Идеальный танк для «попаданцев»

Народный гнев

Есть такое понятие в философии и в древнеримском праве, как Lex talionis или проще — талион. Закон равного возмездия.

В «шталаге» в селе Горишние Плавни содержались более полутора тысяч людей, в том числе женщины и дети. Жили они в бараках, в ужасных условиях. В день от недоедания, болезней и ран, общей скученности погибали примерно по 50 человек. Многих уводили в лес и расстреливали. Но концентрационный лагерь пополнялся новыми партиями пленных красноармейцев, выходивших из окружения, партизан, евреев, коммунистов, комсомольцев или просто сочувствующих советской власти.

Забирали в «шталаг» женщин и детей из семей красноармейцев, ушедших на фронт. Чаще всего — по доносам своих же соседей. Как говорится, «моя хата с краю». Вот так и проявлялась истинная сущность человека, вне зависимости от национальности или религии: одни сражались до последней капли крови, шли в партизанские отряды или подпольные группы, прятали у себя красноармейцев с риском быть расстрелянными всей семьёй — от мала до велика. А другие — выслуживались перед оккупантами, вылизывали им сапоги до блеска, сдавали своих же односельчан или командиров, охотились по лесам на партизан.

Теперь кучка выживших надзирателей с ужасом смотрела на толпу недавних заключенных «шталага». Толпа к ним теплых чувств явно не испытывала, и предатели понимали, что час расплаты настал. Только жидкая цепь вооруженных партизан и пограничники старшего лейтенанта Акимова удерживали бывших узников концлагеря от немедленной и жестокой расправы со своими мучителями.

Перво-наперво измученным и раненым узникам концлагеря оказали первую медпомощь из тех лекарств, что удалось найти на месте. И из тех аптечек, которые танкисты-попаданцы взяли с собой или забирали в качестве трофеев. В этом случае Егор откровенно радовался: снова его бережливость и предусмотрительность выручили в трудной ситуации.

Майор Рыков распорядился напоить и накормить бывших пленных, но — с большой осторожностью, чтобы с голоду они не переедали, — для ослабленных людей это могло быть опасно.

— Товарищи! Мы, воины Красной Армии, освободили вас из гитлеровского плена. Но враг рвется к Днепру, поэтому — добровольцы, шаг вперед! — объявил майор Рыков, стоя на танке. Получилось внушительно.

Шагнули все, и не было тех, кто замешкался.

— Хорошо, товарищи, Родина в вас и не сомневалась. Мы — тоже. Танкисты среди вас есть?

— Так точно, командир бронетанковой роты, лейтенант Анатолий Крюков. Вот мое удостоверение и партбилет, — командир-танкист с заскорузлым от крови и грязи бинтом на голове присел на траву. Снял разорванный и сапог, размотал портянку и аккуратно извлек завернутые в грубую оберточную бумагу документы.

В те суровые времена становления Советского Союза коммунистическая партия, действительно, являлась ударным отрядом общества. То, что советский командир сумел сохранить документы в гитлеровском плену, говорило о нем красноречивее всяких слов. Причем, авторитет компартии СССР в те времена не имел ничего общего с фанатизмом — это был осознанный выбор и такая же осознанная ответственность.

То, что командир и коммунист сознательно пошел на такой смертельный риск — заслуга самого государственного строя. Вот и совсем молодой лейтенант вступил в партию в первый же день войны, 22 июня 1941 года — не для красного словца и не для карьеры, а чтобы стать одним из того самого, высокомотивированного ударного отряда всех народов многонационального Советского Союза. Потому, что перед лицом страшной угрозы — только в единстве можно обрести силу.

— Со мной два экипажа в полном составе, танки мы в болоте притопили, но так, чтобы можно было вытянуть. Я смотрю, — прищурился командир, оценивающе разглядывая Т-55. — У вашего танка, судя по всему, силенок хватит, чтобы вытащить…

Кроме того, среди освобожденных узников «шталага» нашлись и еще танкисты и артиллеристы. Испробовавшим на собственной шкуре красноармейцам прелести «сытого немецкого плена» не терпелось отомстить гитлеровцам за собственное бессилие и унижение. Они были преисполнены решимости драться с врагом до последней капли крови. Тем более что рядом были и освобожденные мирные жители.

Внимание наводчика Егора «Вежливого» привлекла высокая статная молодая женщина в платке. Она придерживала за плечо худенькую большеглазую девочку с косичками. Девочка что-то прятала на груди под серой кофточкой, испуганно поглядывая на «незнакомых дядей на танках».

— Меня звать Евдокия Григорьевна, жена краскома, за что мы и попали в лагерь. Свои же соседи немцам сдали, — по-русски она говорила чисто, с едва заметным мягким полтавским акцентом, характерным для Малороссии.

Жену и дочь краскома — то есть красного командира гитлеровцы планировали расстрелять со дня на день. Такой вот «новый мировой порядок».

Егор от злости скрипнул зубами, переглянулся с майором Рыковым. Они поняли друг друга без слов. «Всех этих 'либерастов» бы сюда и поклонников «Новой Европы»! «Проиграли бы Гитлеру, как Франция, пили бы баварское…» — нет, жить рабом на родной земле — не для русских!

Евдокия Григорьевна училась в Харьковском университете имени Максима Горького[14] на филологическом факультете, получила профессию учителя русского и украинского языка и литературы. Там же встретила красного командира — молодого лейтенанта-танкиста. Вскоре его вместе с семьёй перевели в Киевский особый военный округ, а его часть дислоцировалась под Киевом.

— А что ты прячешь, девочка?

— Мэнэ звуть Катя, а це в мэнэ — кицька! Його звуть Сірий, — из-за ворота серой кофточки показалась такая же серая пушистая голова с торчащими ушами.

— Уж как она этого котенка нашла и потом прятала!.. Своїм хлібом з ним ділилась, когда фашисты нам хоть что-то из еды давали… — стоящая рядом пожилая женщина промокнула слезы на глазах уголком платка. — Це кошеня для всього нашого бараку стало, як глоток свіжого повітря! Надеждой и опорой. Сама-то я теж солдатка: муж и двое синів німців б’ють… —

От волнения женщина мешала русские и украинские слова, но ее все понимали.

— По-о-онятно… — Егор осторожно, чтобы не испугать, погладил котенка.

— Так, а с этими что делать будем? — спросил майор Рыков, указывая на связанных эсэсовцев и их прихлебателей.

— Повесить! — вердикт бывших узников «шталага» был однозначен и обжалованию не подлежал.

— Nein! Ich habe eine kleine Tochter… — упал в ноги русскому майору адъютант коменданта концлагеря.

Сам штурмбаннфюрер СС только побледнел и сжал узкие губы. Ну, хоть молить о пощаде не стал…

— А вот она — тоже маленькая девочка, дочь красного командира! Чего же вы, гитлеровские ублюдки, не пожалели ее вместе с мамой⁈ — указал майор Рыков на девочку с котенком. — Всех эсэсовцев — повесить, а их прихлебателей, кто жив остался — расстрелять!

Плененных надзирателей и охранников «шталага» пинками и ударами прикладов их же винтовок погнали за бараки, к развороченному пулеметному дзоту. Так что яму копать уже не стоило… Грянул слитный винтовочный залп. За ним — хлопнули несколько одиночных выстрелов.

— Леша, ты же немецкий неплохо знаешь… Переведи, герру штурбаннфюреру СС, — попросил Егор «Вежливый» собственноручно накидывая петлю на шею гитлеровцу. — Мы четверо абсолютно точно знаем, чем закончится эта — для нас Великая Отечественная война. В мае 1945 года над руинами Рейхстага в Берлине наши, советские солдаты поднимут Красное знамя Победы! А труп вашего бесноватого Гитлера сожгут во дворе Рейхсканцелярии, недалеко от подземного бункера. Уже после войны евреи будут искать беглых офицеров СС по всему миру, травить их, как бешеных волков. Поверь, гнида фашистская, я знаю точно, о чем говорю. Вот и подыхай теперь с этой мыслью.