Игры Ариев. Книга четвертая

Глава 14 Выхода нет⁈

Тяжелый дубовый стол, за которым мы собрались, казался черным алтарем, на котором вот-вот принесут в жертву чью-то судьбу. Может быть, мою. Может быть, всех нас. Командирская комната Тульского встретила нас душной полутьмой — факелы едва разгоняли густые тени по углам, а воздух был настолько спертым, что дышать приходилось через силу, словно атмосфера сгустилась от психологического напряжения и невысказанных угроз.

За прошедшие сутки после визита троицы апостольных княжон весть об их предложении разнеслась по всем трем Крепостям со скоростью лесного пожара. Шепот в коридорах, приглушенные разговоры в казармах, взгляды исподтишка — все это создавало атмосферу надвигающейся бури. Кадеты делились на лагеря, не решаясь открыто высказать свою позицию, но уже готовые вцепиться друг другу в глотки по первому сигналу.

В командирской комнате собрались все, от кого зависело будущее трех Крепостей. Илья Туровский, командир двенадцатой Крепости, нервно барабанил пальцами по столешнице — движение механическое, бессознательное, выдающее волнение. После недели командования он выглядел очень уставшим: под глазами залегли темные круги, в уголках губ пролегли горькие складки, а взгляд потускнел от постоянной необходимости принимать решения, от которых зависели чужие жизни.

Рядом с ним сидел Милослав Чердынский — пятирунный хранитель Рунного камня двенадцатой Крепости, которого я пощадил во время захвата. Парень выглядел потерянным, словно до сих пор не мог поверить, что остался жив. Его преданность Тульскому граничила с фанатизмом — он был готов выполнить любой, самый безумный приказ, и эта слепая верность читалась в каждом его движении, в каждом взгляде, брошенном на Ярослава.

Григорий Шкловский занял место у дальней стены — новоиспеченный командир десятой Крепости, друг детства Тульского и один из предателей, благодаря которым мы смогли захватить укрепление Росавского. Невысокий, коренастый, с бычьей шеей и маленькими глазками, он источал самодовольство. На его мясистом лице застыла подобострастная улыбка, которая не сходила с губ всякий раз, когда он смотрел на Ярослава.

Карол Снятинский — хранитель камня десятой Крепости — устроился в углу, демонстративно отстранившись от остальных. Его холодные серо-голубые глаза изучали присутствующих с откровенным презрением, а на тонких губах играла змеиная улыбка. Пять рун на его запястье мерцали золотом в свете факелов, и он время от времени поглаживал их, словно напоминая себе о собственной силе.

Аскольд выглядел измученным — постоянное напряжение последних дней оставило на его лице глубокие следы. Главный разведчик больше не скрывал своего мнения о необходимости союза с Новгородской. Горица сидела рядом с ним, нервно теребя край рукава — ее обычный оптимизм испарился без следа, оставив лишь тревогу и неуверенность.

Остальные командиры отрядов расположились вдоль стен — молчаливые тени, готовые поддержать любое решение Тульского. Не из преданности — из страха. Они видели, что произошло с Росавским, и не хотели повторить его судьбу.

Мы втроем — я, Свят и Юрий — сидели у окна, чуть в стороне от остальных. Через кровную связь я чувствовал напряжение моих братьев по клятве. Свят едва сдерживал нервозность — его нога подрагивала под столом, а пальцы то и дело тянулись к рукояти меча. Юрий внешне оставался спокойным, но я ощущал бурю эмоций под маской безразличия — решимость, граничащую с безрассудством, готовность идти до конца, чего бы это ни стоило.

Мне было неспокойно. Очень неспокойно. Взгляды наших командиров не были откровенно враждебными, но в их глазах читалась настороженность. Большинство из них поддерживали линию Тульского — не потому, что считали ее правильной, а потому, что не верили Новгородской.

О жестокости правящего семейства были наслышаны все. Истории о том, как Великий князь расправлялся с врагами, передавались из уст в уста, обрастая все более кровавыми подробностями. И не было ни единой причины верить в великодушие его дочери, княжны Веславы Новгородской.

Все кадеты уже знали о предложении, озвученном троицей красавиц. Слухи разносились быстрее ветра, искажаясь и преувеличиваясь с каждым пересказом. И большинство было склонно принять предложение — перспектива мирного окончания Игр выглядела слишком привлекательно после месяцев беспрестанно льющейся рекой крови и бесконечной череды смертей. Но против командиров, на запястьях которых красовалось множество рун, идти никто не хотел. Рядовые кадеты не были готовы к восстанию. Как, впрочем, и мы втроем.

Ярослав не пожелал обсудить с нами предложение о капитуляции, замаскированное под вступление в союз Крепостей. Он постоянно избегал меня, Свята и Юрия после визита посланниц. И это рождало тяжелые мысли. Иногда мне казалось, что с этого совещания мы живыми не выйдем. В воздухе висело предчувствие катастрофы — густое, вязкое, похожее на запах грозы перед ударом молнии.

Если Тульский решит устранить нас прямо здесь, я планировал продать свою жизнь очень дорого. Шесть рун на моем запястье пульсировали в такт сердцебиению, готовые вспыхнуть золотым огнем по первому зову. Столько же было только у самого Ярослава. В прямом бою один на один у нас были равные шансы, но здесь, в тесной комнате, окруженный его людьми…

В комнате стояла напряженная тишина, нарушаемая только треском факелов и тяжелым дыханием присутствующих. Мы поминутно поглядывали на дверь в соседнюю комнату — ждали Тульского. Он заперся там час назад, приказав никого не беспокоить, и теперь все сидели как на иголках, гадая, какое решение он примет.

Наконец дверь распахнулась, и на пороге появился Тульский. На парне лица не было — кожа приобрела восковой оттенок, глаза провалились так глубоко, что глазницы казались пустыми, а губы превратились в тонкую бескровную линию. Он больше походил на восставшего из могилы мертвеца, чем на живого человека.

Ярослав медленно прошел к своему месту во главе стола и тяжело опустился на стул. Он двигался как старик, словно боялся, что кости рассыплются от резкого движения.

— Итак, — голос Тульского прозвучал надтреснуто и устало — он явное не спал всю ночь. — О предложении Новгородской вы все знаете. Три апостольных княжича должны взять власть, а я… Я должен уйти в тень. Или в могилу, что более вероятно, несмотря на все их заверения.

Он медленно обвел нас взглядом, и я невольно поежился — в его глазах плескалось безумие, едва сдерживаемое остатками разума.

— Но прежде, чем мы приступим к обсуждению, — продолжил Тульский, сцепив пальцы в замок, — я бы хотел услышать, как к предложению Новгородской относятся рядовые кадеты. К чему склоняются они? Что шепчут по углам, когда думают, что их никто не слышит? Начнем с командиров наших Крепостей. Туровский?

Илья вскочил со скамьи словно ужаленный. Его круглое лицо покрылось испариной, хотя в комнате было прохладно.

— Единого мнения нет, — осторожно начал он, облизывая пересохшие губы. — Умирать, естественно, никто не хочет. Все устали от крови, от постоянного страха. Но уверенности, что апостольники не вырежут нас как овец ради рун, тоже нет. Люди помнят, что случилось с теми, кто доверился им в прошлом. В двенадцатой крепости примерно половина за союз, половина — против. Но это только на словах. Когда дойдет до дела…

Он развел руками, не закончив фразу. Смысл был ясен — когда дойдет до дела, кадеты пойдут за тем, кто окажется сильнее.

— У нас все против союза! — вдохновенно воскликнул Григорий Шкловский, вскакивая со своего места. — Все до единого готовы сражаться до последней капли крови! Никто не хочет склонять голову перед Новгородской! Мы верим в тебя, Ярослав! Верим, что ты приведешь нас к победе!

Лесть была настолько грубой, настолько очевидной, что по комнате прокатился едва слышный ропот. Тульский поморщился, будто от оскомины, но ничего не сказал. Дураком он не был и подхалимаж не любил, но новоиспеченный командир десятой Крепости, ослепленный желанием выслужиться, этого не учел.

Все прекрасно понимали, что Шкловский лжет. Новоприобретенная крепость еще зализывала раны после штурма и оплакивала два десятка погибших защитников, включая всех командиров. Кадеты Росавского ненавидели нас — это читалось в каждом их взгляде, в каждом движении. Они не могли быть на одной стороне с нами по определению. И уж точно они не горели желанием умирать за предателей и Тульского, который приказал убить их товарищей.

— В нашей Крепости ситуация неясна, — дипломатично заявила Горица, поднимаясь со своего места. — Большинство кадетов уходят от прямого ответа. Говорят одно, думают другое, а что сделают — знает лишь Единый…

Она замялась, подбирая слова.

— Договаривай, — приказал Тульский, и его голос стал жестким.

— Все устали, — выдавила Горица. — Все смертельно устали. От голода, от страха, от необходимости каждый день хоронить товарищей. Люди хотят, чтобы это закончилось. Любой ценой. И если княжна Новгородская предлагает мир…

— Боятся лишений и смерти, значит! — Тульский криво усмехнулся, обнажив пожелтевшие зубы. — То есть, большинство за союз⁈ За то, чтобы сдаться, поджав хвост, как побитые псы⁈

— Это можно предположить с большой долей уверенности, — ответила Горица, опустив взгляд.

В ее голосе прозвучало сожаление — она явно не хотела быть гонцом, принесшим плохие новости, которых, как известно, частенько казнят.

— Аскольд, что скажешь? — Ярослав перевел тяжелый взгляд на главного разведчика. — Что происходит за стенами наших Крепостей?

Аскольд медленно поднялся, и я заметил, как дрожат его руки. Он больше не пытался скрыть свою позицию — это было бессмысленно.

— Еще и суток не прошло с момента визита посланниц, — начал он, тщательно подбирая слова, — но поведение чужих разведчиков кардинально изменилось. Раньше они избегали контакта, держались на расстоянии. Теперь охотно идут навстречу, завязывают разговоры. И озвучивают предложение Новгородской всем нашим людям без исключения. Обещают золотые горы — безопасность, сытую жизнь, скорое окончание Игр. Говорят, что княжна Веслава готова простить всех, кто присоединится к альянсу. Всех, кроме…

Он осекся, бросив быстрый взгляд на Тульского.

— Кроме меня, — закончил за него Ярослав, и его губы скривились в горькой усмешке. — Не стесняйся, договаривай. Кроме меня — вероломного убийцы, предателя, нарушителя священных традиций ариев. Именно так меня теперь называют, верно?

Аскольд молча кивнул, не решаясь поднять глаза.

Тульский тяжело оперся локтями о край стола, уперся взглядом в потертую карту и замолчал. В комнате снова наступила гробовая тишина — такая плотная, что, казалось, ее можно было резать ножом. Все прятали взгляды, не желая смотреть Ярославу в глаза. Командиры переминались с ноги на ногу, кто-то нервно покашливал, кто-то едва слышно барабанил пальцами по рукояти меча.

Я чувствовал, как напряжение в комнате растет с каждой секундой. Воздух стал вязким, дышать стало трудно. Через кровную связь до меня доносились эмоции Свята и Юрия — тревога, готовность к бою, решимость действовать. Они ждали взрыва, который мог произойти в любой момент.

— Олег, — внезапно произнес Тульский, подняв на меня воспаленные глаза. — А что думаешь ты? Князь Псковский, наследник древнего рода, обладатель шести рун. Что думаешь ты, если отбросить личную заинтересованность? Если забыть, что Новгородская предлагает тебе власть на блюдечке с голубой каемочкой?

В его голосе звучал вызов, почти провокация. Все головы повернулись ко мне, и я почувствовал на взгляды — любопытные, настороженные и враждебные.

Я медленно поднялся со своего места, удерживая взгляд Тульского. Ответ нужно было формулировать очень осторожно — одна ошибка, и в комнате прольется кровь.

— Я уже предлагал вступить в союз Новгородской и не отказываюсь от своих слов, — спокойно произнес я, пожав плечами. — Математика проста и безжалостна. Противовес альянсу мы создать не можем, потому что уступаем в численности как минимум в три раза — триста против девятисот. А насколько альянс апостольных князей превосходит нас в рунной силе, я даже предположить не могу. У нас два шестирунника — ты и я. У них, судя по слухам, семирунница Новгородская и как минимум десяток шестирунников. Будет не война — будет бойня!

— Трус! — выплюнул Шкловский, вскакивая со своего места. — Ты просто трус, который боится сражаться!

— Я реалист, — парировал я, даже не взглянув на подхалима. — Есть разница между храбростью и глупостью. Вести людей на верную смерть — это не храбрость, это преступление.

— Хочешь взять власть в свои руки? — Шкловский сделал шаг вперед, и его рука легла на рукоять меча. — Воспользоваться ситуацией, чтобы сместить законного командира? Предатель!

Теперь я повернулся к нему, и что-то в моем взгляде заставило его отступить. Шесть рун на моем запястье вспыхнули золотом — не полная активация, а просто предупреждение.

— Нет, — ответил я, снова поворачиваясь к Тульскому. — Я не хочу власти. Предпочел бы остаться в стороне. Быть хранителем Рунного камня — тяжелое бремя. Командовать тремя Крепостями, принимать решения, от которых зависят сотни жизней… Это не для меня…

— Прекрасный выбор! — Тульский прервал меня на полуслове, и его губы растянулись в жуткой улыбке, больше похожей на оскал. — Скромность украшает аристократа! Единый был к нам настолько милостив, что послал сразу трех апостольных княжичей. Три претендента на власть, три потенциальных командира. Свят?

Святослав встал, и я почувствовал его смущение через связь. Он никогда не стремился к власти, никогда не мечтал командовать. Это было не в его характере.

— Нет! — Свят энергично помотал головой, и его лицо покрылось красными пятнами. — Это не мое! Я не создан для командования. Вот если вам корабль по Ладоге провести нужно, или людей подбодрить перед боем, или отпраздновать победу — я готов. Но принимать решения, посылать людей на смерть… Нет, увольте!

— Не беда, — Тульский повернулся к Юрию, и в его глазах появился опасный блеск. — У нас еще княжич Ростовский есть. Что скажешь ты, Юрий? Готов ли занять мое место? Готов ли командовать теми, чьих товарищей убивал?

Юрий медленно поднялся и обвел взглядом всех присутствующих — медленно, внимательно, словно запоминая лица. Потом посмотрел прямо в глаза Тульскому. Через связь я почувствовал его решимость — холодную, твердую, непоколебимую как скала. Он собирался сделать что-то безумное, но остановить его я не успел.

— Я готов, — уверенно заявил Ростовский, и его голос прозвучал как удар колокола в тишине. — При условии, что вы и большинство кадетов поддержат союз с Новгородской. Я готов взять на себя ответственность за переговоры, готов возглавить объединенную команду трех Крепостей. Но только если это будет воля большинства.

Комната взорвалась.

Шум, гвалт, возмущенные крики — все слилось в единый хаос. Шкловский выхватил меч, но Снятинский удержал его, схватив за руку. Туровский вскочил со своего места, опрокинув скамью. Горица что-то кричала, пытаясь перекричать остальных. Аскольд попятился к стене, готовый в любой момент активировать руны.

— Предатель!

— Убийца!

— Как ты смеешь!

— Вон отсюда!

Оскорбления летели со всех сторон, но Юрий стоял спокойно, не реагируя на крики. Мы со Святом одновременно поднялись и сделали шаг вперед, встав по обе стороны от него — молчаливая демонстрация поддержки. Это немного остудило самых горячих — никто не хотел сражаться с тремя сильными рунниками одновременно.

Тульский сидел неподвижно, глядя на Ростовского. Они смотрели друг другу в глаза — убийца Бояны и жаждущий мести, два человека, связанные кровью и ненавистью. Ярослав стал мрачнее тучи, на скулах заиграли желваки — казалось, что я слышу скрежет его стиснутых зубов.

Внезапно Тульский поднял правую руку, призывая всех к молчанию. Шум постепенно стих, хотя напряжение осталось — плотное, вязкое, готовое взорваться в любой момент.

— Что именно ты предлагаешь? — спросил Ярослав, и от его интонации по моей спине побежали мурашки — голос был слишком спокойным, слишком ровным, слишком мягким. — Я должен покинуть пост командира и назначить вместо себя тебя? Убийцу моей невесты? Человека, которого я поклялся уничтожить?

— Вече, — коротко ответил Юрий, не отводя взгляда. — Мы должны провести Вече, чтобы все кадеты сделали выбор. Настоящий выбор, не навязанный страхом или принуждением. Если большинство выскажется за союз с Новгородской, я готов занять твое место и провести переговоры. Если против — все останется так, как есть, и мы будем сражаться до конца.

Вопреки моему ожиданию, новая волна ругани не началась. Все молча смотрели на Тульского, ожидая его реакции.

Ростовский сделал ход конем, фактически воззвав к древнейшим обычаям наших предков. Вече — народное собрание, где имел значение голос каждого. Коллективная воля ариев — закон. Для всех. Даже для князя. Даже для апостольного. Отказаться от Вече означало признать себя тираном, поправ священные традиции.

Тульский медленно поднялся, опираясь ладонями о стол. Его движения были осторожными, словно каждое из них причиняло боль. Он обошел стол, остановился в шаге от Юрия. Они были почти одного роста, и теперь смотрели друг другу прямо в глаза.

— Ты сделал предложение, от которого сложно отказаться, — наконец произнес Тульский. — Вече… Древний обычай, который никто не смеет нарушить. Умно. Очень умно, княжич Ростовский. Ты загнал меня в угол, не оставив выбора.

Ярослав отвернулся и медленно вернулся к своему месту. Опустился на стул с тяжелым вздохом человека, несущего непосильную ношу.

— И я не отказываюсь, — продолжил он, массируя виски. — Но мне нужно время, чтобы обдумать это предложение. Обдумать все последствия, все варианты. Мне и нам всем. Это слишком важное решение, чтобы принимать его сгоряча.

Тульский медленно оглядел всех присутствующих. В его глазах больше не было ярости — только бесконечная усталость.

— Совещание окончено, — медленно произнес он, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Идите. Взвешивайте все за и против. Решайте, что для вас важнее — гордость или жизнь, честь или выживание. Обсуждайте между собой, но кадетам пока ни слова. Пусть о Вече даже не думают. Соберемся через сутки и проголосуем. Сначала в узком составе — только командиры. И если большинство поддержит идею Вече… Что ж, значит, так тому и быть.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— А сейчас все свободны! Все, кроме…

Он обвел взглядом комнату и остановился на мне.

— Кроме князя Псковского. Олег, задержись. Нам нужно поговорить.

Шум поднялся снова — все начали подниматься с мест, направляясь к выходу. Агрессии по отношению к себе или Ростовскому я не чувствовал, но на всякий случай сопровождал взглядом Юрия, пока он не скрылся за дверью вместе со Святом.

Когда последний командир покинул комнату, и мы остались вдвоем, Тульский указал на скамью напротив себя.

— Садись, — предложил он.

В его голосе не было враждебности. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. Я опустился на лавку, внимательно наблюдая за Ярославом. Некоторое время мы молчали. Тульский смотрел в окно, где уже сгущались вечерние сумерки. Октябрьские дни стали совсем короткими, и темнота наступала быстро, накрывая мир черным саваном.

— Ты никого не убил во время штурма Крепости Росавского, — наконец произнес Тульский, не поворачивая головы. — Ни одного человека. Стоял в стороне, пока другие проливали кровь. Почему?

— Настроения не было, — я пожал плечами, не видя смысла придумывать фальшивые объяснения.

— Настроения? — Тульский повернулся ко мне, и на его лице появилась кривая усмешка. — А у твоих друзей настроение было? Святослав получил свою четвертую руну. Ростовский тоже не остался в стороне. А ты стоял и смотрел. Так?

— Они друзья, а не рабы — каждый сделал свой выбор…

— Выбор, — повторил Тульский, словно пробуя слово на вкус. — Интересное слово. А каков твой выбор, Олег? На чьей ты стороне? На их или на моей? На стороне твоих друзей или на стороне командира, которому ты поклялся служить?

Я посмотрел ему прямо в глаза, не пытаясь лукавить.

— На своей, — честно ответил я. — Я всегда был и буду на своей стороне. У меня есть цель, и я иду к ней. Все остальное — временные союзы, необходимые компромиссы, вынужденные решения.

— По крайней мере, ты честен, — Тульский откинулся на спинку стула, и дерево жалобно скрипнуло под его весом. — Это я ценю. В отличие от Шкловского с его подхалимажем или Ростовского с его показным благородством. Но честность не отменяет одного важного факта.

Он наклонился вперед, и в его глазах появилась угроза.

— Пора определиться, Олег. Окончательно и бесповоротно. У тебя есть сутки. Ровно сутки, чтобы решить — со мной ты или против меня. И не забывай…

Он поднял руку, и на запястье вспыхнули шесть рун, озарив комнату золотым светом.

— Не забывай, что ты дал мне Клятву Крови. Долг, который я могу потребовать в любой момент. И если ты предашь меня, если встанешь на сторону Ростовского… Я потребую уплаты долга. Полностью. До последней капли крови.

Угроза повисла в воздухе, ощутимая как лезвие у горла. Я знал, что он не шутит. Клятва Крови была священной, и нарушить ее означало навлечь на себя проклятие. Но и выполнить ее, предав друзей…

— Я помню о долге, — спокойно ответил я, поднимаясь. — И выполню его, когда придет время. Но это не значит, что я буду слепо следовать за тобой в пропасть!

— Посмотрим, — Тульский тоже встал. — Посмотрим, что ты решишь. А теперь иди. И подумай хорошенько. Потому что от твоего выбора зависит не только твоя судьба, но и судьба твоих друзей.

Последние слова прозвучали как удар хлыста. Я развернулся к нему, и что-то в моем взгляде заставило его отступить на шаг.

— Если ты тронешь их… — начал я, чувствуя, как руны на запястье начинают пульсировать.

— Я ничего им не сделаю, — Тульский поднял руки в примирительном жесте и улыбнулся. — Если ты сделаешь правильный выбор. Но если предашь меня…

Я развернулся и вышел из комнаты, сдерживаясь из последних сил, чтобы не обернуться и не вызвать его на поединок прямо сейчас. Для меня это стало бы смертным приговором. В Крепости было слишком много его сторонников, готовых вмешаться или отомстить.

Спускаясь по лестнице, я думал о предстоящем выборе. Тульский загнал меня в угол ничуть не хуже, чем Ростовский — его. Клятва Крови против кровного братства. Долг против дружбы. Выживание против чести.