Игры Ариев. Книга четвертая

Глава 4 Кровавые итоги

Погребальный костер ярко полыхал на площади перед главной башней Крепости, и казалось, что его языки пламени достают до самых звезд. Огненные языки пламени извивались в ночном воздухе, поднимаясь все выше и выше, словно стремились прожечь дыру в фиолетово-черном бархате неба. Треск горящих поленьев смешивался с глухими хлопками — это лопались от жара кости, превращаясь в прах вместе с плотью тех, кто еще вчера дышал, смеялся и мечтал о будущем.

Полторы сотни тел. Полторы сотни молодых жизней, оборванных за одну кошмарную ночь. Я стоял среди выживших и пытался осмыслить эту цифру. Еще два дня назад эти парни и девушки шли рядом со мной по лесным тропам, делили скудный паек у костра, шутили, громко смеялись и занимались любовью в ночном лесу. А теперь от них остался только пепел и дым, поднимающийся к равнодушным звездам.

Площадь перед башней была заполнена выжившими кадетами. Мы стояли тесно, плечом к плечу, словно инстинктивно искали защиты друг у друга. Из трехсот человек, встретивших Прорыв с оружием в руках, в живых осталось чуть больше половины. Остальные догорали в этом чудовищном костре, а их души, уже начали свой путь в невидимые живым чертоги Единого.

Слева от меня стоял Свят. Через нашу связь я чувствовал бурю эмоций, бушующую в его душе — это было похоже на прикосновение к оголенному нерву. Злость, горячая и едкая, как кислота, переполняла его до краев. Он был в ярости на наставников, которые спокойно наблюдали из своей башни, как мы умирали во время битвы с Тварями.

— Сволочи, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, не отрывая взгляда от опустевшего возвышения, где должны были появиться наставники. — Трусливые крысы! Сидели в своей проклятой башне, пока мы захлебывались кровью! Пока Мила кричала от боли, пока Грек держал кишки руками, пока…

Его голос сорвался, и я положил руку ему на плечо, транслируя через прикосновение волну успокоения. Не сейчас, передал я мысленно. Не здесь. Не время.

Ростовский стоял справа от меня. Он излучал ледяное спокойствие, граничащее с абсолютным безразличием. Но я знал его достаточно хорошо, чтобы понимать — это не равнодушие, а железный самоконтроль, выкованный годами жесткого воспитания в доме отчима.

Он смотрел на погребальный костер отстраненно, практически без эмоций. Ростовский понимал то, что отказывался принимать вспыльчивый Свят — кадеты все равно погибли бы в таком же количестве, если не в сражении с Тварями, то во время финального отбора. Прорыв лишь ускорил неизбежное.

— По крайней мере, это было честно, — негромко произнес Юрий, словно читая мои мысли. — Они погибли в бою, с оружием в руках, защищая товарищей. Это лучше, чем быть зарезанным на арене ими же из-за удовой Руны на запястье.

Я кивнул, разделяя его хладнокровный прагматизм. За месяцы Игр я научился принимать смерть как неотъемлемую часть нашего существования, как восход солнца или смену времен года. Неизбежную, неумолимую, беспристрастную.

Игры меняли меня, день за днем, смерть за смертью, превращая в того, кем я поклялся никогда не стать. В подобие моего биологического отца — князя Псковского. Постепенно, незаметно для самого себя, я становился настоящим апостольным князем — не по крови, которая текла в моих венах, а по духу. Жестоким, расчетливым, способным переступать через трупы ради достижения цели.

Это превращение было очевидным, но больше не пугало. Я воспринимал свою трансформацию как нечто неизбежное, как линьку змеи, сбрасывающей старую кожу. Возможно, потому что уже дважды оказывался в шаге от смерти и знал — рано или поздно удача отвернется от меня. И тогда мое тело будет гореть в таком же костре, а кто-то другой будет стоять и равнодушно наблюдать за алыми языками пламени.

Тяжелый скрип массивных дверей главной башни разорвал тишину. Створки распахнулись медленно, театрально, словно открывая занавес перед последним актом трагедии. Из темного проема появились фигуры наставников — двенадцать воинов в потертых кожаных доспехах, на чьих запястьях мерцали десятки рун. Каждый из них был живой легендой, прошедшей через Игры, выжившей в бесчисленных сражениях, поднявшейся к вершинам Рунной силы по лестнице из трупов.

Они двигались размеренно, с достоинством тех, кому нечего стыдиться и некого бояться. Их лица были непроницаемыми масками, отточенными годами наблюдения за чужими смертями. Возглавлял процессию воевода Ладожский — высокий, широкоплечий, с прямой осанкой и суровым, изуродованным шрамом лицом.

Процессия поднялась на возвышение. Наставники выстроились полукругом за спиной воеводы. Гдовский стоял третьим слева — огромный, словно медведь, с непроницаемым выражением лица. Но я заметил, как его взгляд скользнул по нашей поредевшей команде, и на мгновение в глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. Или мне просто хотелось это увидеть.

Остальные сохраняли на лицах выражения абсолютного безразличия. Они уже видели сотни костров, тысячи опустошенных лиц, и давно перестали испытывать что-то, кроме профессионального интереса.

Ладожский окинул площадь тяжелым взглядом, медленно поворачивая голову слева направо, словно пересчитывая выживших. В отсветах погребального костра его лицо казалось отлитым из красной бронзы — неподвижное и суровое, лишенное даже намека на человеческие эмоции. Он поднял правую руку, и на площади воцарилась абсолютная тишина.

— Кадеты Российской Империи! — голос воеводы, усиленный рунной магией, прогремел над площадью, эхом отражаясь от древних стен. — Вчерашний Прорыв стал неожиданностью для всех нас. Здесь, на Полигоне, отгороженном от остального мира защитными барьерами, это крайне редкое явление. За последние пятьдесят лет подобное случалось лишь трижды!

Он сделал выверенную паузу, позволяя словам осесть в наших умах. Прорыв на защищенной территории был почти невозможен. И все же он произошел. Именно с нами, именно сейчас. Совпадение? Или чей-то злой умысел? Этот же вопрос читался в глазах других кадетов.

— Я вижу ваши взгляды! — продолжил воевода, и его голос приобрел металлические нотки. — Вижу едва сдерживаемую ярость в ваших глазах! Вы смотрите на нас и думаете — почему? Почему мы не пришли на помощь? Почему не встали рядом с вами плечом к плечу? Почему позволили вам истекать кровью, пока сами наблюдали из безопасности башни?

По рядам выживших прокатился глухой ропот — шелест десятков голосов, сливающихся в единый недовольный гул. Кто-то не сдержал проклятия, прозвучавшего особенно громко в наступившей тишине. Кто-то сплюнул на камни — жест презрения, граничащий с вызовом. Свят рядом со мной буквально вибрировал от едва сдерживаемой ярости, и я чувствовал через нашу связь, как он борется с желанием выкрикнуть все, что думает об этих «наблюдателях».

— Мы не вмешались сознательно! — Ладожский повысил голос, и его слова обрушились на нас как удары молота. — Не из жестокости, не из безразличия, не из трусости! Мы не вмешались, потому что это был ваш экзамен! Ваше испытание! После окончания Игр, в реальной жизни, когда Прорыв откроется в вашем городе или деревне, дюжина десятирунников не материализуется у вас за спинами! Сражаться придется самим! Защищать своих близких придется самим! Умирать, если потребуется, придется тоже самим!

Логика была железной, неопровержимой, но от этого не становилось легче. Полторы сотни трупов в погребальном костре казались слишком высокой ценой за урок самостоятельности. Слишком много крови за одну ночь. Слишком много оборванных жизней за право называться рунными воинами.

— Прорыв, который вы встретили, был достаточно мощным, — продолжил воевода, и впервые в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение? — Вторая категория, близкая к третьей. С таким не каждый гарнизон справится, даже имея в своих рядах опытных воинов. Но вам это удалось!

Он обвел нас взглядом, и мне показалось, что на мгновение в его глазах мелькнула искренняя гордость. Но это длилось лишь секунду — маска беспристрастности тут же вернулась на место.

— Вы выстояли и закрыли его! — тон Ладожского стал торжественным, почти пафосным. — Да, ценой крови! Да, ценой многих жизней! Да, ценой той ярости, которая сейчас разъедает ваши души подобно кислоте! Но вы справились! Вы доказали, что достойны называться ариями! Достойны носить руны на запястьях!

Красивые слова, красивые и справедливые, но они звучали фальшиво на фоне полыхающего костра. Какая гордость может быть в том, что мы выжили, а наши товарищи — нет? Какая честь в том, что мы стоим здесь, а они горят?

— Большинство из вас показали себя настоящими героями! — воевода продолжал свою речь, повышая голос с каждой фразой. — И те, кто сейчас стоят передо мной — окровавленные, но не сломленные! И те, кто горят в очищающем пламени у меня за спиной! Я воздаю почести вам всем — и живым, и мертвым! Вы с честью прошли испытание, которое сломало бы многих!

Ладожский поднял правую руку, приложил ее к груди и склонил голову — жест наших предков, которым арии воздавали дань павших героев. Это был жест, исполненный торжественности и уважения. Наставники за его спиной повторили движение с идеальной синхронностью.

Мы ответили тем же — сотни рук поднялись к груди, сотни голов склонились в молчаливой почести товарищам. Момент был одновременно торжественным и бесконечно горьким. Признание нашего мужества не вернет мертвых, не исцелит раны, не сотрет из памяти кошмары прошедшей ночи. Не заставит забыть предсмертные крики, не смоет с рук кровь друзей.

— В виду наступления чрезвычайных обстоятельств, — воевода выпрямился, и его голос снова стал деловым, лишенным эмоций, — мы с наставниками приняли нестандартное решение. Решение, которое нарушает вековые традиции, но продиктовано необходимостью.

Он сделал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Первый этап Ежегодных Императорских Игр для ваших команд завершается досрочно! — объявил Ладожский.

Площадь наполнилась гулом голосов. Досрочно? Без финального отбора? Это было неслыханно, это противоречило всем правилам, всем традициям, установленным веками!

— Сражений на аренах не будет! — воевода повысил тон, перекрывая нарастающий шум. — Отбора — тоже! Все, кто пережил Прорыв, кто стоит сейчас на этой площади, автоматически переходят на второй этап!

Я почувствовал через связь волну облегчения от Свята и Юрия. Нам не придется рисковать, сражаясь одновременно с разными соперниками и путаясь в движениях из-за кровной связи. Не придется сражаться с товарищами по команде за право идти дальше. Не придется смотреть в глаза тем, с кем делили кров и хлеб, зная, что через минуту один из нас будет мертв. Прорыв сделал за нас грязную работу, отсеяв слабых самым жестоким, но честным образом.

— Второй этап Игр начнется завтра с первыми лучами рассвета! — подытожил воевода. — Вы будете предоставлены сами себе! Никаких наставников за спиной! Никаких правил, ограничивающих ваши действия! Никаких запретов на методы достижения цели! Только вы и еще одиннадцать объединенных команд в других Крепостях!

Он замолчал и оглядел нас еще раз.

— Ваша главная задача предельно проста — выжить! — голос Ладожского стал жестким как сталь. — Второй этап продлится девять месяцев. Девять месяцев борьбы, крови и предательств. Либо он завершится досрочно — если кто-то окажется достаточно сильным, хитрым или удачливым, чтобы объединить под своим началом кадетов всех двенадцати Крепостей!

Девять месяцев. Три четверти года в постоянной борьбе за выживание, в ожидании ножа в спину, в страхе перед ядом в пище. И это в лучшем случае. В худшем — кто-то окажется достаточно могущественным, чтобы сломить сопротивление остальных и захватить абсолютную власть.

— Как вы добьетесь победы — ваше дело! — воевода развел руками, словно умывая их от нашей дальнейшей судьбы. — Война, дипломатия, предательство, союзы, обман, подкуп — все средства хороши! Единственное ограничение — вы не можете покинуть территорию Полигона. Все остальное — на ваше усмотрение!

Какая ирония — свобода действий в клетке. Мы можем делать что угодно, но не можем уйти. Можем убивать друг друга любыми способами, но не можем спастись бегством.

— Помните одно! — воевода повысил голос до крика. — Основной закон Игр остается в силе! Все, что случилось на Играх, остается на Играх! Никакой мести за пределами Полигона! Никаких претензий к семьям погибших! Но я призываю вас помнить и другое — помнить, кто вы есть! Помнить, что такое честь ария! Честь Рода! Честь Империи, которой вы служите!

Пустые слова о чести звучали особенно цинично на фоне полыхающего погребального костра. Какая может быть честь в тотальной резне? Какое благородство в убийстве товарищей? Какая слава в том, чтобы выжить, пройдя по трупам?

— У вас есть ровно час! — объявил Ладожский, понижая голос. — Час, чтобы попрощаться с наставниками, получить последние наставления и задать вопросы! После этого вы войдете во внутренний двор Крепости, и второй этап официально начнется! Используйте это время с умом — это последний шанс получить совет от тех, кто прошел этот путь до вас!

Воевода снова окинул нас взглядом — долгим, оценивающим, словно прикидывал, кто из нас доживет до конца.

— Удачи вам, ребята! — произнес он с неожиданной теплотой в голосе. — Я не говорю «прощайте» — я говорю «до свидания»!

Воевода развернулся и направился к башне размеренным шагом человека, выполнившего свой долг. Наставники спустились с возвышения и разошлись по площади, каждый направляясь к остаткам своей команды. Кадеты начали стягиваться к ним небольшими группами — последний сбор, последние слова, последний шанс услышать что-то важное.

Мы подошли к Гдовскому — жалкие остатки некогда многочисленной седьмой команды. Из восьмидесяти человек, начавших Игры три месяца назад, осталось меньше двадцати.

— Что ж, — начал Гдовский, и его голос звучал глухо, устало. — Поздравляю, что дожили до этого дня. Вас намного больше, чем я ожидал увидеть после Прорыва!

— Вы могли помочь! — выпалил Свят, сделав шаг вперед. Его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Могли спасти десятки жизней! Почему вы просто смотрели, как мы умираем⁈

Гдовский посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, в котором читалось странное сочетание жалости и понимания. Он молчал несколько секунд, подбирая и взвешивал слова ответа.

— Потому что это ваша война, парень, — наконец ответил он. — Ваша, а не наша. Мы уже прошли свой путь, пролили свою кровь, похоронили своих друзей. Мы заплатили свою цену. Теперь ваша очередь. Жестоко? Безусловно. Несправедливо? Возможно. Бесчеловечно? Определенно. Но таковы правила, и они не менялись веками.

Он говорил спокойно, без оправданий, без попыток смягчить правду. И в этом спокойствии было больше честности, чем во всех пафосных речах воеводы.

— На втором этапе вам придется совсем туго, — продолжил Гдовский, обводя нас мрачным взглядом. — То, что вы пережили до сих пор — детские игры по сравнению с тем, что вас ждет. Никаких ограничений означает именно это — абсолютно никаких. Убийства во сне, яд в пище, нож в спину от того, кому доверял больше всего — все это станет вашей новой реальностью. Доверяйте только тем, кому действительно можете доверять, и помните — даже самые крепкие союзы рушатся, когда речь заходит о выживании!

Он говорил еще несколько минут — давал практические советы, предупреждал об опасностях, напоминал о важных деталях. Но я слушал вполуха, мой взгляд блуждал по площади, выискивая любимое лицо.

Лада стояла с остатками пятой команды в дальнем углу площади. Даже на расстоянии я видел, как она покачивается от усталости — целительская руна выжгла из нее почти все силы за последние сутки. Ее светлые волосы, обычно аккуратно заплетенные, висели спутанными прядями. На бледном лице выделялись темные круги под глазами. Но она продолжала стоять, упрямо расправив узкие плечи, не позволяя себе показать слабость.

Наши взгляды встретились, и она едва заметно улыбнулась — мы оба выжили, мы оба здесь, и пока этого достаточно. В ее глазах я прочитал то же, что чувствовал сам — усталость, боль и облегчение. Мы пережили еще одну ночь, украли у смерти еще один день.

Тульский уже собирал вокруг себя командиров уцелевших команд. После Прорыва его авторитет сильно укрепился — он единственный взял на себя ответственность за выживших, организовал оборону, распределил припасы, навел хоть какой-то порядок. Кадеты видели в нем лидера и были готовы следовать за ним.

— Запомните главное, — Гдовский завершал свою речь. — На втором этапе выживают не самые сильные. И даже не самые хитрые. Выживают самые гибкие — те, кто может адаптироваться к любой ситуации, менять союзы, предавать и прощать предательства. Будьте водой, а не камнем!

Философия выживания любой ценой. Мы все понимали, что стоит за этими словами — откажитесь от принципов, забудьте о чести, делайте что угодно, лишь бы прожить еще один день.

— Это все, что я могу вам сказать, — Гдовский развел руками. — Вы достойно прошли первый этап. Надеюсь, хотя бы некоторые из вас доживут до конца…

Он говорил искренне, я чувствовал это. За маской сурового наставника скрывался человек, привыкший к бесконечной череде смертей, но все еще способный на сочувствие.

— Удачи вам, — закончил он. — И постарайтесь не убить друг друга слишком быстро. Дайте другим командам шанс проявить себя!

Мы попрощались с теперь уже бывшим наставником и двинулись к воротам, ведущим во внутреннюю часть Крепости, но Гдовский окликнул меня:

— Подожди, Олег! На два слова!

Я остановился и обернулся. Свят и Юрий вопросительно посмотрели на меня, но я махнул им рукой.

— Идите, я догоню.

Они переглянулись, явно не желая оставлять меня одного, но все же ушли.

Наставник подошел ко мне неспешным шагом, словно обдумывая каждое слово, которое собирался произнести. В ярком свете догорающего погребального костра он выглядел намного старше своих лет — усталым человеком, который видел слишком много и смертельно устал от увиденного.

— Я не могу рассказать тебе о том, что конкретно ждет на втором этапе Игр, — начал он, остановившись в паре шагов от меня. — Правила запрещают. Но я хочу предупредить о том, что будет после. После того, как Игры закончатся. Если ты доживешь до конца.

Он замолчал и посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде читалось что-то, чего я раньше не замечал — искренняя забота и почти отеческая тревога.

— Послушай меня внимательно, парень, — продолжил он, понизив голос. — Игры Ариев не заканчиваются никогда. Никогда, понимаешь? Они продолжаются до самой смерти. Изменится лишь поле битвы — на смену Полигону придет вся огромная Империя. И поверь мне, здесь, несмотря на реки крови и чудовищную жестокость, все гораздо честнее и чище, чем там, во взрослой жизни.

Я не перебивал, позволяя ему выговориться. В словах Гдовского звучала горечь личного опыта — он прошел этот путь и знал, о чем говорит.

— Главное заблуждение выживших — думать, что после Игр начнется новая жизнь, — продолжал наставник. — Что можно будет забыть все, что здесь произошло, начать с чистого листа. Это ложь. Никто ничего не забудет. Каждый род ведет точный счет — кто из их детей погиб, от чьей руки, при каких обстоятельствах. Записывают имена, запоминают лица, передают эту информацию из поколения в поколение.

Он кивнул на мое запястье, где мерцали золотом шесть рун.

— Чем выше ты поднялся по рунной лестнице, тем больше у тебя врагов. Шесть рун — это чьи-то смерти. Родственники, жаждущих мести. Они будут терпеливо ждать. Годы, десятилетия, но рано или поздно наступит момент, когда ты расслабишься, ослабишь бдительность. И тогда придет расплата.

Гдовский обрисовал мрачную перспективу, но я не удивился. Князь Псковский преподал мне хороший урок — уничтожил весь мой род за старые обиды.

— Но есть и другая сторона медали, — бывший наставник слегка улыбнулся. — Именно здесь, в горниле Игр, формируются самые прочные союзы. Дружба, закаленная совместно пролитой кровью, крепче любых династических альянсов. Братство воинов, прошедших через ад плечом к плечу — это сила, способная изменить судьбу Империи.

Он сделал паузу, глядя на погребальный костер.

— И еще одно, — Гдовский понизил голос почти до шепота. — Некоторые находят здесь любовь. Настоящую, а не салонные интрижки или династические браки. Любовь, рожденную на грани жизни и смерти, когда души обнажены, а чувства обострены до предела. Такая любовь случается раз в жизни, и ее не заменит ничто. Береги свою девушку, Олег. Я видел, как вы смотрите друг на друга. Это редкий дар — найти того, ради кого стоит жить, а не просто выживать!

Наставник подошел ближе на шаг и крепко сжал мое плечо.

— Все узлы, завязанные здесь, придется распутывать потом, — закончил он. — Долги чести, кровная месть, невыполненные обещания — все это последует за тобой в большую жизнь. И поверь, там, среди дворцовых интриг и политических игр, разрешать эти вопросы будет намного сложнее и опаснее. Здесь хотя бы все прозрачно — меч в руке, враг напротив. Там тебя будут убивать, улыбаясь, отпуская комплименты и заключая в дружеские обнимая.

— Почему вы это делаете? — спросил я прямо. — Почему заботитесь обо мне? Долг перед князем Псковским давно выплачен. Вы спасли меня от гибели в первые дни, обучили, дали шанс. Чего еще вы хотите? Чтобы я чувствовал себя обязанным вам?

Гдовский долго молчал, глядя мне в глаза. Потом горько усмехнулся.

— Потому что ты — редкость, парень. Потенциальный двадцатирунник, сохраняющий человечность. Таких очень мало. Большинство теряют последние остатки человечности уже к пятой руне. Становятся равнодушными машинами для убийства, сгустками чистой силы, неспособными на простые человеческие чувства. Как Юрий Ростовский, например.

В его словах звучала искренняя забота, что немало меня удивило.

— Не потеряй себя, Олег. Ни на Играх, ни после. Помни — истинная сила не только в количестве Рун на запястье. Это способность оставаться человеком, когда весь мир пытается превратить тебя в чудовище. Способность делать выбор не только умом, но и сердцем. Способность любить, когда проще ненавидеть.

Гдовский поднял руку и взъерошил мои незаплетенные в косу волосы — жест неожиданно теплый и человечный для сурового наставника. Потом развернулся и пошел прочь, но через несколько шагов остановился.

— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь. — В старые времена арии, которым опротивела кровавая бойня среди себе подобных, уходили в монастыри Единого. Искали покоя, искупления, смысла в служении высшему Богу. Времена изменились — монастырей почти не осталось, вера ослабла. Сейчас становятся священниками. Но есть другой путь для тех, кто устал от бессмысленной резни.

Он обернулся и посмотрел на меня с грустной улыбкой.

— Можно стать наставником на Играх. Нужен лишь десятый ранг и рекомендация действующего наставника. Я составлю тебе протекцию, и ее приобщат к твоему личному делу. Каждый арий, даже Император имеет право уйти в священники и наставники на Играх, обретя неприкосновенность. И никто ни в праве им это запретить. Имей это в виду. Если выживешь, конечно…

— Благодарю за предложение, — ответил я. — Поразмыслю он нем, если выживу!

Гдовский кивнул и зашагал прочь размеренным шагом человека, выполнившего свой долг. Я долго смотрел на его удаляющуюся фигуру, пока она не скрылась за внешними воротами Крепости.

Последний из наставников покинул площадь. Погребальный костер догорал, превращаясь в груду тлеющих углей. Пепел поднимался в ночное небо и опадал серым снегом, медленно оседая на древние камни. Первый этап Игр Ариев завершился.

Я развернулся и посмотрел на открытые врата, ведущие во внутреннюю часть Крепости — туда, куда ни один из нас еще не ступал. За ними меня ждала неизвестность. Неизвестность, по сравнению с которой уже пережитый ад покажется детской игрой.