И снова к микрофону выхожу...

ВСТРЕЧА С ПАРИЖСКИМ КОММУНАРОМ

Думаю, что даже для бывалого, много повидавшего журналиста встреча с парижским коммунаром — это событие. А для молодого?

...Прежде чем поехать в Москву, я познакомился с Андре Леженом заочно — расспрашивал о нем кого мог, читал книги, перелистывал журналы.

Родился Лежен 3 июня 1847 года близ Парижа в бедной семье. Одиннадцати лет его отдали учеником к колбаснику. У него он проработал три года, получая койку и обед. Вставал в шесть часов утра, ложился поздно вечером. За то, что Андре разбил кувшин с маслом, хозяин прогнал его.

Андре устроился разносчиком продуктов, но и у нового хозяина было не слаще: тот напивался и избивал его.

Лежен рос. Товарищ научил его читать и писать. Он начал посещать собрания республиканцев, вступил в группу свободомыслящих. С того времени, как говорил сам Лежен, начался второй этап его жизни.

17 марта 1871 года Лежен договорился с друзьями встретиться на следующий день. Собравшись, они отправились к казарме, где народу раздавали оружие. Всю Парижскую коммуну А. Лежен боролся на стороне трудового народа, впервые в истории взявшего власть в свои руки.

В середине тридцатых годов Андре Лежен приехал в Советский Союз. Лежен был тогда единственным живущим в нашей стране участником Парижской коммуны. Небольшая группа коммунаров здравствовала и во Франции.

...И вот я в Москве, в Доме ветеранов революции. Девяностолетний коммунар чувствует себя бодро, разговорчив, гостеприимен. Меня предупредили: свидание — только несколько минут, нельзя его утомлять.

Я передал Лежену привет от детей города Ленина. Он оживился, поблагодарил за внимание: «Не забыли ребята старого коммунара, спасибо!»

А. Лежен написал в моем блокноте несколько строк читателям «Ленинских искр»: «Старый коммунар А. Лежен посылает свой привет детям Ленинграда с надеждой, что они будут работать для блага советской социалистической республики. Это — наиболее пламенное пожелание старого коммунара. А. Лежен».

Я понимал, что неуместно обращаться к старому человеку с просьбой написать статью или поделиться воспоминаниями. Но все же высказал это свое желание. Лежен, немного подумав, ответил: «Хорошо, это можно сделать, я дам вам свои воспоминания, которые еще не публиковались. Только их придется перевести...»

Счастливый, боясь потерять драгоценные листки, я в тот же день уехал из Москвы. А еще через несколько дней моя газета порадовала читателей воспоминаниями старого коммунара. Мы назвали их «Последние дни Коммуны». Вот эти воспоминания:

«Возмущенный народ был готов защищаться до последней капли крови. Число баррикад все время росло. По ночам происходили столкновения. Враги народа, оставшиеся в Париже и не выходившие из дома до тех пор, пока версальцы не вошли в город, предавали нас, крича: „Смерть коммунарам!"

Ежедневно мы отступали от одной баррикады к другой. Только у баррикады на улице Ля-Рокет мы в свою очередь отбросили линейные войска. После каждого сражения бойцов становилось все меньше и меньше, так как среди нас появлялись раненые и убитые.

Я сражался на баррикаде у бульвара Вольтера, видел гибель мужественного Делеклюза, который предпочел умереть, чем видеть полное поражение. Оттуда я отправился в Менильмонтан. Здесь, почти у моих ног, была убита ядром женщина, — ведь много женщин участвовало в боях.

27 мая вечером я находился на улице Пиренеев, где провел ночь на баррикадах, утомленный до предела, ничего не евший в течение сорока восьми часов. Здесь я встретил члена Коммуны Ранвье, который увел меня к одному товарищу поесть.

Утром 28 мая был туман. Товарищи, видя, что больше не остается надежд на победу, решили вернуться в свои квартиры обходными путями. Но и дома они отнюдь не чувствовали себя в безопасности — привратники под угрозой ареста обязаны были сообщать солдатам о находившихся в доме коммунарах.

Что касается меня, то мне было недалеко до дома моих родителей в Баньолэ. Достаточно пятнадцати-двадцати минут, чтобы добраться туда. Но я знал, что, придя в Баньолэ, я буду схвачен богатыми крестьянами или убит жандармами. Я раздумывал над тем, что мне делать. Внезапно вспомнил, что недалеко на улице Риголь живет моя крестная мать, добрая крестьянка. Я подумал: быть может, смогу спрятаться у нее.

Бегу на улицу Риголь, стучу. Она мне открывает, но не пускает в дом. Несмотря на ее сопротивление, вхожу. Тогда она начинает выталкивать меня и кричать:

— Несчастный, ты подведешь нас под расстрел! Уходи! Уходи!

Шум привлек патруль, который и окружил меня. Унтер-офицер и солдаты осмотрели мои руки, обругали меня. Начальник патруля приказал:

— Всуньте его в кучу!

«Куча» — это была группа, состоявшая примерно из ста таких же арестованных, как и я. Все товарищи, находившиеся в «куче», были уверены, что их казнят. Уже в предыдущую ночь в казармах и на площади производились расстрелы. Мертвых хоронили в скверах, почти не засыпая землей. Разлагаясь, они распространяли трупный запах и заразу.

К нам приблизился офицер высшего чина, отдавший распоряжение вывернуть наши куртки и кепи в знак позора (коммунары носили форму национальной гвардии). Можете себе представить, какой вид мы имели, проведя несколько дней без сна и сорок восемь часов без пищи...

Нас связали по двое и повели по Парижу. На пути от улицы Пиренеев до пригорода Сан-Мартен нас не слишком толкали, но на проспекте Оперы (это буржуазный квартал) мужчины и женщины осыпали нас градом ударов тросточками и зонтиками. Под предлогом отдыха нас остановили на несколько минут — это было сделано для того, чтобы продемонстрировать нас всей этой буржуазной публике.

Я не могу забыть священников, которые останавливали офицеров и говорили им: «Зачем вы так утруждаете себя? Господь бог признает своих. Расстреляйте же их на месте!»

После пятнадцатиминутного перерыва мы продолжали наш путь до новой остановки, где повторились те же сцены. И мы с величайшим усилием защищали свои глаза от зонтиков дам...

Мы прошли Елисейские поля, потом Булонский лес. Двигались уже более полутора часов, а это было тяжело для измученных людей.

Продолжая путь, мы встретились лицом к лицу с генералом Галифе, который приказал остановить нас и выстроить всех в ряд.

— Свора негодяев, теперь вы в моих руках, — обругал нас генерал и начал расправу. Одному из нашей группы он сказал:

— Ты, бандит, выходи из рядов!

Затем Галифе подошел к другому:

— У тебя слишком ученый вид, выходи из рядов!

Я стоял около молодого человека, лет двадцати, с окровавленной рукой. Ему Галифе сказал:

— Смотри-ка, ты уже ранен. Пусть же тебя прикончат...

Так продолжалось до тех пор, пока не вывели из рядов десять коммунаров.

Жены и сестры, все время следовавшие за нами, бросились на колени, прося о помиловании осужденных.

— Нет, нет, — говорил Галифе, — меня это не трогает. От меня вы ничего не добьетесь!

Тогда жандармский офицер обратился к Галифе с просьбой оказать ему честь, предоставив право скомандовать «огонь». Несчастных увели жандармы.

Дальше нас повели в Сатори (военный лагерь возле Версаля), и по пути мы услышали грохот выстрелов — это умирали коммунары.

Когда мы прибыли в казарму Шантье в Сатори, было уже темно. Накрапывал дождь. Мы так устали, что бросились на сырую солому и проснулись лишь на следующий день. Счастливы были те, кто не просыпался среди ночи, так как через окна расстреливали каждого, кто вставал.

В казарме мы увидели не только мужчин, но и женщин, и даже детей.

На следующий день нас привели в большое помещение, где раздавали хлеб. Арестованных вызывали по имени. Когда мы подходили к месту раздачи, то бригадир, стоявший тут же с жандармом, распределявшим хлеб, крепко бил нас по рукам. К счастью, хлеб выдавали сразу на несколько дней.

В казарме каждый из нас рассказывал о зверствах версальцев, о пережитых несчастьях. Тут я узнал об аресте Варлена, которого выдал один священник. Варлен был замучен прежде, чем его довели до места казни; он не мог стоять на ногах, изуродованные глаза его вытекли.

Вскоре нас отправили в вагонах для перевозки скота в плавучую тюрьму «Бреславль».

Многие, взятые на той же баррикаде, что и я, раньше жили в Бельвиле и в Менильмонтане. Это были мои старые друзья, так что я очутился на корабле «Бреславль» с шестью товарищами. Среди них находился некий Тавернтье, сына которого приговорили к смерти. Мы скоро сблизились, что в нашем тяжелом положении являлось большим утешением.

Нам сказали, что продовольствие будут выдавать по группам в восемь человек. Для нас, знавших друг друга, это было очень удобно.

Десять месяцев я жил в плавучей тюрьме и должен был переносить разные мучения. Например, почти два дня мы сидели без воды после того, как нас накормили очень соленой пищей. Видя волнения страдающих от жажды заключенных, офицеры распорядились направить на людей пушки...»

Над А. Леженом состоялся суд. Его приговорили к пятилетнему заключению. Он сидел сначала в тюрьме Пер-Луи, а потом за участие в освобождении одного заключенного был переведен в другую тюрьму.

Это последние строки воспоминаний А. Лежена:

«К вечеру мы прибыли в тюрьму Бель-Иль, расположенную на острове посреди моря. Надзиратель прямо заявил нам: „Знайте, что здесь не следует изображать из себя умников, иначе вас сразу бросят в подвал". Так наше внимание было обращено на „преимущества" новой тюрьмы.

В тот же вечер мы убедились в этом. Во время ужина нам предложили прочесть молитву. Я заявил, что не знаю никаких молитв. Тотчас же один из надзирателей увел меня в карцер, где я пробыл две недели, не видя никого, кроме сторожа, который приносил мне хлеб и воду.

После двухнедельного пребывания в карцере ко мне явился начальник тюрьмы и спросил, не в лучшем ли я сейчас настроении. Я ответил, что не понимаю, к чему он клонит, но мое настроение не изменилось.

Позднее я узнал, что пять моих товарищей, не пожелавших произнести молитвы, подверглись такому же наказанию, что и я. Всего я пробыл в карцере около двух с половиной месяцев.

В этой тюрьме режим был более суровым, чем в Пер-Луи. Администрация решила обрить нам головы и бороды. Это вызвало шумные протесты. Но нас быстро утихомирили, заперев в специальное помещение. Трое суток валялись мы на земле без еды. Некоторых после этого пришлось отправить в больницу...»

На этом воспоминания, которые отдал мне А. Лежен, обрываются...

1937

* * *

Умер Андре Лежен в 1942 году в Новосибирске, там и похоронен.