Игры Ариев. Книга четвертая

Глава 17 Битва насмерть

Меч в моей руке пылал золотом, как будто был выкован не из стали, а из чистого солнечного света. Руны на запястье горели ярким, ровным огнем, подпитываемые моей яростью и болью — эмоциями первобытными и всепоглощающими, которые выжигали остатки человечности и превращали меня в хищника. В убийцу, жаждущего крови того, кто отнял у меня самое дорогое, самое ценное в этом проклятом мире.

Образы Свята и Юрия стояли перед глазами с пугающей отчетливостью. Я видел их лица, слышал их голоса, чувствовал их присутствие так ясно, словно они все еще были живы. Они стали моими братьями. Не по крови родства, но по крови клятвы, что связала нас навеки. И теперь их больше не было.

Ярость взметнулась внутри подобно цунами, сметая на своем пути остатки благоразумия и самоконтроля. Я перестал быть Олегом Изборским, сыном погибшего князя, кадетом на Играх Ариев. Я стал воплощением мести, живым оружием, заточенным под одну единственную цель — убить того, кто осмелился убить моих друзей.

Я бросился в атаку, и мир вокруг замедлился до состояния вязкого сиропа, в котором каждое движение требовало неимоверных усилий. Но только не для меня. Шесть рун на моем запястье ярко светились, даря телу нечеловеческую силу и скорость.

Мой клинок прочертил в воздухе светящуюся дугу, оставляя за собой золотистый шлейф, нацеленную точно в сердце предателя. Удар был молниеносным, смертоносным, идеально выверенным. Бой должен был закончиться одним ударом. Одним-единственным, но смертоносным.

Ярослав Тульский был шестирунником, как и я. Его вспыхнувший золотом меч метнулся навстречу моему, отбивая удар с резким звоном металла о металл. Искры посыпались каскадом золотого дождя, на мгновение ослепив в ночной темноте.

Я не остановился. Остановка означала смерть. Развернулся, используя инерцию отскока, и нанес боковой удар, целясь в шею. Траектория была идеальной, скорость — невероятной. Голова Тульского должна была полететь в сторону в фонтане его крови.

Но Тульский отклонился назад с грацией опытного танцора, и мой клинок прошел в дюйме от его кадыка, разрезав лишь ночной воздух.

Не теряя ни мгновения, он контратаковал выпадом в живот — быстрым и точным. Если бы он достиг цели, то пробил бы мне брюшную полость и вспорол кишки. Смерть была бы медленной и мучительной.

Я ушел влево скачком, активировав руну перемещения. Пространство схлопнулось, мир превратился в размазанные пятна света и тьмы, и я материализовался в трех метрах от первоначальной позиции, у края поляны, там, где начинался лес. Меч Тульского пронзил пустоту, оставив за собой золотистый след, который медленно рассеивался в воздухе, превращаясь в тысячи светящихся пылинок.

Мы замерли на мгновение, оценивая друг друга. Я тяжело дышал, грудь вздымалась, сердце колотилось как безумное. Адреналин бурлил в крови, заставляя каждую клеточку тела вибрировать от возбуждения. Тульский выглядел не лучше — его лицо было залито потом, губы искривлены в гримасе боли и ярости, глаза горели нечеловеческим огнем.

Мы снова двинулись по поляне, кружа друг вокруг друга, как два хищника, каждый из которых ищет брешь в защите противника. Лунный свет заливал лес холодным серебром, а неоновое свечение окутавшее наши фигуры, превратило нас в призраков.

Тульский атаковал первым и провел серию быстрых ударов. Его меч превратился в размытое золотистое пятно, непрерывно меняющее траекторию. Удар сверху — я поставил блок. Удар снизу — отклонился назад. Боковой удар — парировал, развернув меч и отведя его клинок в сторону.

Я отбивал удар за ударом, и каждое столкновение клинков отдавалось болью в запястьях, поднималось вверх по рукам, достигало плеч, отзывалось в спине. Сила ударов Ярослава была чудовищной — шесть рун давали ему ту же мощь, что и мне. Если бы не рунная сила, укрепившая мои кости и мышцы, я бы сломал руку уже после первого блока.

Мы обменивались ударами с невероятной скоростью, наши клинки сплетались в смертельном танце, расцвечивая тьму золотыми узорами и каскадами искр. Со стороны это должно было выглядеть красиво — два воина, окутанных неоновым сиянием, сражающиеся под луной на залитой серебром поляне.

Клинок Тульского мелькнул в миллиметре от моего лица, и я почувствовал легкое жжение — на шее появился тонкий порез. Горячая кровь потекла по лицу, оставляя соленый металлический вкус на губах. Боль была яркой, острой, но почти приятной.

Я ушел в сторону скачком, материализовавшись у противоположного края поляны, и тут же контратаковал — нанес диагональный удар снизу вверх, от бедра к плечу. Прием был неожиданный, не типичный для классической школы фехтования. Тульский поставил блок, но я был на долю секунды быстрее — в последний момент изменил траекторию, превратив рубящий удар в колющий.

Острие вошло ему в предплечье. Я почувствовал сопротивление плоти, услышал хруст, когда сталь встретилась с костью. Тульский зашипел сквозь зубы, но не отступил, не закричал. Наоборот — он использовал боль как стимул, развернулся вокруг своей оси с невероятной скоростью и нанес обратный удар, который я едва успел парировать, отклонив меч в последний момент.

Его клинок скользнул по моему боку, разрезая рубаху и кожу. Ткань разошлась, обнажая алую линию пореза. Боль обожгла, острая и яркая, но адреналин заглушил ее почти сразу, превратив в глухую пульсацию где-то на периферии сознания. Я чувствовал, как теплая кровь стекает по боку, пропитывая ткань штанов, но взгляд не опустил.

Мы расцепились, отступив на несколько шагов, и снова начали кружить, как волки перед смертельной схваткой за право жить. Оба тяжело дышали, оба истекали кровью из десятка мелких порезов, которые покрывали наши тела. Ни одна из ран не была смертельной — мы оба были шестирунниками.

Но с каждым новым ранением мы слабели. Теряли кровь, скорость и концентрацию. Это был бой на истощение, и победит в нем тот, кто продержится дольше. Кто сможет нанести последний удар, когда у противника уже не будет сил на блок.

Мы были в равных условиях. Два два убийцы, два монстра, рожденных Играми Ариев. Ни один из нас не имел решающего преимущества. Победит сильнейший. Или удачливейший. Или безумнейший.

Я атаковал снова и провел серию ударов, каждый из которых мог убить безруня, разрубив его пополам. Мой меч разил Ярослава удар за ударом, укол за уколом — я использовал все приемы, которым меня научил отец и Иван Петрович — мой бессменный наставник.

Тульский отбивался с яростным отчаянием человека, который знал — одна ошибка станет последней, один пропущенный удар приведет к смерти.

Он был хорош. Даже одержимый яростью, даже раненый и истощенный. Я ненавидел его всей душой, но не мог не признать — Ярослав был одним из лучших мечников, с которыми мне доводилось сражаться за всю мою короткую жизнь.

Я прорвал его защиту — финт влево, обманное движение мечом, имитация удара в голову, — и мой клинок вошел в открывшуюся брешь. мой клинок вошел в его бок, пробив кожу и мышцы.

Он резко развернулся, взревел от ярости и нанес удар с разворота, который я не успел полностью заблокировать. Его меч задел мое левое плечо, разрезая мышцу. Боль была такой яркой и всепоглощающей, что на мгновение мир потемнел по краям, зрение сузилось до узкого туннеля, и я едва устоял на ногах.

Мы снова отступили на противоположные края поляны. Оба тяжело дышали и хрипели как загнанные лошади. Оба истекали кровью. Мы выглядели как два древних демона из легенд — окровавленные, с горящими безумием глазами, окутанные неоновым сиянием, которое придавало нашим фигурам призрачный вид.

Рунная сила утекала сквозь пальцы подобно песку в песочных часах. Каждый скачок, каждое движение, каждый удар требовали Рунную Силу, а запас ее не был бесконечным. Руны брали силу из нас, качая ее из плоти и крови, превращая жизненную энергию в физическую мощь. Еще минут пять такого боя — и я иссякну окончательно, превратившись в беспомощную мишень.

Судя по состоянию Тульского, он находился в таком же положении. Его плечи опустились, грудь вздымалась учащенно, а руки дрожали от перенапряжения. Кожа приобрела восковой, почти мертвенный оттенок, а глаза лихорадочно горели неоном. Он балансировал на грани полного физического и эмоционального истощения.

Между нами повисла тяжелая тишина, нарушаемая только нашим прерывистым дыханием и далекими звуками ночного леса. Мы смотрели друг на друга, оценивая раны, прикидывая и прикидывая собственные шансы на победу.

— Ты — Тварь! — выдохнул я, едва отдышавшись. Голос прозвучал хрипло, горло пересохло от жажды и напряжения, каждое слово давалось с трудом. — Конченая Тварь! Убил парней исподтишка, в спину! Зарезал их во сне, как скотину на бойне! Это не по-арийски! Это мерзко! Ты хуже животного!

Тульский расхохотался — коротко, истерично, звук вырвался из его груди как клокочущий хрип.

— Я не верю апостольникам, — усмехнулся он, утирая кровь со лба тыльной стороной ладони. Алые потеки размазались по лицу, смешиваясь с потом и грязью, делая его похожим на театральную маску злодея. — А тебе — особенно! Ты всегда был со мной недостаточно откровенен, Псковский. Всегда что-то скрывал, всегда держал камень за пазухой, всегда смотрел так, словно прикидываешь, как бы получше меня убить. Я знаю твою породу — такие, как ты, в решающий момент предают. Предают тех, кто им доверяет. Лучше я убью тебя первым, чем буду ждать, когда ты всадишь меч мне в спину!

— Я апостольник не больше, чем ты! — крикнул я, позволяя ярости снова захлестнуть разум, и снова атаковал, бросаясь вперед с поднятым мечом.

Это было опрометчиво. Любой наставник сказал бы, что я совершаю фатальную ошибку. Ярость — плохой советчик в бою, она делает движения предсказуемыми, лишает гибкости мышления, заставляет делать глупости. Но я не смог сдержаться, не смог остановить себя, не смог скрыть эмоции. Образ Свята и Юрия, лежащих в луже крови, стоял перед глазами яркой картинкой и толкал меня вперед, к мести, к крови, к смерти — Тульского или моей, уже не важно.

Наши мечи встретились с оглушительным лязгом. Я давил и пытался сбить его с ног, используя преимущество в весе. Но Тульский упирался изо всех сил, и мы застыли в этом положении — клинок к клинку, лицо к лицу, так близко, что я чувствовал его горячее дыхание, пахнущее кровью и желчью. В глазах Ярослава плескалось безумие, смешанное с торжеством хищника, загнавшего добычу в угол и готового нанести последний удар.

— Слабак, — прошипел он мне в лицо, брызгая слюной. — Ты всегда был слабаком, Псковский! Прятался за спинами друзей, играл в благородство, пока другие делали грязную работу! Строил из себя принца, хотя ты всего лишь убийца, такой же, как я!

Я оттолкнул его, и Тульский пошатнулся, едва устояв на ногах. Нанес диагональный удар, который он заблокировал в последний момент. Развернулся на месте, используя инерцию, и атаковал снова — ударил сверху, вложив в него всю свою силу. Ярослав уклонился с проворством кошки, и мой меч ушел в землю, глубоко вонзившись в мягкую почву. Я рванул его обратно, но потерял драгоценную долю секунды, и этого хватило опытному бойцу.

Его клинок прошел по моей спине, оставив глубокий порез, из которого хлынула кровь. Я зашатался, зашипев от боли, но все же удержался силой воли и отскочил назад, прихрамывая. Спина горела огнем, каждое движение отдавалось острой болью, пульсирующей в такт сердцебиению, но я мог стоять, мог двигаться и мог сражаться.

Мы снова разошлись по противоположным сторонам поляны, тяжело дыша и истекая кровью из множественных ран. Два израненных ария стояли друг перед другом, и каждый знал, что следующая атака может стать последней.

— Устал? — спросил Тульский, переводя дыхание. — Уже готов сдаться? Брось меч, и я подарю тебе быструю смерть! Обещаю!

— Никогда, — прохрипел я, сжимая меч до боли в пальцах. — Я убью тебя, Тварь!

— Тварь? — он расхохотался — коротко, истерично, звук больше напоминал кашель, чем смех. — Не больше, чем ты! Я делал то, что было необходимо — обеспечивал выживание Крепости! Делал то, что не смог бы сделать ты, потому что у тебя не хватило бы духу! А ты… Ты просто не понимаешь, что такое настоящая власть. Что такое ответственность за сотни парней и девчонок! Ты всегда был наблюдателем, Псковский! Сторонним наблюдателем, чистоплюем, который находит оправдания, чтобы лишний раз не замарать руки в чужой крови!

Мы медленно шли по границе воображаемого круга, наставив друг на друга клинки. Оружие дрожало в наших ослабевших руках. Каждый искал момент для атаки, каждый пытался вычислить следующий ход противника. Это была игра в кошки-мышки, где ставкой была жизнь.

— Я не Тварь, Псковский, — обессиленно повторил Тульский, и в его голосе впервые за весь бой прозвучало нечто похожее на искренность. — Ты всегда знал, что я убью Ростовского! И он знал тоже! Мы все это знали! Это был лишь вопрос времени и удобного случая. Кроме того, власть тверда лишь пока она едина! Один командир, одна воля, один путь к победе! Расколотая власть — это слабая власть. Ты же сам говорил, что не хочешь командовать. Значит, командовать буду я. И мне нужна абсолютная, неоспоримая власть над командой!

Его слова резанули по живому, потому что в них была горькая правда. Я действительно знал, что Ростовский обречен с того самого мгновения, когда он убил Бояну. Знал с того момента, когда Тульский озвучил свой выбор — он или мои друзья.

— Это лишь слова, Тульский! — крикнул я, делая шаг вперед и морщась от боли. — Красивые слова, которыми ты прикрываешь обычное подлое предательство! Ты трус! Ты зарезал их во сне, не дав даже шанса защититься! Ты заплатишь за их смерти! Сполна! Я клянусь кровью своего Рода!

— А ты? — Ярослав хищно оскалился, обнажив окровавленные зубы. В лунном свете они казались клыками хищника, готового вцепиться в мое горло. — Ты заплатишь за жизни тех бедолаг, которых я убил твоей рукой? Помнишь их, Псковский? Помнишь лица этих парней девчонок? Почему ты не обвиняешь меня в их смертях? Или их жизни ничего не стоят, потому что они не были твоими друзьями?

Его слова ударили как физический удар в живот. Я действительно забыл о них — о кадетах, чьими телами Тульский убил двоих первых командиров Крепости. Я позволил ему сделать это, не воспротивился, более того — участвовал в этом, держал их руки, вкладывал в них мечи. Значит ли это, что их кровь на моих руках тоже? Что я такой же убийца, как Тульский? Такой же предатель?

Он был прав. Мысль об этом была отвратительной, но я не мог от нее отмахнуться. Она засела занозой в сознании, заставляя усомниться в собственной правоте, в собственной моральной чистоте.

— Серая мораль, Псковский! — Тульский взмахнул мечом, указав на меня острием. — Се-ра-я! Ты осознаешь это так же четко, как я! На Играх нет черного и белого, нет добра и зла, нет правых и виноватых. Есть только выживание любой ценой. Выживание, купленное кровью других. И ты убивал ради этого. Убивал много, убивал часто, убивал тех, кто был слабее. Чем ты лучше меня? Объясни! Я искренне хочу понять!

Я молчал, потому что не знал, что ответить. Он был прав. Проклятый, трижды проклятый Тульский был прав. Я убил десятки людей за три кровавых месяца Игр. Убил жестоко и хладнокровно. Убил, потому что так было нужно для выживания, нужно для осуществления мести, мечту о которой я лелеял. Моя мораль действительно стала серой, размытой, неопределенной, текучей.

Но все это было неважно. Он убил моих друзей. Тех, кто сражался плечом к плечу со мной, кто делил со мной последний кусок хлеба, кто был мне братом по крови в самом прямом, буквальном смысле этого слова. И за это он должен был заплатить. Обязан был заплатить.

— Опусти меч и становись на мою сторону! — внезапно предложил Тульский, резко меняя тактику. — Забудь о Святе и Юрии! Они мертвы, и их не вернуть! Но мы живы! Вместе мы одолеем апостольников — их Крепости падут одна за другой, как костяшки домино, и мы выиграем Игры! Выиграем как минимум с десятком рун на запястьях! Представляешь, Псковский? Десять рун! Может, двенадцать! Ты станешь легендой! Легендой, о которой будут слагать песни века спустя! Легендой, которую будут помнить тысячу лет!

Я бы мог поверить ему. Мог бы, если бы не почувствовал ауры приближающихся рунников. Их было несколько — трое, может четверо, я не мог определить точно на таком расстоянии. Они бежали к поляне, пробиваясь через лесную чащу. Подмога Тульскому была уже близка, оставалась всего пара минут до их появления, и он тянул время, пытаясь задержать меня разговорами, чтобы убить вместе с командирами, с гарантией сохранив собственную драгоценную жизнь.

— Ты снова лжешь, Тульский! — сказал я, подходя ближе, прихрамывая на раненую ногу. Меч в моей руке дрожал от напряжения, но хватка оставалась твердой, несмотря на скользкую от крови рукоять. — Ты не можешь не лгать! Это в твоей проклятой природе! Это единственное, что ты умеешь делать хорошо!

А я затем атаковал, выплеснув почти все запасы оставшейся Рунной Силы, не экономя, не думая о последствиях. Мир замедлился до предела, превратившись в серию застывших картинок.

Мой меч превратился в золотой вихрь, непрерывно меняющий траекторию. Я атаковал Тульского со всех сторон одновременно — сверху, снизу, сбоку, наискосок, по диагонали. Использовал скачки в пространстве, появляясь то справа, то слева, то спереди, то сзади, не давая ему времени на передышку, на нормальный блок, на контратаку. Это был безумный танец смерти, и я был его ведущим.

Тульский защищался из последних сил. Его меч мелькал с невероятной скоростью, отбивая удар за ударом, но он начал сдавать. Его движения замедлялись с каждой секундой, реакция становилась все хуже и хуже. Он устал. Устал смертельно. Мы оба устали до предела, но я был злее, был одержим жаждой мести, которая придавала мне силы.

Мой клинок прошел по его груди, разрезая кожу и мышцы. Неглубоко, но достаточно болезненно, чтобы он застонал, и этот стон был похож на рычание раненого зверя. Я развернулся, используя импульс, атаковал снова — удар в плечо, который он заблокировал на автомате, но я тут же изменил траекторию и прошелся лезвием по его предплечью, разрубая мышцы и сухожилия.

Кровь брызнула мощным фонтаном, окрасив траву алым, окропив мое лицо теплыми каплями. Тульский пошатнулся, едва удерживая меч в ослабевших, онемевших пальцах. Я видел в его лихорадочно блестящих глазах осознание приближающегося конца, и это наполняло меня диким, первобытным торжеством. Еще немного, еще один-два удара, и он умрет. Умрет, как умерли мои друзья — захлебываясь собственной горячей кровью, осознавая, что смерть пришла за ним.

Я совершил ошибку, упиваясь торжеством будущей победы. Позволил себе на долю секунды насладиться моментом близкого триумфа, в предвкушении близкой смерти врага. И заплатил за эту самоуверенность высокую цену.

Тульский сделал отчаянный выпад — провел отчаянную атаку загнанного в угол хищника, у которого не осталось выбора. Его меч пронзил мою ослабевшую защиту и вошел в грудь, пробив мышцы и царапнув ребра. Боль была такой чудовищной, такой всепоглощающей и яркой, что я закричал во весь голос.

Тульский стоял в трех шагах от меня, тяжело дыша, опираясь на меч как на посох. Он не мог меня добить — у него просто не осталось физических сил на финальный удар. Мы оба балансировали на грани потери сознания, оба истекали кровью, оба были на пределе возможностей рунников нашего ранга.

Я сделал последнее усилие, собрал жалкие остатки рунной силы, которые еще теплились в истощенном теле, и атаковал — один финальный удар, в который вложил абсолютно все, что осталось от моих сил. Мой меч прошел по бедру Тульского, глубоко врезавшись в мышцы и разрубив их до кости.

Ярослав взревел от нестерпимой боли и рухнул на землю, схватившись за рану обеими руками. Он пытался зажать артерию пальцами, но кровь продолжала сочиться между ними, капая на измятую траву.

Тульский лежал на земле в луже собственной крови, но сдаваться не собирался. Он медленно, с мучительным, видимым усилием поднялся на локти, поднял окровавленный меч и выставил его перед собой. Встал в глухую оборону, готовый к последнему бою. В его запавших глазах все еще горело пламя — не жизни, но ненависти. Чистой, кристальной ненависти ко мне, к ситуации, к миру, который довел его до такого жалкого состояния.

Кадеты приближалась стремительно. Я чувствовал их ауры все отчетливее с каждой секундой — трое, определенно трое рунников, бегущих на звуки нашего боя. Еще минута, и они будут здесь, на поляне. И тогда мне конец. Троих в моем состоянии я не одолею. Даже одного, пожалуй, не одолею.

Я отступил на шаг, качаясь из стороны в сторону. Два шага. Три шага. Каждое движение давалось с невероятным усилием, каждый шаг отдавался пронзительной болью во всем израненном теле. Я должен был уйти. Должен был выжить любой ценой, чтобы вернуться. Чтобы закончить начатое. Чтобы убить Тульского в следующий раз.

— Я убью тебя, Тульский! — с ненавистью произнес я, глядя на врага, истекающего кровью. — Убью! Клянусь кровью моих братьев! Клянусь их светлой памятью! Ты умрешь от моей руки, слышишь⁈

И ушел в лес скачками, используя остатки рунной силы, самые последние крохи, которые еще оставались в истощенном, изможденном теле.

Рана на груди горела адским огнем, нога отказывалась нормально функционировать, левая рука висела безжизненной плетью.

Но мне нельзя было умирать. Не сейчас. Не в момент, когда у меня появилась еще одна цель. Теперь их стало две — князь Псковский и Ярослав Тульский. И я обязательно доживу до дня, когда они падут от моей руки. Любой ценой. Какой бы высокой она ни была.