Игры Ариев. Книга четвертая

Глава 10 Цена предательства

Массивные створки внешних ворот начали медленно, но неумолимо смыкаться за нашими спинами, отрезая путь к отступлению с неумолимостью палача, опускающего топор на плаху. Древний механизм работал безупречно — кто-то явно наблюдал за нами и ждал, когда все окажутся в ловушке. Внутренние ворота тоже пришли в движение, и их тяжелые створки заскрипели в унисон с внешними. Мышеловка захлопывалась с двух сторон одновременно, превращая двор Крепости в каменный колодец.

Над головой вспыхнуло неоновое марево защитного купола — яркое, плотное, непроницаемое, похожее на северное сияние, спустившееся с небес. Голубая полусфера накрыла Крепость, окончательно превратив нас из охотников в загнанную дичь.

— Отступаем! — рявкнул Тульский, и его голос ударил по барабанным перепонкам, снимая оцепенение. — К внешним воротам! Быстро!

Но было уже поздно. Я это понял еще до того, как первые кадеты бросились к воротам. Они почти закрылись, осталась лишь узкая щель шириной с ладонь, через которую не протиснулся бы даже ребенок. Несколько парней навалились на створки, надеясь остановить их движение, но с таким же успехом они могли бы пытаться голыми руками сдвинуть каменную стену.

Досада и злость обожгли меня горячей волной. Мы попались как последние идиоты, как неопытные новички, поверив троим разведчикам, которые привели нас прямиком в западню. Вся операция была спланирована заранее — от момента, когда эти трое «обнаружили» открытые ворота и пустую Крепость, до секунды, когда последний из нас вошел во двор. Нас вели как баранов на бойню, а мы послушно шли, ослепленные жадностью и возможностью легкой наживы.

Я резко обернулся, и в предрассветных сумерках увидел, как эти трое — Алень, Дарен и Завид скачками перемещались к воротам, ведущим во внутренний двор. Их силуэты мелькали в воздухе, появляясь и исчезая словно призраки. Предатели бежали к своим настоящим хозяевам.

— За ними! — крикнул я, и рунная сила хлынула по венам расплавленным золотом, наполняя тело привычным жаром.

Мир вокруг замедлился и превратился в серию статичных картинок, между которыми я перемещался. Пространство схлопывалось и на долю секунды переставало существовать — не было ни верха, ни низа, ни света, ни тьмы, ни звуков, ни запахов. Только ощущение стремительного полета. А затем я появлялся в десятке метров от первоначальной позиции и сразу делал следующий скачок.

Свят и Юрий двигались рядом — я чувствовал их присутствие даже не оборачиваясь. Через кровную связь их эмоции вливались в меня горячими волнами — ярость Свята, яркая и обжигающая как пламя; холодная решимость Юрия, острая как лезвие бритвы.

Мы настигли троих предателей во внутреннем дворе, когда они уже почти добежали до группы вооруженных кадетов, выстроившихся полукругом у входа в главную башню. Защитники Крепости — около сотни парней и девчонок в полном вооружении стояли, обнажив мечи.

Сначала нам пришлось разобраться с четверкой кадетов, которые как раз заканчивали закрывать внутренние ворота. Они отчаянно спешили и прилагали все силы, чтобы запереть нас в каменном мешке.

Первый часовой даже не успел обернуться. Мой клинок прошел между ребрами и показался из груди, обрызгав ворота кровью. Парень дернулся, из его горла вырвался влажный хрип, больше похожий на бульканье, и он рухнул лицом вниз.

Второго убил Свят. Он сделал выпад мечом на уровне шеи, и голова кадета покатилась по камням, оставляя кровавый след, похожий на роспись безумного художника. Лицо мертвеца застыло в выражении абсолютного недоумения — он так и не понял, что произошло, не успел осознать момент собственной смерти. Его тело сползло по дубовым доскам, заливая их кровью из обрубка шеи, а затем рухнуло на колени и завалилось набок.

Юрий расправился с третьим своим фирменным приемом — классический удар снизу вверх, от паха до горла, разрубающий человека почти пополам. Запах крови и дерьма ударил в ноздри, вызвав рвотный рефлекс, который я подавил усилием воли. На Играх привыкаешь ко всему, но только не к вони, обычно сопровождающей смерть.

Четвертый часовой оказался умнее товарищей — он попытался сбежать, бросив меч и метнувшись в сторону. Я настиг его одним скачком и нанес удар сбоку. Лезвие вошло в череп как нож в масло, раскроив его пополам до самой переносицы. Тело парня дернулось в последней судороге и обмякло.

Разведчиков-предателей мы настигли мгновение спустя, прямо на глазах у застывших в шоке защитников Крепости. Алень обернулся и открыл рот, но слова захлебнулись в крови, когда лезвие Свята прошло через его горло.

Дарен оказался бойцом — он успел выхватить меч и даже попытался поставить блок. Но против шестирунника у простого двухрунника нет шансов. Я пробил его блок, отсек руку, державшую меч, и пронзил грудную клетку. Парень попытался закричать, но из разрубленной груди вырвался только влажный хрип.

Завид споткнулся, упал на колени, и Юрий обезглавил его одним точным движением, даже не замедлившись. Голова покатилась к ногам защитников Крепости, и на мертвом лице застыло выражение абсолютного ужаса.

Парни и девчонки оцепенели, глядя на развернувшуюся кровавую бойню. В их глазах ясно читался шок — они явно не ожидали, что жертвы окажутся настолько опасными, что трое кадетов за считанные секунды уничтожат семерых.

Пользуясь их замешательством, мы бросились вперед. В центре полукруга защитников стоял командир Крепости — Лука Вятский. Невысокий, коренастый парень с бычьей шеей и маленькими глазками, утонувшими в мясистом лице. На его запястье светились четыре руны — серьезный противник для большинства, но не для меня.

За спиной раздался воинственный клич — наши товарищи наконец оставили попытки выбраться из Крепости и присоединились к нам. Они преодолели полуоткрытые ворота и неслись вперед как лавина, сметающая все на своем пути.

Наша атака была самоубийственной — тридцать против сотни. Любой здравомыслящий человек сказал бы, что это безумие. Но у нас не было выбора. Нас заманили сюда, чтобы убить и собрать урожай рун с наших трупов, и потому у нас был единственный шанс выжить — внести хаос в их ряды, сломать их план, превратить организованную бойню в беспорядочную драку, где наше превосходство в рунах даст преимущество.

Я активировал все шесть рун, и неоновое свечение окутало мое тело как вторая кожа. Мир замедлился еще сильнее, превратившись в последовательность застывших кадров.

Вятский отреагировал с опозданием, словно не мог поверить, что его идеальный план рушится на глазах. Когда его командиры уже корчились в предсмертных судорогах, он наконец активировал руны и поднял меч. Его движения были казались замедленными — четыре руны не могли дать ему ту силу и скорость, которую мне дарили шесть.

Он попытался атаковать — нанес размашистый удар сверху, вложив в него всю силу четырех рун. С другим противником это могло бы сработать. Но для меня он был слишком медленным, слишком предсказуемым. Я ушел в сторону легким движением, почти танцевальным па, и его меч со свистом рассек воздух там, где мгновение назад была моя голова. Инерция удара развернула его, открывая незащищенную спину.

Но убивать его было нельзя — во всяком случае, мне. Это была привилегия Свята или Юрия, которым были нужны руны. Поэтому я просто Вятского рукоятью меча в висок — достаточно сильно, чтобы оглушить, но недостаточно, чтобы убить. Он покачнулся, выронил меч, но устоял на ногах.

Это была его последняя ошибка. Свят ударил снизу вверх, пробивая живот и пронзая клинком сердце. Вятский дернулся, и удар Тверского развернул его ко мне лицом. Он попытался что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался кровавый пузырь. На белом как мел лице застыло выражение абсолютного недоумения — он так и не понял, как жертвы превратились в палачей, как идеальная ловушка обернулась катастрофой.

Тульский ворвался в самую гущу боя. Он сражался как одержимый — может быть, вымещал злость за то, что попался в ловушку, может быть, просто выплескивал накопившуюся после смерти Бояны ярость. Он перемещался по полю брани подобно призраку и его меч разил без промаха.

Мы тоже сражались как берсерки, опьяненные кровью и адреналином. Кровная связь превратила нас в идеальную машину смерти — мы чувствовали движения друг друга на уровне инстинктов, предугадывали атаки за доли секунды до их начала, прикрывали спины друг друга, не оборачиваясь. Когда Свят атаковал слева, я автоматически смещался вправо, давая ему пространство для маневра. Когда Юрий уходил в прыжок, мы со Святом прикрывали зону его приземления. Мы двигались как единый организм с тремя парами рук и ног.

Защитники двенадцатой Крепости оказались слабее, чем мы ожидали. После того как пали их лучшие бойцы — командиры и трехрунники, на поле боя остались в основном двухрунники. Они превосходили нас числом в два раза, но количество рун на запястьях решало все.

Перелом в сражении произошел быстро. Я почувствовал его раньше, чем увидел — изменение в эмоциональном фоне противников, волна паники, прокатившаяся по их рядам. Защитники двенадцатой Крепости дрогнули.

Сначала они пятились, все еще пытаясь держать строй, размахивая мечами в попытке защититься. Два оставшихся в живых Командира пытались остановить отступление, но было поздно. Строй защитников Крепости рассыпался как карточный домик. Кадеты превратились в неорганизованную толпу и хлынули к башне.

Они рассчитывали укрыться за мощными стенами, запереться изнутри, переждать первый натиск, перегруппироваться. Но произошло невероятное — массивные двери башни захлопнулись прямо перед носом бегущих. Их же товарищи, те которые успели забежать внутрь первыми, заперлись, оставив остальных снаружи.

Кадеты колотили кулаками в дубовые створки, оставляя кровавые отпечатки. Кричали, умоляли впустить, называли имена тех, кто был внутри, напоминали о дружбе, о совместных тренировках, о данных обещаниях. Но их товарищи остались глухими к мольбам, а двери — закрытыми.

Медленно, не веря в происходящее, они повернулись к нам. В глазах парней и девчонок читался животный страх, первобытный ужас существ, осознающих неизбежность смерти.

Тульский поднял окровавленный меч, готовясь отдать приказ добить оставшихся. Клинок дрожал в его руке — не от усталости, а от едва сдерживаемой ярости. В его глазах не было жалости — после смерти Бояны он стал способен на любую жестокость. Его губы уже раскрылись для команды «убить», когда я положил руку ему на плечо.

— Подожди, — тихо сказал я, стараясь говорить спокойно, хотя адреналин все еще бурлил в крови, заставляя сердце биться как сумасшедшее. — Послушай…

Тульский повернулся ко мне, и на его залитом кровью лице появилось выражение бешенства. Кровь стекала с его лба, капала с подбородка, превращая Ярослава в подобие демона из древних легенд.

— Они заманили нас в ловушку! — прошипел он сквозь стиснутые зубы, брызгая слюной. — Хотели убить всех до единого! Хотели собрать наши руны как удов урожай! И ты предлагаешь их пощадить?

— Я предлагаю подумать о будущем, — ответил я, не отводя взгляда. — У нас сто пятьдесят человек на две Крепости. Этого едва хватит для обороны одной, не говоря уже о двух. Каждая пара рук на счету. Нам нужны люди, способные держать меч, нести караул, охотиться.

— Они предатели! Предатели и убийцы!

— Они выполняли приказы своего командира, — возразил я, кивая на обезглавленный труп Вятского, валявшийся в луже собственной крови. — Который теперь мертв. Как и все, кто мог бы возглавить сопротивление. Остались только перепуганные двухрунники, которые будут рады остаться в живых на любых условиях.

— Откуда такая уверенность? — Тульский сузил глаза. — Может, они затаили злобу и воткнут нож в спину при первой возможности?

— А может, будут служить верно из благодарности за сохраненную жизнь, — парировал я. — В любом случае, без гарнизона эта Крепость бесполезна. Пустые стены не имеют ценности. Нам нужны люди для их защиты.

Тульский замолчал, переваривая мои слова. Он сомневался и обдумывал последствия предложенного мной решения — жажда мести боролась с холодным расчетом. Наконец расчет победил.

— Срань Единого, — выплюнул он. — Если хоть один из них предаст — я лично вырежу их всех, а потом займусь тобой. Ясно?

— Предельно, — кивнул я, не желая вступать в спор.

Тульский отвернулся и сделал шаг вперед, поднимая окровавленный клинок к небу. Кровь стекала по лезвию темными ручейками и капала на камни. Он выпрямился, расправил плечи, превращаясь из усталого парня в командира, и заговорил — громко, четко, так, чтобы слышали все.

— Я Ярослав Тульский, командир восьмой Крепости! Слушайте меня внимательно, ибо повторять не буду!

Перепуганные кадеты двенадцатой Крепости сжались еще сильнее, словно пытаясь слиться с каменной стеной за спинами. Некоторые закрыли глаза, ожидая смертельного приговора.

— Ваш командир мертв! — Тульский указал мечом на обезглавленный труп Вятского. — Ваши лучшие бойцы уже в чертогах Единого! Они подготовили ловушку для нас, но сами в нее и угодили! Такова цена предательства и коварства!

Он сделал паузу, обводя кадетов тяжелым взглядом, давая словам осесть в их сознании.

— Но я не виню вас, — голос Тульского смягчился. — Вы выполняли приказы, как и положено воинам. Вы защищали свою Крепость, как велел долг. В этом нет бесчестья. Бесчестье — в ударе в спину. Но это вина ваших мертвых командиров, не ваша.

Некоторые из кадетов подняли головы — в их глазах загорелась робкая искра надежды.

— Мы пришли сюда не как завоеватели, — продолжил Тульский. — Мы пришли узнать, что случилось с вами. Пришли помочь, если это необходимо. Наши разведчики, те самые предатели, чьи трупы сейчас лежат на этих камнях, сообщили, что Крепость пуста, что ворота открыты, что купол не работает. Мы думали, что вам нужна помощь.

Он опустил меч, воткнув его острием в щель между камнями. Клинок задрожал, издав тихий звон.

— Однако я готов забыть об этом. Война делает из нас чудовищ, заставляет совершать поступки, за которые будет стыдно всю оставшуюся жизнь. Я это понимаю. И потому предлагаю вам выбор.

Тульский поднял руку, показывая на открытые внутренние ворота, за которыми виднелся внешний двор.

— Первый вариант — вы можете уйти. Прямо сейчас. Покинуть Крепость и шагать куда глаза глядят. В лес, к другим Крепостям, хоть в чертоги Единого. Я гарантирую вам безопасный проход. Никто не тронет вас, никто не ударит в спину.

В толпе началось движение. Кадеты перешептывались, обмениваясь встревоженными взглядами. Уйти в лес, без защиты стен, без нормальных запасов на приближающуюся зиму — это почти верная смерть.

— Второй вариант, — Тульский повысил голос. — Вы присоединяетесь к нам. Становитесь частью объединенной команды двух Крепостей под моим командованием. Равные среди равных. Никакого рабства, никаких унижений, никакой мести за сегодняшнее. Вы будете нести те же повинности, что и все кадеты — охрана, охота, хозяйственные работы. Будете есть из общего котла — когда в нем что-то будет. Спать под общей крышей, сражаться плечом к плечу с нами против общих врагов.

Он замолчал, давая время обдумать предложение.

— Но знайте — если примете второе предложение, пути назад не будет. Предательство будет караться смертью. Немедленной и мучительной. Дезертирство — смертью. Неподчинение приказам — смертью. Попытка поднять бунт — смертью всех заговорщиков. Я не добрый командир, я справедливый. И требую абсолютной лояльности!

— А что будет с теми, кто в башне? — крикнул кто-то из толпы. — Они заперли двери! Оставили нас умирать! Предали!

— Если они откроют двери и сложат оружие, то окажутся перед выбором, как и вы, — ответил Тульский. — Если будут сопротивляться — умрут. Все предельно просто!

— Как мы можем тебе верить? — выкрикнула девушка с окровавленной повязкой на голове. — Вы убили нашего командира! Вырезали пятую часть гарнизона!

— Ваш командир хотел убить меня и всех моих людей, — парировал Тульский. — Это война. На войне убивают или умирают. Вятский сделал свой выбор и проиграл. Теперь выбор за вами.

Наступила тишина, нарушаемая только стонами раненых и треском догорающих факелов. Десятки пар глаз смотрели на Тульского, на нас, залитых кровью и все еще сжимающих окровавленные мечи, и на трупы своих товарищей. В головах кадетов шла лихорадочная работа мысли — взвешивались шансы, просчитывались варианты, боролись инстинкт самосохранения и остатки арийской гордости.

Я отдал свой меч Святу и сделал шаг вперед, выйдя из строя. Движение было неожиданным для всех, включая Тульского, который удивленно на меня воззрился.

— Что ты делаешь? — прошипел он.

Я не ответил и пошел навстречу толпе безоружных кадетов. Медленно, размеренно, держа пустые руки перед собой, чтобы все видели — у меня нет оружия. Они смотрели на меня с недоумением и страхом. Я — шестирунник, только что убивший несколько их товарищей, залитый их кровью с головы до ног, шел к ним безоружный. Шел, встречая их взгляды — испуганные и полные недоверия.

Толпа расступилась, пропуская меня. Никто не попытался напасть — может, от шока, может, от понимания бессмысленности такой попытки, а может, от необъяснимого уважения, которое вызывает безрассудная смелость. Я прошел сквозь них, чувствуя запах страха, пота и крови, и остановился у массивных дверей башни. Затем поднял руку и ударил кулаком в дубовую створку.

— Открывайте! — приказал я. — Ваш командир мертв! Ваши защитники разбиты! Сопротивление бессмысленно! Откройте двери и получите шанс жить! Или умрите как крысы в каменной ловушке!

Снова наступила тишина. Я слышал приглушенные голоса за дверью — кадеты спорили, может быть, решали, что делать. Через минуту раздался скрежет отодвигаемых засовов. Тяжелые двери медленно распахнулись, являя темный проход во внутренние помещения башни. В проеме стояли кадеты— бледные и испуганные.

Первыми оружие сложили девушки — пятеро или шестеро. Они медленно, словно во сне, подняли мечи с земли, где те были брошены во время панического бегства, и положили их в аккуратную кучу у стены. За ними последовали парни — сначала по одному, нерешительно, потом группами.

— Мудрое решение, — сказал Тульский, когда последний меч лег на камни. — Добро пожаловать в объединенную команду восьмой и двенадцатой Крепостей!

Он повернулся к нашим командирам, которые стояли полукругом позади него.

— Аскольд, организуй сбор трупов и общий погребальный костер. Горица, займись ранеными — наших лечить в первую очередь, но и чужих не бросай, если выживут — пригодятся. Туровский, расставь кадетов для охраны периметра — мало ли кто еще сюда явится. Яросская, проверь запасы продовольствия в этой Крепости — нужно узнать, на сколько их хватит.

Командиры разошлись выполнять приказы, и Тульский повернулся ко мне.

— Проверь их Рунный камень, хотя он работает, это очевидно. И… — он замялся, словно следующие слова давались ему с трудом. — Спасибо. За совет. Ты был прав — нам нужны люди.

Я кивнул и направился к башне. Свят и Юрий молча последовали за мной, готовые прикрыть спину в любой момент, даже когда опасность, казалось, миновала. Мы спустились по узкой винтовой лестнице в подвал.

Факелы в железных держателях чадили, отбрасывая пляшущие тени на грубые каменные стены. Все было как в нашей Крепости — те же коридоры с низкими сводами, те же ряды пустых камер, те же запахи плесени, сырости и смерти, въевшиеся в камни.

Дверь в комнату с Рунным камнем была открыта настежь. Оттуда лился знакомый неоновый свет — холодный, мертвенный, пульсирующий в ритме чужого сердцебиения. Мы вошли, и я увидел хранителя.

Парень стоял спиной к нам, положив ладонь на черную глянцевую поверхность камня. На его запястье мерцали пять рун — второй человек в объединенной команде, способный управлять могущественным артефактом.

Он не обернулся на звук наших шагов. Стоял неподвижно, словно статуя, и только легкое неоновое свечение вокруг его ладони показывало, что он поддерживает связь с камнем. Хранитель был настолько уверен в победе своих товарищей, что даже не посчитал нужным обернуться.

Меня обуяли сомнения. Инстинкт самосохранения кричал — убей его немедленно. Если под началом Тульского появится второй хранитель, способный управлять Рунным камнем, моя ценность резко упадет. Я перестану быть незаменимым. А для Ярослава, все еще жаждущего мести за смерть Бояны, это будет сигналом — Псковский больше не нужен, можно избавиться от него вместе с его друзьями.

— Держи, — Свят протянул мне мой меч, транслируя через связь готовность сразиться с пятирунником.

Рукоять легла в ладонь привычно, удобно, словно стала продолжением руки. Один удар — и проблема решена. Никто не осудит. Война есть война. На войне убивают, устраняя угрозы собственной жизни. Это будет логично, практично и оправдано с точки зрения необходимости выжить.

Парень наконец обернулся. Лицо у него было усталое, измученное, с темными кругами под глазами. Он посмотрел на нас, на наши окровавленные мечи, и сделал шаг назад, отнимая руку от камня. Я почувствовал, как рунный купол над Крепостью погас — защита исчезла, растворилась как туманная дымка.

В его серых глазах не было страха. Только странная смесь усталости и облегчения. Словно он ждал этого момента. Ждал, когда все закончится.

— Сделай это быстро, — тихо сказал он, глядя мне в глаза. — Пожалуйста. Я устал. Устал от всего этого…

Я поднял меч. Лезвие блеснуло в неоновом свете, отражая голубоватое сияние Рунного камня. Один удар — и потенциальная угроза исчезнет. Один удар — и я останусь единственным хранителем двух Крепостей. Один удар — и моя жизнь станет чуть более безопасной.

Я опустил меч, потому что устал убивать. Устал от крови, от смертей, от бесконечной череды трупов. Этот парень не был моим врагом. Он просто выполнял свой долг, как и я. Как и все мы — статисты на Играх Ариев.

— У тебя новый командир, кадет, — сказал я. — Служи ему верно, и будешь жить.

Парень моргнул, не веря своим ушам. На его лице отразилась целая гамма эмоций — недоверие, удивление, надежда, благодарность.

— Спасибо, — прошептал хранитель, и в его глазах блеснули слезы. — Спасибо. Я буду служить верно. Клянусь!

Я отвернулся и вышел из комнаты. Моя работа здесь была закончена. Захват Крепости завершился — не так, как планировалось, с большими потерями, но успешно.

Поднявшись наверх, я вышел во двор. Рассвет окрасил небо в багровые тона, превратив редкие облака в кровавые лохмотья. Подходящее обрамление для площади, залитой кровью. Солнце поднималось медленно, словно нехотя, освещая последствия ночной резни.

Свят и Юрий встали рядом, и мы молча смотрели, как парни складывают погребальный костер. Десяток трупов с нашей стороны, почти втрое больше — с их. Такова была цена нашей неожиданной победы.

— Думаешь, правильно поступил? — спросил Свят, вытирая кровь с лица. — С хранителем? Не проще было прирезать?

— Не знаю, — честно ответил я. — Время покажет. Может, это была ошибка. Может — лучшее решение, которое я принял за последние дни.

— У тебя новый командир, кадет, — повторил Юрий мои слова и хмыкнул. — Знаешь, в этой фразе было больше власти, чем во всей сегодняшней речи Тульского. Ты мог убить его, но пощадил. Твой благородный жест запомнят. Все запомнят. И он может сыграть как в твою пользу, так и против тебя. Время покажет…

На Играх Ариев невозможно предугадать, какое решение окажется правильным. Можно только действовать и надеяться на лучшее. Мы были живы, и это было главным.

— У тебя новый командир, кадет, — эхом повторил я собственные слова и невесело усмехнулся.