусывала, смотрела два фильма на айпаде Шарлотты, закреплённом за моим сиденьем. Мы запланировали несколько остановок — размяться, поесть по-настоящему. В целом она прекрасно перенесла всю дорогу.

Шарлотта сидит рядом, вертя головой то к лобовому стеклу, то к боковому — жадно вглядываясь в ускользающее вечернее освещение. У меня внутри всё сжималось, узлом, с каждой милей становилось только хуже — и вот только сейчас, на последних метрах, отпускает. За всё время, что мы были врозь, я думал о ней каждый день. Иногда — болезненно остро, по-настоящему физически скучая по её присутствию. Иногда — по мелочам: хотел спросить её мнение о цвете краски в ванной. И всё равно я до сих пор не могу поверить, что она здесь. Со мной.

Когда я поворачиваю к изогнутому подъезду у дома, Шарлотта издаёт тихий вздох. Всё здесь совсем не так, как было в последний раз, когда она приезжала. Мой старый трейлер давно продан — я избавился от него, как только построил дом. Остальную часть земли расчистили под хозяйственные постройки. Я не в силах на это смотреть, поэтому сосредотачиваюсь на парковке, на том, чтобы убедиться, что Вайнона всё ещё спит. Поворачиваюсь и вижу, как она завалилась набок в кресле, словно у неё кости из резины, а Мииха прижата к щеке. Губы приоткрыты, и при каждом выдохе слышно мягкое посапывание.

Звонко щёлкает дверца со стороны пассажира, и я понимаю, что мне пора встретиться с реакцией Шарлотты на дом, который я строил последние три года. Выбравшись из кабины, я аккуратно захлопываю дверь, не до конца, и обхожу машину. Руки в карманах джинсов и я просто стою, глядя на Шарлотту.

Она замерла напротив двухэтажного дома. Фермерский стиль — смесь классики и современности: веранда по периметру, трёхскатная крыша. В свете заката видны огромные окна гостиной и две кирпичные трубы по бокам. Мягкий шалфейный оттенок стен подчёркнут контрастной отделкой цвета горького шоколада — дом сливается с лесом, но всё равно выделяется уютом и теплом. Автоматические фонари внутри и снаружи зажигаются, и Шарлотта поворачивает голову в сторону амбара — традиционно красного — и выездного манежа.

— Уайлд... — выдыхает она, оборачиваясь ко мне. Имя слетает с её губ с изумлением. — Это... Я не верю...

Её зелёные глаза широко распахнуты, блестят, челюсть чуть отвисла от потрясения. Мне хочется броситься к ней, заключить в объятия, но я стою как вкопанный, боюсь её реакции.

— Как ты... Это же... Всё, о чём мы...

Голос срывается, перехваченный чувствами. Слёзы начинают катиться по её щекам, оставляя солёные дорожки, исчезающие в пыли.

Я двигаюсь. Осторожно подхватываю её в объятия и позволяю правде вырваться наружу:

— Наверное, это можно назвать жалким, может, даже нездоровым, но мне нужен был способ оставить тебя рядом. Что-то делать руками — это помогало не утонуть в мыслях, пока я работал с Адамом. А окружить себя твоими мечтами... это делало боль терпимой.

Шарлотта втягивает воздух. Её взгляд становится мягче — в нём и тревога, и нежность. Она прикладывает ладонь к моей щеке, большим пальцем проводит по щетине. Я на секунду прижимаюсь к её руке, позволяя себе утонуть в этом ощущении, а потом продолжаю:

— Даже если бы мы... Даже если бы я больше никогда тебя не нашёл — я бы справился. Но до самого дня, когда Кёртис пришёл с предложением от Arrowroot Hills, я надеялся, что смогу показать тебе это место. Показать, что исправляю свои ошибки. Что хочу дать тебе то будущее, которое ты заслуживаешь.

— Уайлд... — шепчет она и, проведя рукой к затылку, притягивает меня к себе. Её поцелуй тёплый, полный нежности — он смывает всё горькое, что было в нашем пути обратно друг к другу. Теперь у нас есть не просто любовь — у нас есть семья. У нас есть Вайнона.

Будто откликаясь на мои мысли, мы отстраняемся при первых звуках её голоса из машины. Тут же открываем заднюю дверь и видим, как наша девочка, моргая, улыбается сквозь сон.

— Я хочу выйти, — мягко заявляет Вайнона, и я тут же иду на другой бок грузовика, чтобы открыть дверь и расстегнуть ремни. Через кабину вижу, как Шарлотта уже достаёт багаж.

— Хочешь посмотреть дом, Винни? — спрашиваю я, прижимая её к бедру и проверяя, держит ли она Мииху. Убедившись, что любимая игрушка при ней, подхожу к двери, где Шарлотта уже ждёт нас. Свободной рукой вытаскиваю ключ из кармана, вставляю в замок.

И прежде чем провернуть его, делаю глубокий вдох и последний раз смотрю на неё.

С преувеличенным вздохом я опускаюсь в мягкое кресло-качалку на заднем крыльце. Шарлотта тут же устраивается рядом, удобно прижимаясь ко мне, пока мы раскачиваемся. До полуночи осталось совсем немного, и хотя я устал с дороги, заснуть всё равно не смог бы. Я выворачиваю шею, чтобы убедиться, ловит ли монитор сигнал на таком расстоянии от комнаты, где мы уложили Вайнону. Зелёный огонёк горит — значит, если она нас позовёт, мы услышим. И это радует. Она провела весь день и вечер, исследуя каждый угол дома, до которого смогла дотянуться. Я сразу понял, сколько всего нужно будет переделать, если она начнёт проводить здесь больше времени. Пока я ещё не произносил этого вслух, но мысленно список уже начал составляться.

— Завтра она проспит подольше, но к ужину вернётся к своему режиму, — говорит Шарлотта, следя за моим взглядом. — Последний дневной сон в машине всё сбил.

— Зато в дороге она вела себя просто идеально, — отвечаю я. — И, похоже, дом ей понравился.

— А чему тут не понравиться? Он идеален, — мечтательно произносит Шарлотта. — Хорошо ещё, что ты закинул в кузов грузовика ту детскую загородку. Пока она не запомнит, что лестница здесь незнакомая, я не буду особо переживать, что она с неё навернётся.

— У детей, конечно, просто гора барахла, — усмехаюсь я, вспоминая четыре чемодана, целиком посвящённые Вайноне. Монитор, одежда, игрушки, банные принадлежности, чашки, тарелки — и ещё куча всего, что мы посчитали нужным взять на три дня. — Обратно всё это паковать — тот ещё квест.

— Или... мы могли бы оставить кое-что здесь, — осторожно предлагает Шарлотта, не поднимая головы с моей груди.

Я затаиваю дыхание, стараясь не надеяться, что это значит именно то, о чём я думаю. Она медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, закусив нижнюю губу. Я приподнимаюсь, подтягивая и её, чтобы разговор был серьёзным и на равных.

— Я не говорю, что мы переезжаем сюда, — продолжает она. — У нас ещё слишком много недосказанного. Но будет логично, если у Вайноны здесь кое-что останется.

— А можем поговорить об этом? — спрашиваю я. — О нас. Уже месяц... вот этого. — Я делаю жест рукой между нами. — Я не прошу, чтобы мы это как-то называли. Но мне нужен вектор. Я хочу знать, что то, что я вижу, когда закрываю глаза, — это то же самое, что видишь ты.

Я впитывал каждый миг, каждый поцелуй, каждую надежду на то, что всё это не временно. Но мне не хватало смелости просить большего. Слишком боялся, что до сих пор не заслуживаю той жизни, которую так легко когда-то разрушил.

— Я вижу тебя, Уайлд. Всегда видела, — отвечает Шарлотта, поджав под себя ноги. Рука сдвигает прядь, выбившуюся из косы, и её объёмный свитер сползает с плеча.

— Я тоже вижу тебя, — признаюсь я, и с этими словами с груди сходит какой-то тяжёлый груз. Но это только начало. Я придвигаюсь ближе — эти слова должны звучать совсем рядом. — Я когда-то сказал тебе, что люблю тебя. Всё было просто.

Её глаза блестят от воспоминания, и она чуть кивает. Я с трудом сглатываю комок в горле, но больше не собираюсь бояться говорить вслух.

— Сейчас всё не так просто. Потому что любить тебя — это уже не только ты и я. Это и та маленькая девочка, что спит там, — я киваю в сторону двери, за которой Вайнона спокойно дышит в своей постели. — И я, чёрт побери, счастлив, что она часть всего этого. Я эгоист. Я хочу вас обеих. Даже если всю оставшуюся жизнь буду сомневаться, заслужил ли. Но мне плевать. Ты — моя. А я — твой. Я всё ещё люблю тебя, Шарлотта.

— И я тебя люблю, — говорит она, не задумываясь.

Эти слова проникают в самую глубину — последнее лекарство, закрывающее старые раны.

— Мы можем каждый день разбираться, что делать дальше, но теперь мы будем делать это вместе, — добавляет она. — Я позволила тебе отпустить меня однажды. Больше не позволю.

Я обнимаю её за плечи одной рукой, а другой подхватываю за бедро, укладывая её на мягкие подушки качели. Шарлотта пискнула от неожиданности, но тут же расправила ноги, позволяя мне лечь поверх неё. Её руки обвивают меня в ответ.

Я касаюсь её губ лёгким поцелуем — тихая, безмолвная просьба о прощении. Она отвечает сразу, принимая её. Язык скользит по моей нижней губе, и я раскрываюсь для неё, позволяя взять всё, что могу отдать. Моя ладонь обнимает её голову, направляя её губы именно туда, куда мне хочется, и я углубляю поцелуй.

Моё тело опускается в тёплую, пульсирующую точку между её бёдер, и я не могу удержаться от медленного движения — толчка, в котором скапливается всё желание. Трение между нами вспыхивает искрой, разгораясь внутри, заставляя тянуться ближе. Взять больше. Отдать всё. Шарлотта выгибается подо мной, прижимаясь плотнее, её губы отрываются от моих, и в воздухе звучит длинный, сдерживаемый стон.

— Мне нужно чувствовать тебя, Уайлд, — шепчет она, осыпая горячими поцелуями мою шею, иногда прикусывая кожу, оставляя за собой крошечные следы. — Пожалуйста… возьми меня.

— Нет, малышка, — отвечаю я, приподнимаясь на локтях и целуя её между бровей, туда, где пролегла морщинка от нетерпения. — Я хочу заняться с тобой любовью. Можно? Без всяких преград между нами.

— С тех пор, как мы были вместе в Калгари, у меня никого не было, кроме тебя, — тихо говорит Шарлотта.

Я не могу удержаться и целую её в ответ. В этом признании звучит отражение и моей правды, и я шепчу её между поцелуями, сопровождая лёгкими движениями бёдер, будто играя, дразня.

— После Вайноны я поставила спираль, — добавляет она.

Я начинаю медленно раздевать её. Каждый сантиметр её кожи — как откровение. Хотя Шарлотта бывала в моих объятиях обнажённой и раньше, и теперь — её тело словно звёздное небо: меняется от времени года и света, иногда скрытое, но всегда притягательное. Я всматриваюсь в него, впитывая очертания и как в старом, знакомом, нахожу утешение, и как в новом, ощущаю благоговение.

Откидываясь на пятки, я начинаю с её ступней и медленно поднимаюсь, целуя каждый участок её тела.

Её ноги всё такие же подтянутые и сильные. Гладкая кожа натянута на изящных икроножных мышцах и крепких бёдрах. Я прикусываю плотную часть бедра, улыбаясь, чувствуя, как она вздрагивает от острого ощущения. Поднимаюсь выше, скользя губами по её бёдрам, намеренно обходя вниманием её влажную, пульсирующую середину. Наслаждаюсь тем, как изменился её живот — в нём появилась мягкость, которой раньше не было. Я оставляю лёгкие поцелуи и чуть заметные отметины на коже, удерживая её бёдра, когда она пытается ускользнуть.

— Уайлдер, не надо... Сейчас всё по-другому. Я уже не та... Тебе необязательно... — её голос доносится до меня, и я отрываюсь, чтобы заглянуть ей в глаза.

В них — открытая уязвимость. Я ослабляю хватку и вместо этого начинаю успокаивающе водить большими пальцами по её коже, рисуя на ней мягкие узоры.

— Ты правда думаешь, что я перестал любить это тело? — спрашиваю я, слегка склоняя голову, искренне не понимая, откуда у неё такие сомнения.

Ведь мы занимались любовью почти каждый вечер на протяжении месяца, и она ни разу не выказывала неуверенности. Но я чувствую — сегодня всё иначе. Как будто это снова в первый раз. Откровенно. По-настоящему. Глубже любого физического желания.

Даже в тёплом свете фонарей на веранде я вижу, как её щёки заливаются румянцем.

— Нет уж, детка. Так не пойдёт, — шепчу я, возвращаясь губами к серебристым следам, рассыпавшимся по её коже.

Провожу языком по одному из них, и она вздрагивает, пытается сжать ноги вокруг меня.

— Видишь это? Именно здесь ты выносила нашу дочь.

Я бросаю взгляд на неё и с облегчением замечаю, что она расслабилась, устроившись на подушке. Мне нужно быть ближе, чтобы она увидела всё, что я в ней чувствую, всё, что замечаю. Я быстро хватаюсь за ворот футболки и стягиваю её через голову. Кожа к коже — я прижимаюсь к ней, скользя вверх, к её груди, которая тяжело вздымается от нарастающего возбуждения.

Я наклоняюсь и беру один упругий сосок в рот, одновременно лаская вторую грудь, щипая её за нежный, розовый кончик. Шарлотта выгибается, подавая свои роскошные формы ближе ко мне.

— А они? — обвожу языком сосок ещё раз, потом отстраняюсь, чтобы сжать обе груди, приподнимая их и прижимая друг к другу. Они стали тяжелее, пышнее — едва умещаются в ладонях.

Она вздыхает, и с каждым моим словом из неё уходит всё больше напряжения.

— Наверное, они выглядели просто охрененно, когда были полны молока... чтобы кормить её.

Шарлотта стонет и извивается, стараясь добиться трения там, где ей больше всего нужно. Но моё тело всё ещё между её бёдер, и она не может получить желаемого, поэтому сжимает ноги вокруг меня ещё сильнее. Я даже не подозревал, насколько нас обоих это возбудит — но чем больше думаю о её беременности и обо всех изменениях, что она принесла её телу, тем сильнее ноет мой член в чёрных спортивных штанах, в которые я переоделся после душа.

— Пора отдать должное этому телу за всё, что оно пережило, — говорю я, нехотя отпуская её грудь, чтобы стянуть с себя штаны и нижнее бельё. Скидываю их в сторону и невольно улыбаюсь, глядя на то, как она растаяла в мягких подушках. Готова. Ждёт. Ни следа былой неуверенности.